Случайная истина

На кухне пахло свежесваренным кофе и печеньем — Виола как раз доставала из духовки очередную порцию.

— Лия? Почему ты не в комнате с подругой? — спросила она, заметив меня в дверном проёме.

— Она позвонила Лукасу и болтает с ним. Эми сидит с ней, кушает пиццу… А мне скучно, — призналась я, присаживаясь за стол.

Виолетта улыбнулась, пододвигая ко мне тарелку с тёплым печеньем:

— Давай поговорим. Как у тебя дела с Эльмаром?

— В смысле, как дела? Он мой брат… Да и вообще, я ещё маленькая, — вздрогнула я, чувствуя, как щёки начинают гореть.

Виолетта покачала головой:

— Я не про родство. Я про то, что ты к нему чувствуешь.

Брат был в моих мыслях каждую минуту. Я хотела увидеть его, поговорить с ним, но… Всё равно не смогла бы поговорить по душам сейчас. Возможно, когда вырасту, смогу быть откровеннее с ним.

— Нет, я имею в виду… Может, он тебе уже не так интересен? Я, конечно, не знаю, со скольких лет он тебе нравился, но с тех пор, как вы приехали сюда, прошло уже пять лет. Ты всё ещё думаешь, что тебе нравится Эльмар? — мягко спросила Виолетта.

Я задумалась. Вспомнила, как в пять лет впервые почувствовала это странное тепло, когда он брал меня на руки и кружил по комнате. Как в шесть пряталась за диваном, чтобы он меня искал. Как в восемь краснела, если он говорил мне «молодец». Я начала чувствовать себя лучше в его присутствии, когда мне было пять. И с тех пор ничего не изменилось.

Я молчала, разглядывая печенье в руках. Почему‑то стало неловко, будто я раскрыла какую‑то тайну, которую должна была хранить.

— Ты знаешь, — продолжила Виолетта мягче, — чувства — это не плохо. Даже если они кажутся странными. Главное — не позволяй им управлять тобой.

Я подняла глаза:

— А как понять, когда они управляют?

— Когда ты перестаёшь думать о себе, — просто ответила она. — Когда забываешь, что ты — это ты, а не «та, которая любит Эльмара».

Я задумалась. Слова Виолы звучали так просто, но в то же время казались невероятно глубокими.

— Я… я поняла, — соврала я, потому что на самом деле не до конца поняла, что это означает.

— Вот и хорошо. А теперь иди к Эми и Лэнси.

Я встала и направилась в комнату. На душе стало легче, будто Виолетта сняла с меня какой‑то невидимый груз.

Когда я вернулась в комнату, Лэнси как раз заканчивала разговор.

— Он сказал, что завтра принесёт мне конфету, — восторженно сообщила она, отключая телефон.

— Конфета. Вот это подарок, — фыркнула Эми, но в её голосе не было настоящей насмешки.

Я улыбнулась.

***

Когда на экране телефона вспыхнули цифры 17:24, Лэнси резко выпрямилась:

— Ой! Я должна быть дома в семь!

Она вскочила, начала суетливо собирать рюкзак, попутно пытаясь запихнуть туда недоеденный кусок пиццы.

— Спасибо за пиццу и за то, что дала позвонить! — выкрикнула она уже из прихожей.

Я махнула рукой, закрыла за ней дверь и тут же вспомнила: мама. Обещание сделать уроки и уборку повисло над головой, как грозовая туча.

Я метнулась к столу, вывалила из рюкзака тетради и учебники. Первым — математика. Открыла учебник, уставилась на примеры. Мозг сопротивлялся: после весёлого дня задачи казались чужими и враждебными.

Сосредоточься!

Взяла карандаш, провела линию под условием задачи. Цифры постепенно складывались в схемы, знаки превращались в логичные шаги. Я писала быстро, почти не разбирая собственных каракулей, но с каждым решённым примером уверенность росла.

— Так, дальше английский, — пробормотала я, перелистывая страницы учебника.

Я любила язык, особенно когда не надо было зубрить правила. Слова текли плавно, складывались в предложения, а предложения — в целые абзацы.

Последний предмет — окружающий мир. Пара абзацев о круговороте воды в природе — и я с облегчением захлопнула тетрадь. Взгляд метнулся к часам: 18:12.

— Уф, успела! — выдохнула я и подскочила со стула, чувствуя прилив сил.

Веник ждал в углу, как верный солдат, готовый к бою. Я схватила его и начала методично прочёсывать полы. Движения были резкими, почти агрессивными — так я выплескивала накопившееся напряжение, превращая его в энергию уборки.

Веник скользил по деревянным доскам, собирая крошки от печенья, пушинки и потерянные Эми заколки. Я прошла по всем комнатам, не пропуская ни одного угла. Под диваном обнаружился забытый носок — я швырнула его в корзину для белья с чувством выполненного долга.

— Эми! — крикнула я в сторону кухни. — Можешь помыть посуду? Я потом полы помою!

Из‑за двери донеслось недовольное:

— Ладно… Но только если вы потом мне поможете с математикой.

— Договорились! — ответила я, уже наливая воду в ведро. Запах моющего средства ударил в нос, когда я растворила средство в воде. Половую тряпку окунула, отжала — она стала тяжёлой и послушной в руках.

Сначала — гостиная. Я двигалась по спирали, от центра к стенам, тщательно протирая каждый сантиметр. Пол блестел, отражая свет лампы, а я мысленно хвалила себя за аккуратность.

Кухня — следующий этап. Здесь я работала с особым рвением: губка шипела, вода пенилась, и вот уже столешница сияла, как новая. Я набросилась на неё с энтузиазмом детектива, выслеживающего улики, — ни одна капля соуса, ни одна крошка не ускользнули от моего внимания.

Ванная — последний рубеж. Здесь я замедлила темп, сосредоточившись на деталях: тщательно вытирала кафель, зеркало, раковину. Каждое движение было выверено, каждое пятно — уничтожено. Когда закончила, отступила на шаг и оценила результат: полы блестят, воздух пахнет свежестью, а в доме царит порядок — такой, что даже дядя Ариф не придерётся.

— Готово! — объявила я, ставя ведро в угол и снимая резиновые перчатки.

Эми, заглянувшая из кухни с мокрой тарелкой в руках, хмыкнула:

— Неплохо.

Сняла перчатки, вытерла руки и ещё раз взглянула на часы. 18:57. Я очень быстро справилась с уборкой и помогла сестре — какая я всё‑таки молодец!

***

Мы с Эми и бабушкой мирно раскладывали карты, готовясь сыграть партию в «Дурака», когда в гостиную ворвалась мама. Её лицо было непривычно жёстким, глаза горели недобрым огнём, а губы сжались в тонкую линию.

— Эми, мама, — резко бросила она, — идите на кухню. Сейчас же.

Бабушка молча поднялась, поправив вязаные рукава кофты. Эми испуганно взглянула на меня, её глаза расширились от тревоги, и последовала за ней. Я осталась одна напротив мамы, и сердце ухнуло куда‑то в пятки, будто сорвалось с обрыва.

Дверь в комнату закрылась с глухим щелчком. Дядя, до этого молча стоявший в тени у стены, сделал шаг вперёд. Его тень скользнула по полу, словно предупреждая об опасности. Я инстинктивно отодвинулась к окну, чувствуя, как подкашиваются ноги, а ладони становятся влажными от пота.

Мама скрестила руки на груди, её поза была жёсткой, непреклонной:

— Ты сама скажешь или мне?

Я молчала, не понимая, о чём речь. Что я сделала? Что могло вызвать такую реакцию?

— Почему у тебя на телефоне номер какого‑то Лукаса?! — её голос взлетел на октаву выше, эхом отдаваясь в тишине комнаты.

Ну вот же, Лэнси! Не могла бы хотя бы написать имя контакта как‑нибудь по‑другому, а не именно его имя? Да и я тоже виновата… Как я могла забыть удалить из контактов?!

Она шагнула ко мне. Я попятилась, пытаясь собраться с мыслями, но паника уже застилала разум.

— Это… это Лэнси звонила… Она просто хотела поговорить… — судорожно заговорила я, голос дрожал, слова путались.

Но мама будто не слышала. Она продолжала надвигаться, лицо её исказилось от гнева, брови сошлись на переносице, а ноздри раздувались.

— Ты что, решила стать шлюхой?! — громко выкрикнула она, дёргая меня за руку так резко, что я потеряла равновесие. — В твоём возрасте думать о мальчиках… О правилах забыла?!

Я запнулась о край ковра и упала на кровать. Мама нависла сверху, её дыхание обжигало лицо. Её пальцы впились в мои плечи с такой силой, что, казалось, вот‑вот сломают кости, а потом — внезапно, безжалостно — сомкнулись на моём горле.

Я вскрикнула, но звук тут же захлебнулся. Воздух перестал поступать. Я вцепилась в её запястья, пытаясь оторвать её руки, но она была сильнее. Её ногти впивались в кожу, оставляя следы.

— Отвечай! — её лицо было в сантиметрах от моего, глаза полыхали яростью, зрачки расширились. — Ты что, не понимаешь, как это выглядит?!

Я задыхалась. Перед глазами поплыли тёмные пятна, словно кто‑то накинул на мир чёрную вуаль. В ушах стоял оглушительный звон, заглушающий всё остальное — даже собственные мысли. Я царапала её руки, дёргалась, пыталась вдохнуть хоть каплю воздуха, но хватка только усиливалась.

Я умру… Она меня задушит.

Я знаю, что мама способна на это из‑за своего психического состояния, о котором я знала, а вот Эми ещё нет.

Мир сузился до одного ощущения — жгучей, всепоглощающей нехватки воздуха. Лёгкие горели, будто внутри развели костёр, пламя которого пожирало меня изнутри. Я уже не могла кричать, не могла шевелиться. Только смотрела в мамино лицо — искажённое, чужое, незнакомое — и понимала: это конец. Я пыталась выбраться, но у меня не выходило, потому что с каждым моим движением мама давила сильнее, будто хотела стереть меня с лица земли.

В какой‑то момент сквозь звон в ушах пробился голос дяди. Он что‑то говорил маме — твёрдо, властно, — а она отвечала, но я не могла расслышать слов, потому что уже почти ничего не видела. Мир стал серым, расплывчатым.

— Хватит! Отпусти её! — голос дяди прозвучал чётко, резко, как удар хлыста.

Хватка ослабла. Я судорожно втянула воздух — он обжёг горло, словно раскалённый металл, но я жадно хватала его, кашляя, задыхаясь, пытаясь прийти в себя. Грудь вздымалась, слёзы текли по щекам, смешиваясь с потом.

Мама отступила, тяжело дыша. Её рука дрогнула, пальцы разжались. Она смотрела на меня — на мои красные, слезящиеся глаза, на дрожащие губы, на руки, которые всё ещё слабо цеплялись за покрывало, — и, кажется, только сейчас осознала, что сделала. В её взгляде мелькнуло что‑то похожее на ужас.

— Чтобы этого больше не было, — процедила она сквозь зубы, но голос уже звучал тише, будто она сама испугалась своей ярости. — Ни звонков, ни сообщений. Ни‑че‑го.

Развернулась и вышла, хлопнув дверью так, что со стены чуть не упала картина. Дядя задержался на секунду, посмотрел на меня — в его взгляде мелькнуло что‑то похожее на сочувствие, — и последовал за ней.

Я лежала, не шевелясь. Каждая клеточка тела дрожала, словно после сильнейшего удара тока. Горло горело, каждый вдох отдавался острой болью, будто кто‑то вонзал в него иголки. Я подняла руку — пальцы были влажными от слёз, а на коже отчётливо виднелись красные следы от маминых пальцев. Осторожно коснулась шеи — там уже проступали синяки, холодные и болезненные.

Где‑то вдали слышались приглушённые голоса — бабушка и Эми, наверное, обсуждали случившееся. Но для меня время остановилось. Оно застыло, как смола, сковывая меня в этом мгновении ужаса и боли.

Я медленно села. Руки дрожали так сильно, что я едва могла их контролировать. Поднесла их к лицу — на коже остались красные следы от маминых пальцев, а на шее, наверное, уже проступали синяки. В зеркале на стене отражала меня — ту самую Алию Еникееву, которая всего час назад смеялась и радовалась, что успела сделать уроки, что помогла сестре, что день получился почти идеальным. Теперь это отражение казалось чужим: глаза опухли, волосы растрёпаны, на шее багровеют следы.

Это не я…

Это не моя жизнь. Не моя… Это чья‑то чужая история.

Но отражение в зеркале не исчезало. Оно напоминало: это реальность. И мне придётся с ней жить.

Глава 3

Шесть лет превратили нашу семейную жизнь в череду монотонных конфликтов. Мамины вспышки ярости стали привычным фоном: швабра, врезающаяся в спину, пальцы, вцепившиеся в волосы, тяжёлые ладони, бьющие по голове. Я научилась не чувствовать — просто сжиматься, закрывать лицо, молчать. Но однажды, не сдержавшись, я оттолкнула маму от себя, когда она била меня. После этого дядя Ариф стал всё больше поддерживать маму, и меня отчитывали ещё строже. Пощёчины уже не причиняли боли. Они лишь служили сигналом: «Сейчас ты должна заплакать».

Я плакала. Но не от боли. От пустоты.

Переезд к папе ничего толком не изменил. Папе было плевать на меня и Эми. Ему нужно было только, чтобы мы убирались дома, стирали его одежду и готовили еду — и всё. Мы жили в квартире рядом с дядей, но это лишь слегка смягчило обстановку: мама теперь ограничивалась пощёчинами и ледяными взглядами.

Я смотрела в зеркало и видела девушку почти восемнадцати лет. Глаза — всё те же, но в них больше не прыгали озорные искорки. Теперь там было что‑то другое: тихая, упрямая решимость.

— Сестра‑а‑а, какой вы универ выбрали? — Эми впорхнула в комнату и плюхнулась на диван рядом со мной.

Она выросла — из колючей девчонки превратилась в уверенную, яркую девушку. Её глаза горели, когда она говорила, а голос звучал твёрдо. Она не знала, что такое страх перед матерью. Или просто не позволяла ему завладеть собой.

Я улыбнулась:

— Ну, не знаю… Хочу в Китай.

Эми приподняла бровь:

— В Китай? Зачем?

— Хочу стать актрисой. Там… другая атмосфера. Другой мир. Здесь я не хочу учиться. Не хочу выбирать профессию, которую мне навязывают.

В тот миг, когда я узнала о дорамах, всё изменилось. Я начала в тайне от мамы смотреть их. Потому что там была любовь — семейная, между людьми, между героем и героиней, между родителями героини. Того, чего точно нельзя было сказать о наших родителях. Иногда я даже не понимала, почему они не разводятся, если так ненавидят друг друга. И это была не ненависть, скрывавшаяся под любовью, — это была чистая ненависть, потому что мои родители даже не могли видеть друг друга.

Эми задумалась, потом покачала головой:

— А с мамой вы говорили?

— Конечно, нет, — хмыкнула я. — Она скажет, что это глупости. Что я должна остаться здесь, закончить университет, найти «нормальную» работу.

Эми вскочила на ноги:

— Давайте поговорим с папой. А с мамой — когда она вернётся с работы, — предложила она.

Не дожидаясь моего ответа, она помчалась в родительскую спальню, где папа, развалившись на кровати, увлечённо играл в Free Fire.

— Папа! — её голос прозвучал как сигнал тревоги. — Мы с сестрой хотим с вами поговорить!

Папа оторвался от экрана и нахмурился:

— Что случилось? — недовольно произнёс он.

— Ничего плохого, — поспешила заверить я, входя следом. — Просто… у нас есть идея.

Эми, не теряя времени, выпалила:

— Сестра хочет уехать в Китай учиться на актрису!

Пауза. Папа перевёл взгляд на меня — и в нём не было даже тени сомнения. Только холодная, привычная непреклонность. Или, возможно, даже неприязнь…

— Нет, — отрезал он. — Это не обсуждается.

Я сглотнула, но попыталась:

— Пап, я серьёзно. Я хочу попробовать. Знаю, что это сложно, но…

— Сложно? — он перебил, голос стал жёстче. — Это не сложно. Это бессмысленно. Актриса? В Китае? Ты даже языка не знаешь.

— Я немного знаю и буду дальше учить… — вырвалось у меня. — Я найду подработку, буду учиться, постараюсь…

Он покачал головой:

— Ты никуда не поедешь. Точка.

— Но папа, это её мечта! — попыталась Эми.

— Мечта — это университет здесь, нормальная профессия, — он снова взял телефон. — Всё. Разговор окончен.

Мы вышли из комнаты. Эми сжала мою ладонь:

— Он просто не понял. Надо объяснить ещё раз, — сказала она.

Я покачала головой:

— Не надо. Он никогда не согласится. Даже если кто‑то умрёт — он не изменит решения.

В груди теплилась надежда — хрупкая, как пламя свечи на ветру. Но теперь она таяла, растворяясь в привычном ощущении тупика.

— Что будем делать? — тихо спросила Эми.

Я посмотрела в окно, на улицу, где люди шли по своим делам, жили своими жизнями. Где‑то там был Китай. Где‑то там была я — та, которой я могла бы стать.

— Не знаю, — ответила я. — Но я не сдамся.

Эми кивнула. В её глазах читалось: «Я с вами».

— Позвоните маме. Может, хоть она поймёт, — предложила сестра.

Я набрала мамин номер. Сердце колотилось где‑то в горле, пальцы дрожали. Гудки…

— Что? — резкий голос в трубке.

— Мам, я…

— Говори быстрее, я занята.

— Я хотела поговорить про университет… Я думаю поехать в Китай, учиться на актрису.

Тишина. Потом — взрыв:

— Что?! Ты совсем с ума сошла?! В Китай?! Да ты даже языка не знаешь!

— Я выучу, мам. Это моя мечта…

— Мечта?! — её голос взлетел на октаву выше. — Твоя мечта — закончить нормальный университет здесь! Или ты хочешь, чтобы мы все вернулись на родину и ты пошла в универ там?!

Я замерла. Возвращение на родину — это конец всему. Там не будет ни малейшей надежды на что‑то своё.

— Но мам…

— Никаких «но»! — перебила она. — Выбирай университет здесь. Иначе — собирай вещи.

— Хорошо… — прошептала я.

— Вот и отлично. И чтобы больше я не слышала про этот Китай.

Я опустила телефон. Руки дрожали. Эми молча обняла меня.

— Ну вот… — голос дрогнул. — Всё зря.

Она ничего не сказала, просто держала меня за руку.

Когда Эми ушла ужинать, я осталась одна в комнате. Слёз не было — только тяжесть в груди, будто кто‑то положил туда камень. Я легла на кровать, уткнулась лицом в подушку и просто лежала так, чувствуя, как внутри всё сжимается.

«Почему? Почему всё всегда против меня?» — крутилось в голове.

Но потом я резко села.

Нет! Если не сейчас — то в будущем. Я всё равно стану китайской актрисой.

Слёзы высохли. В голове прояснилось.

А пока… пока я поучусь здесь. На экономиста.

***

Часы показывали 22:40 — а это значит, что мама вернулась домой.

Я лежала на кровати, накрывшись одеялом с головой, притворяясь спящей. Дверь приоткрылась на пару сантиметров, мамин взгляд скользнул по комнате, задержался на силуэте под одеялом, а потом, немного подождав, она вышла.

Я не спала.

Как всегда.

Сон приходил ко мне только к двум утра. До этого — бесконечное ворочание, попытки закрыть глаза, мысли, кружащиеся в голове, будто рой разъярённых пчёл. Я принимала лекарства, которые прописал педиатр, но они не помогали. Просто оставляли послевкусие горечи во рту и лёгкую туманность в мыслях, размывающую реальность. Пить снотворное не хотелось — я боялась потерять контроль, отключиться и не услышать, если что‑то начнётся.

В шесть утра я встала. Тело ныло от недосыпа, веки казались свинцовыми, но я заставила себя подняться.

На кухне пахло кофе и тостами. Мама уже была там, сосредоточенно листала какие‑то бумаги. Рядом сидел папа — они обсуждали дело дяди, с которым мама, конечно, помогала.

Я невольно вспомнила, как раньше видела, как они мучаются с документами, чтобы получить гражданство здесь. Их усилия не пропали даром: теперь мы — вся семья со стороны мамы, я и Эми — граждане этой страны. А вот папе, сколько бы ни старались, не получалось. Да и он сам попробовал всего несколько раз и бросил.

Мама больше не хотела возиться с его документами.

Я подошла к маме. Она расположилась на стуле у стола, её пальцы быстро перебирали листы.

— Доброе утро, — поздоровалась я. — Мам… Я выбрала университет.

Папа кивнул. Это означало его утреннее приветствие — иногда он и вовсе не обращал внимания, когда мы с Эми здоровались.

— Доброе, — мама подняла взгляд. — Какой?

— Тот самый экономический, куда хотел поступить брат. Но он далеко отсюда. Мне придётся жить в общежитии.

Мама задумалась. Её брови слегка сошлись на переносице, пальцы замерли на краю листа. Я была уверена, что она откажется. Сердце застучало быстрее, ладони стали влажными.

— Хорошо, — она посмотрела на папу. — Я согласна.

Папа одобрительно хмыкнул и слегка кивнул.

Я едва сдержала улыбку.

Они согласились. Я не ожидала этого — думала, мама скажет: «Мне нужно время, чтобы подумать».

Но она согласилась!

Это не Китай. Это не актёрская карьера. Но это первый шаг. Шаг к свободе.

Мысленно я уже составляла план:

1. Продолжить учить китайский.

2. Закончить университет.

3. Найти работу.

4. Податься в Китай — даже если придётся всё бросить.

Я посмотрела в окно, наливая себе воду с семенами чиа. Солнце поднималось над домами, окрашивая небо в розовые и золотые тона. Лучи скользили по подоконнику, зажигая блики на стекле.

Всё только начинается.

***

Я аккуратно складывала вещи в чемодан. Чёрные брюки, строгие топы, рубашки — весь мой привычный арсенал одежды официально‑делового стиля. Я всегда одевалась так, выходя из дома, неважно куда: в школу, в магазин, на прогулку или на работу, когда шла помогать дяде с уборщицей. Классика придавала мне уверенности, словно броня, скрывающая уязвимость.

Мама вошла в комнату, окинула взглядом раскрытый чемодан:

— Почему ты берёшь свои старые вещи?

Именно когда начала ходить с дядей на работу, я начала худеть. Потом пыталась бегать по утрам, сидела на правильном питании — диеты я не соблюдала. Начала заниматься силовыми тренировками и в итоге сбросила 28 килограммов.

— Ничего, — я провела рукой по мягкой ткани любимой чёрной футболки. — Буду носить как оверсайз.

— Зачем? — возмутилась она. — Не надо. Ты похудела — надевай новые вещи. Вот зачем тебе эта чёрная футболка?

Я прижала футболку к груди.

— Буду надевать её на ночь. Вы ведь знаете, это моя любимая… — я запнулась, подбирая правильное слово. — Я её никогда не выброшу.

— Потому что её тебе подарил Эль? — она пристально смотрела на меня.

Я промолчала. Она угадала.

Эльмар…

Он уехал служить, когда ему исполнилось восемнадцать, — пять лет назад. Мне тогда было пятнадцать. С тех пор я его не видела. Он сам захотел уйти, и я до сих пор восхищаюсь его решимостью.

Но волнуюсь за него.

Я так по нему скучаю. Но главное — с ним всё хорошо.

Не знаю, когда мы увидимся снова, но каждый раз, когда тоска накрывает с головой, я надеваю эту футболку или просто обнимаю её.

Однажды он сам носил её, когда оставался у нас с ночёвкой. С тех пор я её не стираю — знаю, звучит странно, но я не стираю её уже вот как пять лет. В ней остался его запах — очень слабый, едва уловимый, но для меня это самое дорогое.

Мои мысли прервала Эми. Она влетела в комнату.

— Машина приехала! — выкрикнула она. — Сестра, вам уже пора.

Видимо, моя любимая сестра была рада, что я уезжаю. Я последний раз оглядела комнату, где прошла большая часть моей жизни. Каждая деталь здесь была мне знакома: царапина на шкафу, наклейка с актёром, которую я приклеила в десять лет.

— Готова? — спросила мама без улыбки.

Я закрыла чемодан и подняла его с кровати. Он оказался тяжелее, чем я ожидала, — мышцы напряглись, но я справилась.

— Да.

Мама шагнула ко мне, поправила воротник рубашки, как делала это в детстве перед школой. Её пальцы на мгновение задержались на моей шее, а потом она резко отступила.

— Смотри мне, — её голос стал жёстче. — Ни с мальчиками дружить, ни разговаривать. Иначе папа тебе голову оторвёт.

Её голос звучал строго, но в глазах мелькнуло что‑то неуловимое — то ли тревога, то ли сожаление.

Папа… Он бы и правда оторвал мне голову. И, конечно, как и остальные отцы, он не захочет нас отпускать, пока сам не выберет нам мужа. Но только если другие отцы не хотят отпускать дочерей, потому что любят их, то папа любит только свою «репутацию». Ему главное, чтобы мы ни с кем не разговаривали, а потом можно и выдать нас даже за бомжа — главное, чтобы свадьба была и всё.