Мы – Души

Моя фраза подействовала как щелчок: плечи Ириана внезапно расслабились, с них будто свалилась невидимая тяжесть. Хмурая маска спала, обнажив уязвимость, но радоваться было рано – тишина повисла плотная, неловкая. Лучше уйти. Не навязываться. Я уже мысленно переступила порог, готовая отступить под натиском разума, как вдруг Ириан – едва заметно – отодвинулся. Молчаливый жест, приглашение остаться. Главное – не выдать удивления.

Я аккуратно опустилась на холодную поверхность подоконника, сохраняя сантиметры между нами, но этого хватило, чтобы уловить его запах – свежий, с терпкими нотами бергамота и чего-то теплого, древесного, такого же сложного и магнетичного, как он сам.

В тот миг я ощущала себя не лучше подростка, тайком исследующего запретные грани мира, балансируя на острие ножа. И с тихим облегчением вспоминала, как в последний момент сменила халат на серую оверсайз-футболку и мягкие джоггеры в тон: иначе эта близость показалась бы неловкой. А может – слишком откровенной.

– И давно ты увлекаешься психологией? – я кивнула на книгу в его руках, стараясь устроиться поудобнее на широком подоконнике. Холод стекла проникал сквозь тонкую ткань, но я не сдвинулась с места. Между нами оставалось пространство, достаточное для третьего человека, и я им воспользовалась: прислонилась спиной к шероховатому внутреннему откосу, обхватила колени руками. Неловкость постепенно таяла, уступая место странному, почти гипнотическому покою. Разбираться в его причинах сейчас не хотелось – только чувствовать.

Ириан не выдал ни единым мускулом, что мой вопрос застал его врасплох, но я уловила это на каком-то незримом, подсознательном уровне. Интересно, чувствовал ли он меня так же остро?

– Около трех лет. Началось с безобидных психологических тестов, – его голос приобрёл легкую, почти неуловимую глубину. Поза стала расслабленнее: крепкая спина прижалась к холодному стеклу, голова слегка запрокинулась. Напряжение улетучилось, унося с собой ту самую колючую, невидимую стену.

Его слова вызвали у меня тихий, сдержанный смешок, но Ириана это, кажется, нисколько не смутило.

– Мне это знакомо: во время реабилитации тесты стали одним из редких развлечений, – пояснила я, делая вид, что внимательно изучаю ночной пейзаж за окном. На самом деле взгляд скользил по его чертам – осторожно, почти крадучись, рискуя разжечь в подсознании опасный огонь. Поразительно, что этот хитрец даже не пытается пускать в ход свой шарм! Серьезность шла ему куда больше, чем напускная легкость. Без привычной суровости на лице проступала мужественная, почти скульптурная привлекательность. Высокие скулы, волевой подбородок, прямой нос – идеальный сплав русской и шведской крови, что будил воображение куда сильнее, чем следовало.

Я с силой отогнала мысли о его возможных фанатках, понимая, что это не должно волновать меня ни при каких обстоятельствах. Никаких.

– Понимаю, – тихо хмыкнул Ириан и внезапно повернулся ко мне. На этот раз в его взгляде не было тех невидимых шипов, что обычно пронзали насквозь при наших встречах. В полумраке его глаза играли мягкими, почти располагающими оттенками – как море в предрассветный час.

– Не можешь уснуть из-за волнения? – выверила я каждое слово с ювелирной точностью, и это бесило больше всего. Намеренно или случайно, но Ириан оставался единственным, чьи разговоры требовали от меня непомерных умственных усилий.

– Скорее из-за предвкушения. В этом году соперники сильнее, – его слова воскресили в памяти список спортсменов, среди которых были и трое фигуристов из моих времен.

– Я видела твою произвольную программу и могу с уверенностью сказать, что у тебя есть все шансы на победу, – сказала я абсолютно искренне, позволив голосу звучать твердо. – Дай угадаю, – бросила я, прежде чем он успел открыть рот, – ты наверняка думаешь, что мог бы усложнить программу?

Диапазон его эмоций в этот миг не прочитал бы даже самый опытный профайлер – настолько стремительно мелькали на его лице крошечные, почти невидимые движения.

Довольная очередной маленькой победой, я едва заметно приподняла бровь – как соучастник тайного заговора, знающий больше, чем положено.

– Всегда есть к чему стремиться, – Ириан зеркалит мою позу, сгруппировавшись на подоконнике и подтянув ноги. Его движения плавные, почти бесшумные. Проследив за моим взглядом, он добавляет тише, с легкой выжидающей паузой: – Даже не будешь читать нотации?

Он проверяет границы – провокация это или доверительный жест, я все еще не могла понять наверняка.

– Я так понимаю, забрать слова обратно не получится? – говорю я, чувствуя, как уголки губ непроизвольно ползут вверх. – Ведь я уже обозначила, что здесь – как обычный человек.

Ириан многозначительно ухмыляется, и в его взгляде вспыхивает искра. Каков наглец! Но вопреки всем законам здравого смысла, эта дерзость забавляет, а не раздражает.

Я притворно вздыхаю и подтягиваю ноги ближе, уступая место его длинным конечностям. Едва не вздрагиваю, когда его пальцы едва касаются моей ноги – по коже пробегает разряд, тихий и стремительный.

– И все же, возвращаясь к нашей теме, – вновь перехватываю инициативу, давая понять, что его уловками меня не провести, – я полностью поддерживаю твои слова. Сама живу под этим девизом. Но мой совет: не спеши. Наслаждайся моментом, тем, что у тебя есть цель, к которой ты идешь. Достигнув вершины, можно утонуть в скуке. По-моему, победа станет еще слаще, если одержать ее с нынешним арсеналом, превзойдя тех, кто придумает что-то хитрее.

Эти слова я шепчу и себе той, что вынуждена держать перед глазами призрак из прошлого – образ, способный в любой миг перевернуть все. После него я, возможно, исчезну. Но этот разговор, как и каждая наша встреча, расставляет все по местам с пугающей ясностью.

Ведь настоящая жизнь – не слепое следование плану. Она расцветает ярче, когда ты бросаешь вызов незнакомым моментам, растешь через них и открываешь в себе новые чувства.

И раз судьба даровала мне еще один шанс – я впитаю каждый миг этого странного перемирия до последней капли.

Повисла тишина – на сей раз не вынужденная и не неловкая, а естественная, тягучая. Она позволяла каждому из нас погрузиться в свои мысли, не торопясь выныривать.

Бледный лунный свет окутывал поникшие от осени растения снаружи, очерчивая серебристые оковы инея – живую метафору моего иллюзорного заточения, тех невидимых цепей, что я сама на себя наложила.

– Спасибо, – сорвалось с моих губ прежде, чем я успела осознать.

Ириан, до этого рассеянно глядевший в окно, вдруг напрягся. Его плечи чуть подались вперед, а взгляд – острый, настороженный – скользнул ко мне.

– За что? – произнес он своим мягким баритоном, начисто лишенным привычной грубости.

Спускаюсь с подоконника, давая себе лишнюю секунду на то, чтобы собрать рассыпавшиеся мысли. Прихожу к выводу: сейчас никакая словесная оболочка не спасет. Малейшая фальшь – и момент разобьется. Только искренность, только то, что продиктует душа.

– За то, что вновь почувствовала себя нашкодившей студенткой, разгуливающей по коридорам в неподходящий час. – Мои губы тронула легкая полуулыбка. Я знала: через мгновение она обернется пожаром стыда, который испепелит меня изнутри. Но это случится позже. Уже за дверью моего номера, в полном одиночестве.

Неловкость накрыла не только меня. Ириан, всегда такой уверенный и колючий, явно растерялся. Он молчал, и в этой тишине читалось больше, чем в десятках фраз.

Я услужливо избавила его от необходимости что-то говорить:

– Доброй ночи. И удачи завтра. Будет жаль, если на твоей результативности скажется обычный недосып.

С этими словами я развернулась и направилась к своей комнате. Спиной я ощущала, как Ириан делает то же самое. Шаги его были тихими, почти неслышными. Но у самой двери я не выдержала – оглянулась.

И попала прямо под пронзительный взгляд его серых глаз. Даже на расстоянии я увидела, как уголки его губ дрогнули, возвращая пожелание в ответ.

Глава 12

Утро ворвалось в сознание острой, панической мыслью: неужели я снова переступила черту, снова провалилась за Границу Миров, как это бывает в тонком пространстве между сном и явью? Но едва я открыла глаза, меня обняло знакомое сочетание песочных и синих тонов в отделке комнаты. Из груди вырвался облегченный выдох – короткий, прерывистый. Это было единственным светлым мгновением утра, потому что уже секунду спустя на меня обрушилась тяжелая, липкая волна недосыпа.

Ночь выдалась беспокойной, почти кошмарной. Сначала – то самое сладкое тепло, разлившееся в груди после разговора с Ирианом. Оно не давало уснуть, будто раскаленный уголек, разжигающий искру любопытства. Но спустя часы я уже боролась изо всех сил, лишь бы не провалиться в небытие. Воспоминания о прошлом испытании по ту сторону леденили кровь, и я готова была отдать все, лишь бы избежать повторения. От меня мало что зависело – и тогда в голову пришла дерзкая, почти безумная идея: обмануть систему, которая, по неведомым причинам, даровала мне отсрочку. Интуиция шептала: за все придется платить, и цену я пока не знала. Лучше уж потом.

В конце концов, сон оказался сильнее. Он распахнул свои удушающие объятия, и я погрузилась в мир, где тени прошлого ждали, чтобы снова поглотить меня.

Я до сих пор не понимала истинной причины, что заставляла меня возвращаться снова и снова. Все вокруг выглядело и ощущалось слишком нереальным – кроме одного, смутного и настойчивого чувства, которое не позволяло ухватиться за эфемерный хвост иллюзий. И это чувство было связано с Ирианом. Логика здесь отказывала – я ясно осознавала это всякий раз, когда наши пути пересекались, порождая вихрь мыслей, в котором разум безнадежно тонул. Но что делать, если сердце – всего лишь иллюзия, временная вещь, которую можно в любой момент потерять? Пришлось копать глубже, сквозь слои полумрака, где шепот тайн отдавался эхом прямо в груди.

Мои ощущения касательно Ириана были выгравированы прямо на душе, которой я сейчас и являлась. Они мало походили на человеческие – скорее на древние руны, пульсирующие сокровенным огнем. Иначе как объяснить то, что я будто знала его давным-давно? Возможно, так во мне говорили дремлющие отголоски воспоминаний, в которых мы некогда были близки, но для полной картины по-прежнему не хватало огромных кусков этой редкой мозаики.

Я видела в нем другого человека – того, кто скрывался за фасадом обыденности, глубже привычных представлений, – но отчаянно боялась ошибиться. Для моей рациональной стороны все это казалось абсурдным, нелепым. И все же я испытывала непостижимую тягу – стать ближе, помочь, защитить, – хотя отчетливо осознавала всю опасность и недопустимость такого порыва. Чего я боялась больше: ужасной участи в том мире или того, что совесть разорвет меня изнутри, если я упущу этот шанс? Мне дали выбор, но он намертво переплелся с судьбой другого человека.

Ни одна версия не была истиной. Все усложнялось тем, что этот человек отчего-то значил для меня слишком много: живое чувство в памяти рушило мои циничные барьеры.

Ведь я пришла сюда лишь усвоить урок и уйти в мир иной спокойно, без оглядки.

Возможно, я избегала воспоминаний, боясь чувств, что обрушатся вновь. Ведь так странно – не знать человека, но поставить ради него на кон все, что есть. Люди – нелогичные, пугающие создания, с сердцами, полными хаоса. И именно к этому безумству тянутся те идеальные существа, которые ищут за гранью разума хоть каплю настоящего.

К завтраку я спустилась последней, заработав сухой, колкий взгляд тренера – эхо старых добрых времен, когда дисциплина была единственным щитом от внутреннего хаоса. Спортсмены уже отбегали утреннюю тренировку и теперь кучковались за столами, смеясь и делясь предстартовыми анекдотами. По моим подсчетам, сон урезался до жалких четырех часов, и это ощущалось как раскаленный песок под веками. Но едва я переступила порог столовой, взгляд сам потянулся искать статную, знакомую фигуру Ириана – его состояние тревожило куда сильнее, чем моя собственная измотанность.

Воздух пах свежесваренным кофе и теплым миндальным круассаном. Гул голосов, скрип стульев, звон ложек о фарфор – все это сливалось в единый гулкий поток. И все же где-то за ним билось тихое, настойчивое желание подойти к нему… но нет. Вместо этого я выбрала место рядом с тренерами, поймав себя на недопустимой, ревнивой мысли: я не хотела видеть Ириана с кем-то другим.

– Неужто так переживаешь, что даже выспаться не смогла? – зоркий взгляд Андерссона, как всегда, пробивал насквозь. Отговорку про часовые пояса не выдумаешь – время в Швеции и Франции не расходилось ни на минуту.

– Давно не путешествовала. Новая кровать, чужие стены – уснуть непросто, – соврала я, не моргнув глазом. Сделала глоток эспрессо – горький, обжигающий. Тепло разлилось по жилам, смывая часть усталости, но тревога оставалась, острой занозой под сердцем.

– Спорта на тебя не хватает, – пробурчал тренер, и в его ворчании сквозила почти отцовское тепло, знакомое до боли.

В этом он был отчасти прав: в профессиональном спорте ты только и мечтаешь о лишнем часе сна, поэтому бессонница – редкая привилегия отчаявшихся. Я до сих пор помнила, как засыпала, едва коснувшись подушки – глубоко, без этих тягучих предчувствий и теней, что теперь отравляли каждую ночь.

Андерссон намекал о возвращении не впервые – мой возраст все еще позволял ворваться обратно в спорт. Но сейчас он говорил это скорее по привычке, как старый ритуал, что связывал нас нитями прошлого.

– Я свое уже откатала, – пожала плечами, отламывая хрустящий край круассана. Не питаю особой любви к выпечке, но сегодня он казался единственным, что мой желудок согласится принять. Особенно под пристальным взглядом бывшего тренера, который снова делал из меня ту самую девчонку – упрямую и до сих пор немного бунтующую.

Остаток завтрака прошел в разговорах о подготовке, графиках, стратегиях.

Ледовая арена накрыла меня волной ностальгии. Воздух звенел от ударов коньков о лед, криков тренеров, смутного гула трибун – знакомый хаос, в котором я когда-то чувствовала себя как дома. Он взбодрил, заставил кровь бежать быстрее, отточил внимание. Всего несколько минут назад закончилась плановая встреча с Ирианом. Моя задача была проста – оценить его психологическую устойчивость. И тщательно скрыть под профессиональной маской тот факт, что это именно я провела с ним прошлую ночь в беседах, нарушив все мыслимые границы.

Приходилось отгонять навязчивую мысль: меня раздражала эта формальность, эта искусственная стена между нами. И приходилось мириться с тем, что она останется навсегда.

Но на сей раз в Ириане не вспыхнул привычный внутренний мятеж. Не возникло желания блеснуть знаниями. Холод между нами постепенно таял, превращаясь в нечто иное – в легкий, почти невесомый бриз, что балансировал на самой грани бури. Эта перемена наполняла меня тихим, неожиданным удовлетворением.

Ириан казался собранным, как всегда. Я не переставала удивляться этой мужской способности – отсекать все лишнее, фокусируясь только на цели. Сегодня он держался привычно, лишь легкая тень недовольства омрачала его черты. Но я заметила – он не хочет раскрываться. Поэтому наш диалог вышел скупым, натянутым, как струна.

– Я хочу попросить тебя кое о чем, – бросила я ему вдогонку, когда он уже собрался уходить с нашего укромного уголка.

Ириан обернулся через плечо – взгляд внимательный, тяжелый. Молчание. Но он остановился, и я посчитала это безмолвным разрешением.

– Не меняй ничего в программе. Доверься тому, что уже отточил.

Я не ожидала, что мои слова заставят его развернуться ко мне всем телом. И что Ириан перейдет на привычное для шведов «ты». Его глаза будто скрылись за слоями непроницаемых ледяных линз – искажающих, затемняющих все, что происходило в глубине.

Левая бровь резко взметнулась вверх.

– С чего ты вдруг… – начал он, но я тут же перебила, не дав договорить.

– Не спрашивай. Просто чувствую, и все.

В последнее время его появление будило во мне что-то странное – шевеление на задворках сознания. Чужие ощущения, не мои мысли. Словно эхо из другого мира. Я называла это интуицией.

– Поэтому, пожалуйста, будь благоразумнее. И удачи.

Ледяное дыхание арены встретило меня гулом, который я помню наизусть, – тот самый, что вибрирует в костях задолго до того, как понимаешь его источник. Я заняла место в первом ряду, прямо за спинами тренеров, – так близко, что казалось, вот-вот услышишь шепот их тактик, почувствуешь напряжение их плеч. Идеальная позиция, чтобы фиксировать малейшие детали для будущих отчетов. Малейшие трещины в уверенности, едва уловимые сдвиги в концентрации.

Рядом сидела Майя – мое спасение, островок нормальности в этом ледяном море. Ее готовность говорить о чем угодно – только не о том, что застыло у меня в голове назойливым, неумолимым фоном – была настоящей благодатью.

Тело мое отзывалось на обстановку легкой дрожью, будто я сама стояла на пороге выхода под прицелом тысяч взглядов. Но к волнению примешивалось другое – тревожное, тягучее ожидание неминуемого. Оно заставило меня принять успокоительное. Теперь я с уверенностью могла сказать: те, кто боится неизвестности, глубоко ошибаются. Неизвестность – это ничто. Гораздо страшнее – знать, что момент приближается, и ждать его, не в силах ничего изменить.

Напряжение усугубляли навязчивые репортеры, пронюхавшие о моем возвращении. Они осадили меня с утра, жаждая выудить «пару слов». Я отделывалась сухими, отточенными фразами, давая понять, что занята. Вопросы о прошлом лишь утомляли, но расспросы о будущем вызывали раздражение до дрожи. Они упорно не желали видеть мою нынешнюю жизнь, превращая меня в приманку для сплетен, в былую звезду, чей блеск еще можно использовать. Пробившись сквозь этот частокол, я всеми силами старалась раствориться в толпе, стать тенью.

И вот они высыпали на лед – под рокот трибун. Мой взгляд, с замирающим сердцем, лихорадочно выискивал одно-единственное знакомое лицо. И в животе тут же вспыхнуло щемящее, щекочущее ощущение, когда я его увидела.

Ириан. Его костюм для выступления пока скрывался под черным спортивным комбинезоном, и это лишь разжигало любопытство. Но изменения в прическе поразили: волосы, зачесанные назад, обнажали высокие скулы, придавая его облику дьявольскую остроту, которая странным, почти пугающим образом гармонировала с его ледяной отстраненностью. В этом не было ни капли наигранности.

Я не могла не заметить, как он игнорировал рукоплескания фанатов – не кокетливо, не для того, чтобы привлечь еще больше внимания. Для меня, как психолога, это стало очередным открытием: сценические профессии всегда несут в себе нотки нарциссизма, которые я с легкостью узнавала и в себе. Конечно, можно было списать его поведение на шведский менталитет, но что-то подсказывало – дело не только в этом. В случае с Ирианом стандартные теории рушились одна за другой. И я снова, уже в который раз, безуспешно пыталась нащупать тот спусковой крючок, что заставлял его выходить на лед, заряжал мотивацией.

Я медленно выдохнула, наблюдая, как мое дыхание превращается в легкое облачко пара. Пластиковый стаканчик с кофе в руках почти остыл. Горьковатый аромат смешивался с ледяным воздухом арены, напоминая о днях, когда я сама скользила по этому льду. Сейчас от меня ничего не зависело. Все, что оставалось, – верить в него. Молча наблюдать. И попытаться – хотя бы ненадолго – забыть о своих неземных задачах.

Потому что сегодня я отчаянно хотела почувствовать себя просто человеком.

Наконец голос диктора огласил окончание разминки, и его слова, тягучие и металлические, раскатились эхом под сводами ледяной чаши.

– Ириан выходит третьим, – шепнула Майя, чуть подавшись вперед. Женское одиночное катание стартовало лишь послезавтра, и ей разрешили занять место на трибуне – просто как зрителю.

В этой группе было двенадцать спортсменов. Главные угрозы – Япония и неожиданно взлетевшая Швейцария. С тех пор как я ушла, здесь многое изменилось. Я сделала глоток почти остывшего кофе, и его горьковатый вкус смешался с предвкушением. Я позволила этому чувству затмить все остальное.

– А ваши фанаты? Видишь кого-то? – спросила я, хотя знала: скандинавский менталитет не терпит истерик. Равнодушие ко всему – вот их главная черта. Но мне было интересно, изменилось ли что-то.

– Большие фанбазы только у хоккеистов, лыжников и футболистов, – Майя сдержанно пожала плечами, но в уголках ее глаз заплясала легкая тень недоумения. – У нас попроще. Девчонки иногда приезжают – но больше ради любования парнями, чем ради спорта. – Она сказала это так просто, так снисходительно, что я невольно прониклась к ней еще большим уважением.

С Майей мы общались мало, но я уже успела отметить ее особенную, почти ледяную серьезность. Казалось, за пределами льда для нее ничего не существовало – ни шум трибун, ни суета за кулисами. Она была дружелюбна, даже открыта, но между ней и остальным миром всегда висела незримая завеса. И я с тревожной ясностью ощущала, как это отчуждение находит во мне отклик – глухое эхо моей собственной изоляции.

– Кажется, я вижу кое-кого из наших, – внезапно сказала Майя и жестом указала вправо. Метрах в двадцати от нас теснилась пестрая группа, объединенная развевавшимся сине-желтым флагом. Люди разных возрастов, несколько самодельных плакатов с именами спортсменов. Я насчитала около десятка лиц. Неплохо для буднего дня.

Мой взгляд невольно скользнул выше, бесцельно блуждая по ярусам трибун, и тут же меня пронзил ледяной озноб – тот самый, до боли знакомый, будто сплетенный из могильного холода.

На три ряда выше сидела светловолосая девушка. Ее глаза – цвета промозглого тумана – уже ждали меня, впившись в мои с невыносимой точностью. Она не отвела взгляда из вежливости, не дрогнула. Ее взгляд был тяжелым и настойчивым, словно она не просто смотрела, а удерживала невидимой нитью.

В ней было что-то чужеродное, не от мира сего. Может, дело было в этой неестественной бледности кожи, похожей на тонкий фарфор, под которым угадывалась не физическая усталость, а какая-то иная, глубинная изношенность. Она смотрела так, будто все вокруг уже видела – и все давно перестало ее удивлять. Взгляд, лишенный любопытства. Пустой.

– Что-то не так? – Голос Майи резко вернул меня к реальности. На ее лице застыла искренняя тревога – видимо, наша немая перепалка взглядами не ускользнула от ее внимания.

– Все в порядке, просто задумалась, – я заставила себя улыбнуться самой естественной улыбкой, какую только могла изобразить, но все же не удержалась и бросила быстрый взгляд через плечо. На этот раз девушка уже смотрела на лед, подперев рукой подбородок. Кажется, эти бесконечные перемещения между мирами окончательно превратили меня в параноика – я начинала видеть угрозу в каждом, кто хоть чуть-чуть выбивался из привычной картины.

Гремела приветственная музыка, голос ведущего тонул в гуле арены, но до меня доносились лишь обрывки фраз. А вот и первый спортсмен вышел на лед – его лицо показалось смутно знакомым, будто из другого сна.

Теодор Браун – немец моего возраста, ровесник из той эпохи, когда лед еще не успел окончательно расколоть меня на части. В мои времена на него не возлагали особых надежд, считая крепким середнячком, чье имя тонуло в списках протоколов. Но теперь он стоял здесь, в центре ослепительной арены, и было видно – годы превратили его в иного человека. В бойца. Уверенность исходила от него почти осязаемыми волнами, пульсируя в каждом движении.

Он казался полной противоположностью мрачному Ириану – обаятельный, с открытой улыбкой. Его короткая программа обволакивала зал густым, физически ощутимым потоком музыки – сладким и приторным, как патока. А потом этот поток разрывался визгом коньков, резким и точным.

Первый прыжок. Четверной тулуп. Теодор взмыл в воздух, и на мгновение его тело застыло в лучах прожекторов – золотое, идеальное, будто отлитое из света.

Я помнила, что количество вращений – еще не все. В былые дни я сама брала золото не мощью, а чистотой линий, хитрыми комбинациями, тройными элементами, завораживавшими судей своей осмысленной грацией. Но сейчас не с кем было сравнивать, и я не могла оторвать взгляд от его скольжения – уверенного, мощного. Его золотой костюм с прозрачными вставками на ребрах мерцал, как расплавленный металл, призывно вспыхивая под софитами.

Я нарочно не смотрела программы заранее – хотела сохранить интригу. Наблюдение превращалось в игру: угадать скрытый посыл, распутать нить замысла. Если я понимала правильно, Теодор вел нас в мир райских садов – туда, где тают тяжелые тени, а он сам был героем, уверенно шествующим к олимпийским вершинам.

Но даже небожители ошибаются. На тройном флипе его нога предательски соскользнула при приземлении, оставив за собой короткий, яростный шлейф ледяных брызг. Он не дрогнул – ритм программы не прервался, энергия не иссякла. Вне строгих рамок соревнований этот промах мог бы стать мощным акцентом – живым напоминанием о том, как хрупок триумф. Слишком живым. Слишком близким. Но кто мы, смертные, чтобы бросать вызов богам?