Печать Амура: на границе времен

Зелёный знак вспыхнул под веками. Линии сложились в узор, и узор потянул за собой воздух. Деревья, голоса, винтовка – всё отступило в темноту одним рывком. Тело провалилось вниз, в грудь ударила вода, холод разошёлся по ребрам. Рот снова открылся, вдох сорвался, и вместо воздуха пришла тяжёлая, влажная плотность.

Глава 2: Пробуждение в теле прадеда

Рывок за гимнастёрку выдрал воздух из груди. Доски под спиной хрустнули, в щели между ними потянуло сыростью и дегтем. Над головой качнулась низкая балка, и вместе с ней качнулся весь мир: тесный барак, натянутые между стойками верёвки с мокрыми портянками, железные кружки на гвоздях, ряд винтовок у стены.

– Ли, подъём. Спишь по-медвежьи, – голос прозвучал близко, почти в ухо.

Ладонь снова ударила в плечо. Больно. Боль была простой и прямой: кожа горела под тканью, мышца свела короткой судорогой. Егор резко сел, и в голове вспыхнула вчерашняя вспышка – ветер у мемориала, камень под пальцами, резь фамилии, потом чёрная вода, рёв реки, тяжесть в груди. Здесь рёва не было. Здесь был стук сапог по полу, шорох ремней, кашель, короткие слова на чужих языках.

Перед ним сидел смуглый парень с узкими глазами и слишком белыми зубами. На шее у него висел ремешок с кожаным чехлом – под чехлом угадывался патронный подсумок или маленькая коробка. На рукаве – потертая красная нашивка. Он улыбался, но взгляд держал колючий.

– Ты что, оглох? – парень наклонился ближе. – Вчера тебя вынесло, сегодня снова в землю врос. Вставай. Петров с утра злой.

Егор провёл ладонью по лицу. Щетина – плотная, короткая, чужая. Пальцы наткнулись на маленький рубчик у подбородка, которого точно не было в его двадцать пятом году. Руки… эти руки были сильнее. На костяшках – темнее кожа, на ладони – мозоль вдоль основания большого пальца. Пахло оружейным маслом, дымом и потом. Пахло так, что хотелось отдёрнуть пальцы от собственного тела.

Слева кто-то ругнулся по-русски, дальше – отрывистый китайский, на другом конце барака – тихий корейский, похожий на шёпот сквозь зубы. Егор поймал себя на том, что смысл цепляется сам, без усилий: отдельные слова складывались в короткие фразы, и от этого стало ещё страшнее.

– Ты меня слышишь, Ли? – смуглый снова ткнул его, теперь мягче, но настойчиво. – Глаза нормальные?

Егор поднял взгляд. В углу, у печки-буржуйки, двое перематывали портянки; один из них посмотрел и сразу отвернулся. У стены подтягивали ремни, застёгивали подсумки, поправляли гимнастёрки. Везде – одинаковое серо-зелёное сукно, но лица разные: азиатские черты, русские, смешанные. Никто не суетился зря, всё делали быстро, привычно, будто утро повторяется тысячи раз.

Егор попытался встать – ноги подчинялись, хотя ступни слиплись от сырости. Нары были деревянные, гладкие от времени, холодные. Он опустил ноги на пол, и под пальцами ног попалась тонкая соломинка. В ней была какая-то мелкая логика лагеря: солома, древесная труха, грязь, которую не выметешь, пока живёшь в строю.

– Кто ты… – вырвалось почти шёпотом.

Смуглый наклонил голову, улыбка на секунду стала меньше.

– Ким, – сказал он сразу по-русски. – Ким Дэ Сон. Ты же сам вчера со мной спорил, что корейский взвод лучше стреляет, чем китайский. Забыл?

Пауза. Ким смотрел в лицо Егора слишком внимательно. В улыбке было прикрытие, в глазах – проверка. Он говорил громко, чтобы услышали рядом, и одновременно тихо, чтобы никто лишний не вплёлся.

– Вчера… – Егор проглотил слово. Горло было сухое, будто он всю ночь дышал пылью. – Голова тяжёлая.

– Голова у всех тяжёлая, – Ким ухмыльнулся и хлопнул себя по виску. – У тебя особенно. Пойдёшь к Вале, она травы даст. Только рот держи на замке.

«Рот держи» прозвучало не советом. Это было предупреждение. Егор поймал себя на том, что благодарен за него.

В памяти вспыхнула плита мемориала и собственная ладонь на фамилии. Нельзя. Здесь нельзя выдать ничего. Нужен голос, который не выдаст дрожь.

– Подъём общий? – спросил он, стараясь говорить коротко.

Ким кивнул, и на секунду в его движении мелькнуло облегчение: Егор задавал «правильные» вопросы.

– На плацу через четверть часа. Лю Чэн сказал, будет приказ. – Ким проговорил имя командира чуть громче, и в этом тоже была игра: чтобы соседние услышали привычное, чтобы их утро звучало нормально. – Ты быстрее. Петров с утра счёт любит. Пропустишь – будет разговор.

Егор натянул гимнастёрку на плечи, провёл пальцами по пуговицам. Пуговицы были настоящие, металлические, холодные. На грудь лёг ремень. Под ремнём – кожа, тёплая, чужая. Он ощутил на шее тонкую нить, будто там висело что-то маленькое, спрятанное под тканью. Егор машинально сунул пальцы за ворот, нащупал узелок и остановился. Не сейчас. Любое лишнее движение заметят.

Ким подался ближе и почти дружески подтолкнул Егора в спину.

– Дышишь, – произнёс он, и это прозвучало странно серьёзно. – Значит, живой. Вчера тебя тащили двое, ты брыкался. Орал по-китайски. Петров сказал: «Контузия». Лю промолчал. Я тоже промолчал.

Егор застыл, не поворачиваясь.

– Орал что?

– Слова, которые тут лучше не повторять, – Ким убрал улыбку. – Про воду. Про реку. Про… – он не договорил, вместо этого сунул в руки Егора алюминиевую кружку. В кружке была вода, тёплая, с привкусом железа. – Пей. И держись прямо.

Егор сделал глоток. Вода стекла по горлу, и в груди чуть разжалось. Пальцы на кружке дрогнули и сразу сжались сильнее.

– Где зеркало? – спросил он, и сам услышал в голосе ноту чужой уверенности. Это была не его нота, но она подходила форме.

Ким мотнул подбородком на стену у входа. Там, между списком нарядов и пожелтевшим клочком бумаги с карандашными чертами, висело маленькое зеркальце в жестяной рамке. Рама была замята в углу, стекло мутное, с сетью царапин.

Егор подошёл. По дороге ударился плечом о стойку – теснота барака не оставляла пространства для привычных движений. Он почувствовал, как тело реагирует без размышлений: плечо ушло назад, шаг стал короче, спина выпрямилась. Это было тело, которое знает, как жить в строю.

В зеркале появилось лицо. Узнаваемое до боли, и всё равно не то.

Скулы резче. Кожа темнее, загар не отпускной, жёсткий, выжженный солнцем и ветром. Волосы коротко острижены. Взгляд – прямой, без городской мягкости. Под левым глазом – тонкая полоска, едва заметная, как след старого ожога или пореза. Егор поднял руку, коснулся этого места. Пальцы нашли неровность.

За спиной засмеялись. Кто-то сказал по-китайски что-то колкое, и ответ прилетел сразу, грубее. Егор услышал смысл и почувствовал, как внутри шевельнулось раздражение, почти привычное для этого места. Он не хотел этого раздражения. Оно пришло само.

Ким, стоя рядом, тоже глянул в зеркало – на Егора, не на себя. Быстро. И снова улыбнулся.

– Вот. Узнал себя? – спросил он легко. – Красивый. Девки бы ахнули, если бы тут водились.

– Хватит, – Егор отрезал, и в следующую секунду понял, что сказал слишком резко.

Ким поднял ладони, будто сдаётся, и при этом сделал шаг в сторону, закрывая Егора от чужих глаз. Этот жест был точный, опытный.

– Понял. – Ким проговорил уже тише. – Слушай. Лю тебя ждёт. Он добрый, когда хочет. Петров добрый редко. Ты ему сегодня не нужен странный.

«Не нужен странный». Ким продолжал вести двойную игру: для барака он был весельчаком, для Егора – сторожем и проводником. Егор не знал, почему Ким это делает. Дружба? Приказ? Страх?

Издалека донёсся свисток. Одновременно за стеной коротко гаркнули по-русски: «Подъём! Построение через пятнадцать минут!» В бараке мгновенно стало плотнее: люди двигались быстрее, ремни затягивались туже, штыки цеплялись к поясам, сапоги скрипели по мокрой доске.

Егор ещё раз посмотрел в зеркало. Внутри всё требовало сказать вслух: «Это невозможно». Слова не вышли. Вышло другое: дыхание, ровное, короткое. Ладонь легла на край рамы, и металл обжёг пальцы холодом.

В этот момент дверь барака дёрнулась. В проёме появилась фигура в офицерской форме. Тень от фуражки легла на лицо, и взгляд под этой тенью не обещал сочувствия.

Дверь распахнулась шире, в барак ворвался холодный утренний воздух и запах мокрой травы. Голос у входа повторил приказ коротко, без интонаций:

– Ли. К командиру. Быстро.

Ким едва заметно отступил в сторону, словно заранее освобождал пространство. Его улыбка осталась на месте, а глаза стали узкими и серьёзными. За спиной продолжали застёгивать подсумки, кто-то уже стучал прикладом о пол, проверяя замок.

Егор оторвал руку от рамы и шагнул вперёд. В груди снова поднялась тяжесть – не от страха даже, от понимания: сейчас скажут слово, которое придётся принять. И произнести в ответ что-то, что сохранит жизнь.

В узком коридорчике между нарами и стеной стоял капитан. Фуражка сидела низко, лицо тянуло на резкость с утра: серые глаза, сухие губы, щетина в два дня. На петлицах – звёздочки. Петров окинул Егора быстрым взглядом сверху вниз, задержался на шее, где под воротом пряталась тонкая нить, и сразу отвёл глаза.

– Вышел, – сказал он. – Идёшь со мной. Рот закрыт.

Слова прозвучали так, что они подходили одновременно всем и только ему. Егор кивнул, двинулся следом.

Снаружи лагерь жил утренним рывком. На плацу метали тени столбы, брезент палаток темнел от росы, в сторону кухни тянуло кашей и дымом.

С правого края плаца доносились обрывки разговоров: «японцы жмутся к реке», «всё, конец рядом», «домой бы…». Ответы обрывались, когда рядом проходил дежурный, и снова вспыхивали шёпотом, когда шаги уходили. Сапоги глухо стукали по утрамбованной земле, кто-то пробежал с ящиком патронов, на ходу ругнулся и сразу перешёл на китайскую брань. Смысл врезался в слух без перевода, и Егор вздрогнул.

Петров шёл рядом, держал темп чуть быстрее нормы. Егор не смотрел прямо, но всё время слышалось его присутствие – в шорохе кобуры, в сухом дыхании. На повороте к штабной землянке капитан остановился, пропуская двух бойцов. Один из них – высокий, с ровной осанкой, с восточным лицом и спокойными глазами. Командир. Лю Чэн.

Лю не сказал «смирно». Он просто остановился, и рядом с ним движение сжалось, стало тише. Петров вытянулся. Егор повторил жест, и тело подхватило стойку раньше мысли.

– Егор, – Лю назвал его по имени и замолчал, ожидая реакции. – Вчерашнее прошло? Лицо у тебя каменное.

Петров тихо хмыкнул, в этом хмыке слышалась насмешка и отказ от лишних слов.

Егор открыл рот, и первый ответ родился по-русски, сухой, солдатский:

– Всё в порядке, товарищ командир. Голова ясная.

Лю чуть прищурился.

– Скажи то же самое, – произнёс он уже по-китайски.

Язык повернулся сам. Егор произнёс фразу ровно, без запинки. Внутри поднялась волна жара, ладони вспотели. Он поймал на себе взгляд капитана: Петров слушал не смысл, он слушал звук.

– Хорошо, – сказал Лю на русском. – Значит, жив.

Петров шагнул ближе, голос остался ровным, но слова били по ушам:

– Вчера ты говорил много. Сегодня говорить не нужно. Приказ услышишь на плацу, вопросы потом.

Лю повернул голову к капитану. Между ними повисла пауза. Ни один не делал вид, что это спор. Пауза работала для третьего – для Егора.

– Мы собираемся через пятнадцать минут, – продолжил Лю. – Петров прав в одном: язык держи при себе. У нас есть уши.

Он сказал это спокойно, и Егор понял: речь про лагерь и про что-то глубже. На краю плаца, у бревенчатой стены, стояли двое незнакомых бойцов и смотрели сюда дольше положенного. Один опустил взгляд, второй задержался ещё на секунду.

– Эти двое из охраны? – спросил Егор, и сразу пожалел. Вопрос прозвучал слишком живо.

Петров улыбнулся уголком губ.

– Сообразительный стал. Вчера был тише. – Он повернулся к Лю. – Может, и полезно.

Лю не поддержал. Он сделал шаг к бараку и жестом позвал Егора за собой.

– Твой отряд там. Познакомься. Через пятнадцать минут – строй. Приказ получим и разойдёмся по местам.

Петров добавил ровным тоном:

– И форма. Приведи в порядок. На плацу лишних взглядов не нужно.

Егор молча кивнул. Глаза капитана опять скользнули к вороту. Нить под тканью тянула кожу, напоминала о себе. Петров увидел, и в его взгляде мелькнуло: знает.

Они вошли в барак вместе. Ким первым поднял голову и сразу придал лицу привычную усмешку.

– О, командиры к нам, – сказал он громко, на русском. – Ли ожил, можно праздновать.

Смех прокатился по нарам, кто-то бросил короткое слово на корейском. Ким не менял позы, но плечи держал так, чтобы закрывать Егора от дальнего угла.

В дальнем углу стояла на табурете рация. Небольшой ящик, провода, наушники, аккуратно смотанный кабель. Возле неё сидела девушка в гимнастёрке, волосы убраны под пилотку. Она поправляла ручку настройки, работала уверенно. На локте – повязка связиста. Валентина подняла глаза на командиров, затем на Егора. Взгляд задержался на его лице на долю секунды дольше нормы и ушёл в сторону.

– Морозова, – Петров произнёс фамилию, не повышая голоса. – После построения связь проверишь. Канал держи чистым.

– Есть, товарищ капитан, – ответила Валентина. Голос мягкий, но твёрдый. Она сняла наушник и снова надела, пряча мысль за движением.

У печки, на полу, сидел ещё один человек. Тёмные волосы, лицо старше остальных, глаза полуприкрыты. Он держал на ладони тонкую веточку, водил ею по доске, и на дереве оставался влажный след. В следе проступал зеленоватый отсвет, быстро гас. Он не поднял головы, когда вошли офицеры.

– Дерсу, – Лю сказал это тихо, отмечая присутствие. – Пойдёшь с нами.

Проводник едва заметно кивнул. Ветка остановилась. Зеленоватый отсвет исчез.

Ким подошёл ближе к Егору, голос стал доверительным, с привычной насмешкой:

– Вон он, лесной человек. С ним лучше спор не заводить. Он слышит тропы.

Егор не ответил. Он смотрел на Лю и Петрова, пытаясь понять, кто из них говорит больше, чем хочет. Лю держал лицо открытым, но его слова резали точно. Петров держал лицо закрытым, но глаза цепляли мелочи.

– Отряд, – Лю поднял голос, и шум в бараке сразу стих. – Плац через пятнадцать минут. Оружие при себе. Ремни затянуть. Готовность полная.

Кто-то ответил хором. Ким тоже произнёс «есть», а потом наклонился к Егору и добавил почти беззвучно, на китайском:

– Дыши ровно. Они смотрят.

Егор услышал, понял, и внутри снова поднялась горячая волна. Слова на китайском легли в голову без усилия, но смысл пришёл вместе со страхом. В лагере действительно были уши. Уши могли слушать даже его молчание.

Петров задержался у выхода и бросил Егору через плечо:

– Ли, после приказа останешься на минуту. Разговор будет короткий.

Он не сказал, о чём именно. В этом и была ловушка.

Лю уже выходил, но на пороге обернулся и посмотрел прямо в глаза Егору.

– Сегодня никто не геройствует в одиночку, – сказал он. – Сегодня держимся вместе.

Дверь снова распахнулась, и утренний воздух ударил в лицо. На плацу уже строились первые шеренги. Где-то снаружи прозвучал свисток, и в ответ поднялся гул. Егор взялся за ремень, подтянул его, сделал шаг к выходу и поймал себя на мысли: капитан зовёт на разговор после приказа. Командир говорит про уши. Ким улыбается слишком ровно. Валентина слушает эфир и людей. Дерсу водит веткой по доске и гасит зелёный след одним движением.

Через пятнадцать минут прозвучит приказ, и сразу станет ясно, кто в этом бараке подталкивает вперёд, а кто ждёт чужого срыва.

***

Тонкая нить под воротом дёрнулась сама по себе. Егор уже стоял на пороге барака, когда металл на груди коротко ударил холодом в кожу; через ткань прошёл чужой толчок. Пальцы сами нашли узелок, и в этот миг капитан Петров шагнул рядом так тихо, что слышно стало его дыхание.

– Минуту, – сказал Петров, не глядя. – До строя успеешь.

Он увёл Егора за угол барака, туда, где утоптанная земля переходила в траву. Сюда долетали голоса плаца, свисток, тяжёлый топот, а между ними висела полоса тишины. В ней слышался дальний гул: кухня, котлы, скрип телеги.

Петров вынул папиросу, повертел в пальцах, не прикурил. Глаза у него оставались спокойными.

– Вчера тебя «несло», – произнёс он. – Сегодня держишься спокойно. Значит, память вернулась.

Егор удержал подбородок. Тело подсказало стойку: плечи на месте, дыхание короткое.

– Память на месте, товарищ капитан.

Петров наклонил голову.

– Скажи, где твой второй подсумок. Слева или справа?

Вопрос был мелкий. Вопрос был крючком. Егор опустил взгляд на ремень и увидел, что подсумок действительно один; второй отсутствовал. Внутри шевельнулась паника, и тут же поднялось другое знание: вечерняя возня, мокрая тряпка, стол у печки, кто-то забрал лишнее, чтобы не бренчало.

– Один оставил в оружейной, – сказал Егор. – На сушку. Дал Киму, он просил ремень поправить.

Петров молчал две секунды. В эти секунды он запоминал не ответ, он запоминал паузу и глаза.

– Ким, значит, – повторил он. – У тебя с ним крепко.

Егор не ответил. Петров сам продолжил, спокойнее:

– Китайский у тебя сегодня гладкий. Гладкий бывает у тех, кто много слушает и мало говорит. Полезное качество.

Он подошёл ближе, и Егор почувствовал запах кожаной кобуры и табака. Капитан протянул ладонь к вороту, остановился в двух пальцах от ткани, не касаясь.

– Что носишь?

Егор опустил подбородок. Нить тянула кожу. Талисман под гимнастёркой ожил и потянул вверх, к горлу.

– Память, – сказал Егор, и сам услышал, что это слово подходит и сейчас, и потом.

Петров улыбнулся одним уголком губ.

– Память в бою шумит. Шум не нужен. – Он убрал руку. – На плацу держись в строю. На вопросы отвечай коротко. И ещё… если в голове всплывут странные слова, проглоти их. Здесь за странные слова платят кровью.

Капитан повернул голову к плацу. Там уже собирались шеренги.

– Пошёл.

Егор шагнул обратно к дверям барака. Рука потянулась к вороту сама. На пальцах выступила влага, хотя воздух был сухой. Он раздвинул ткань, вытянул наружу то, что висело на нити.

Медальон оказался плоским, тяжёлым, тёплым. На металле – дракон, выгравированный глубоко, с чешуёй, от которой пальцы чувствовали каждую борозду. С другой стороны – буквы, вытертые временем: «Ли». Ниже – две точки, метка.

Егор спрятал медальон обратно и пошёл к плацу. Шаги выравнивались, и в это же время из внутреннего кармана гимнастёрки ткнуло ребром что-то бумажное. Он остановился у бревенчатой стены, где никто не смотрел прямо, вытащил сложенный блокнот. Обложка – тёмная, пропитанная потом и дождём. На ней – пятно от пальца, вмятое в бумагу.

Ким возник рядом слишком быстро.

– Ли, ты опять задержался, – сказал он громко. – Петров укусит.

– Ремень проверял, – ответил Егор, не поднимая глаз. Листок под пальцами дрожал.

Ким понизил голос, корейские слова упали мягко, без резкости.

– Что у тебя там? Документы держат глубже. Много глаз.

Егор сжал блокнот сильнее.

– Мои.

Ким усмехнулся, и эта усмешка стала маской. Он глянул через плечо, туда, где у края плаца стояли двое из утренних наблюдателей. Один делал вид, что поправляет портянку, второй держал руки в карманах и смотрел в сторону, где люди строились.

– Твои, – повторил Ким. – Тогда спрячь их. И ходи ровно.

Егор кивнул и всё же развернул блокнот на пару страниц. Почерк был знакомый и одновременно чужой: линия уверенная, буквы плотные, рядом русские слова и китайские. Строки шли коротко, без лишнего.

«Операция близко. Лю верит. Петров слушает всех. В лагере чужой».

Ниже – дата. Август. Число размазано, писали на колене.

Егор перелистнул. На следующем листе – другое.

«Печать Амура».

Слова стояли отдельно, крупнее, вдавленные в бумагу сильнее. Егор провёл под ними пальцем. Кожа на подушечке была сухая, и всё равно лист вдруг стал влажным. На линии выступила тонкая зелёная полоса, затем погасла.

Ким перестал улыбаться. Он смотрел на бумагу, и в его взгляде исчезла игра.

– Не показывай, – сказал он.

– Что это? – вырвалось у Егора.

Ким ответил сразу, по-русски, так, чтобы звучало буднично:

– Твои каракули. Пиши потом. Сейчас строй.

Слова были простые, смысл в них был другой: опасно. Ким толкнул Егора локтем в бок, без силы, но с точностью, и Егор сложил блокнот обратно. В этот момент сверху с плаца донёсся крик дежурного: «Шеренги равняйсь!»

Егор шагнул вперёд. Земля под подошвой отозвалась лёгкой дрожью. Дрожь не шла волной, она возникла точками, там, где стояли люди. Егор понял, где ближайшая яма, где мокрый участок, где под тонким слоем земли лежит камень. Знание пришло и осталось.

– Ли, – окликнула Валентина с края строя.

Она подошла быстро, на ходу подтянула ремень у него на боку, заметила слабину раньше остальных. Пальцы у неё были холодные, движения аккуратные.

– Держи пряжку ниже, – сказала она. – На плацу заметят.

Егор поднял глаза. Валентина смотрела на ремень, на руки, на пустоту за плечом, избегала лица. Голос звучал ровно, а в паузе между словами была просьба: ничего лишнего.

– Спасибо, – ответил Егор.

Валентина чуть наклонилась ближе, и её дыхание коснулось воротника.

– В эфире ночью было шипение, – произнесла она тихо. – Длинное. Лю сказал: помехи. Петров сказал: молчать. Шипение шло с воды.

Егор не спросил, откуда она знает. Любой вопрос мог стать крючком.

– Понял, – сказал он.

Валентина отступила на шаг, и на лице снова появилась обычная связистская собранность. Она повернулась к рации, к своему месту у края плаца, и больше на Егора не смотрела.

Шеренги выстраивались. Лю Чэн прошёл вдоль строя, взглядом фиксируя каждого, руки у него были за спиной. Дерсу стоял чуть в стороне, не в линии, и всё равно держал пространство. Он поднял голову, его полуприкрытые глаза на миг встретились с глазами Егора. В этом взгляде было предупреждение без слов.

Егор сунул руку в карман гимнастёрки. Блокнот лежал там, где и был. Пальцы нащупали уголок страницы. Бумага опять стала влажной. Егор вытащил блокнот на ладонь так, чтобы никто не увидел, прикрыл телом. На странице, где стояли крупные слова, появилась новая строка. Чернила выступили тонко, без пера, сами.

«Если вернёшься, удержи Печать. В строю будет второй голос».

Егор застыл. Второй голос мог быть любым. Второй голос мог быть Кимом, который улыбается и проверяет. Второй голос мог быть Валентиной, которая слышит эфир и молчит. Второй голос мог быть капитаном, который задаёт мелкие вопросы, чтобы поймать паузу.

Свисток ударил снова. Лю поднялся на небольшой помост у штаба. Петров встал правее, рядом с ним – неизвестный офицер в плаще-накидке, лицо закрывала тень, рука была перевязана чистой тканью. От него тянуло металлом и гарью, запах пробивался даже сквозь утренний воздух.

Егор спрятал блокнот. Медальон под воротом нагрелся и стал тяжёлым; тяжесть тянула вниз, в груди всплыла память о воде. Сердце билось ровнее, чем минуту назад, и всё равно грудь сдавило. Он шагнул в сторону командира – и на миг почувствовал в груди резкий укол, будто металл внутри сдвинулся. В сознании вспыхнула строка из блокнота: «дверь».

Петров стоял у края плаца и смотрел на реку за деревьями, туда, где сейчас ничего не было видно. Он не оборачивался, но голос его прозвучал так, что Егор услышал:

– Ли, – сказал капитан спокойно. – Если ночью услышишь воду там, где воды нет, стой. Не делай шаг на звук.

Егор замер на полудвижении.

Шаг на звук – и что откроется за этой дверью.

Глава 3: Боевой приказ интернациональной группе

Рёв горна разрезал утро, и плац мгновенно сжался до узкой полосы мокрой земли под сапогами. Егор шагнул в строй на чужой памяти тела: плечи сами встали ровнее, подбородок нашёл нужную высоту. Вдоль шеренги шли вперемешку русские команды, корейские выкрики, короткие китайские ответы. В груди стучало быстро, ровно – так, будто организм уже привык жить на краю.

Слева Ким Дэ Сон перехватил ремень винтовки, подтянул подсумки и бросил Егору вполголоса:

– Ли, глаза вперёд. Сейчас будут выбирать.

Егор кивнул. Горло пересохло. Ладонь сама нашла под гимнастёркой металл амулета – дракон на холодной пластине ощутимо нагрелся, будто в нём кто-то держал угли. От прикосновения прошла тонкая дрожь к локтю. Егор убрал руку, заставил пальцы оставаться спокойными.

На плацу стояли двенадцать бойцов отдельной группы – не весь лагерь. Остальные шеренги вытянулись дальше, за ними виднелись тёмные бревенчатые строения и столб дыма от кухни. Небо висело низко, морось цеплялась за пилотки. На ветру тяжело шевелились знамёна: красное полотнище с серпом и молотом и рядом – другое, с выцветшими иероглифами, аккуратно пришитыми к ткани. Егор узнал эти знаки по фотографиям из будущего, по музейным подписи, по газетным картинкам, на которые он раньше смотрел без участия. Теперь знамя было живым: ткань тянула плечо знаменосца, капли стекали по бахроме, и от мокрой ткани шёл запах сырости и оружейного масла.