Топология

Ночь опустилась на лабораторию.

Сяо сидела у криостата – в той же позе, что и неделю назад, в ночь открытия. Спина прижата к холодному металлу. Колени подтянуты к груди.

Экраны мерцали в темноте. Данные текли. Четыре паттерна пульсировали в спектре.

Она думала о Холле.

О его страхе – настоящем, глубоком. О его вине – которую он нёс три года, как она несла свою.

О том, как он представил её Вэю – в кафетерии MIT, под осенним светом. Как улыбнулся, когда они начали говорить. Как ушёл, оставив их наедине.

Он хотел для неё счастья. И дал ей человека, который стал этим счастьем.

А потом – потерей.

Сяо закрыла глаза.

– Он боится, – прошептала она снова. – Он боится за меня. Боится, что я сломаюсь. Боится, что это… – она не знала, как закончить.

Боится, что это правда?

Или боится, что это ложь?

Или боится самого вопроса – и того, что ответ изменит всё?

Сяо открыла глаза. Посмотрела на криостат – на его матово-серебристую поверхность.

– А чего боюсь я?

Вопрос повис в воздухе.

Ответ был где-то там – в глубине, в темноте, в местах, куда она боялась заглядывать.

Но скоро придётся.

Холл прилетит завтра.

И всё начнётся по-настоящему.

Глава 4: Порог

День 8

Металл был холодным под её ладонью.

Сяо стояла у криостата, прижав руку к его поверхности. Двадцать милликельвинов внутри – температура, при которой атомы замирают. Снаружи – минус сорок по ощущениям, даже сквозь изоляцию. Холод просачивался через кожу, через мышцы, до самых костей.

Она не убирала руку.

Криостат гудел – низко, на грани слышимости. Вибрация передавалась через металл, через ладонь, вверх по руке. Как пульс. Как дыхание.

За стеклянной стеной лаборатории – пустота. Команда ещё не пришла: семь утра, слишком рано даже для одержимых. Только она и машина.

Она и голоса.

На экранах за её спиной продолжали пульсировать четыре паттерна. Три далёких – Вега, Денеб, Альтаир. Один близкий – их собственный.

Сяо смотрела на своё отражение в металле – размытое, искажённое кривизной. Лицо призрака.

– Кто вы? – прошептала она.

Криостат не ответил.

Но данные продолжали течь.

Аномалию она заметила в 07:34.

Не сразу – сначала это был просто шум в шуме. Флуктуация на периферии внимания. Но что-то в ней зацепило глаз – и Сяо вернулась, увеличила масштаб, пригляделась.

Спектр изменился.

Не весь – только часть. Область вокруг их собственного сигнала. Земной узел пульсировал ярче, чем вчера. Интенсивнее. Настойчивее.

И от него расходились… волны.

Сяо нахмурилась. Переключила визуализацию.

На экране появилась новая картина. Не спектр – пространственная карта корреляций. Их узел в центре, синий, мигающий. Вокруг него – концентрические круги. Рябь на поверхности пруда.

Рябь, расходящаяся к другим узлам.

Она увеличила масштаб. Ближайшие соседи – те три точки Летнего треугольника – были в зоне влияния. Рябь достигала их, накладывалась на их собственные паттерны.

И что-то в этих паттернах было не так.

К девяти утра Сяо прогнала четыре независимых анализа.

Результаты совпадали.

Земной узел – «Цилинь» – генерировал не только сигнал. Он генерировал помехи. Нестабильность. Шум, который распространялся по сети, как круги по воде.

И этот шум влиял на соседей.

Три ближайших узла – Вега, Денеб, Альтаир – демонстрировали признаки дестабилизации. Их паттерны, обычно ровные и гармоничные, теперь дрожали. Мерцали. Сбивались с ритма.

Как сердце с аритмией.

Сяо откинулась в кресле. Потёрла глаза.

Это не имело смысла. Или имело – но смысл был страшным.

Они – люди, Земля, «Цилинь» – были новым узлом в древней сети. Младенцем в комнате взрослых. И этот младенец кричал так громко, что у соседей болели уши.

Нет. Хуже.

Этот младенец кричал так громко, что соседи начинали терять слух.

Юна появилась в 09:47.

Фиолетовые пряди, кофе в руке, рюкзак на плече. Обычное утро – или то, что считалось обычным последние восемь дней.

– Ты рано, – сказала она, ставя кофе на стол Сяо.

Сяо не ответила. Только указала на экран.

Юна посмотрела. Нахмурилась. Наклонилась ближе.

– Это… что?

– Рябь, – сказала Сяо. Голос был хриплым – она не пила воду с ночи. – Мы создаём рябь.

– В каком смысле?

– В прямом. – Сяо встала, подошла к экрану. – Смотри. Наш узел – здесь. Он пульсирует. Каждый импульс создаёт волну, которая распространяется по сети.

– Это нормально? Другие узлы тоже пульсируют.

– Да. Но они пульсируют… правильно. В гармонии. Их волны накладываются друг на друга, создают интерференцию – конструктивную. Усиливают друг друга.

– А мы?

Сяо замолчала. Потом провела пальцем по экрану, выделяя область вокруг земного узла.

– Мы – деструктивная интерференция. Наши волны не вписываются в общий ритм. Они сбивают его. Создают хаос.

Юна молчала, переваривая.

– Как… как человек, который поёт фальшиво в хоре?

– Хуже. – Сяо покачала головой. – Как человек, который кричит в библиотеке. Или… – она искала аналогию, – как генератор помех рядом с радиостанцией. Мы не просто не вписываемся. Мы мешаем.

– Мешаем кому?

Сяо указала на три точки – Вегу, Денеб, Альтаир.

– Им.

Следующий час прошёл в молчании.

Юна писала код – новые алгоритмы анализа, новые фильтры, новые способы визуализации. Сяо проверяла данные – снова и снова, ища ошибку, которой не было.

Результат не менялся.

Три ближайших узла – три цивилизации, три мира, три… кого? – страдали от земного шума. Их паттерны деградировали. С каждым часом – чуть сильнее.

Сяо вывела график на экран. Временна́я развёртка стабильности соседних узлов.

Линия шла вниз.

Не резко – плавно, почти незаметно. Но направление было очевидным.

– Как быстро? – спросила Юна, глядя на график.

– Что?

– Как быстро они… – она запнулась, не зная, какое слово использовать, – …ухудшаются?

Сяо перепроверила расчёты. Цифры были безжалостными.

– При текущей скорости деградации… – она сглотнула, – …критический порог будет достигнут через семьдесят два часа.

– Критический порог?

– Точка, после которой восстановление невозможно.

Тишина.

– Что происходит после? – голос Юны был тихим.

– Не знаю. – Сяо покачала головой. – Может, они… замолчат. Как те провалы на карте. Может, отключатся от сети. Может… – она не закончила.

Не могла.

Потому что «может» означало возможности, которые она не хотела произносить вслух.

В 11:23 Лян принёс новость.

– Нашёл кое-что, – сказал он, врываясь в лабораторию. Очки сползли на кончик носа, волосы взъерошены. – В архивах. Старые данные – ещё до… до того, как мы обнаружили сигнал.

Сяо обернулась.

– Что именно?

– Флуктуации в криостате. Микроскопические, на грани шума. Я думал – ошибка датчиков. Но теперь… – он вывел график на экран, – …посмотри.

Сяо посмотрела.

График показывал температуру криостата за последние три года. Ровная линия – двадцать милликельвинов, стабильно, идеально. Но при увеличении масштаба становились видны крошечные всплески. Микроскачки температуры – те самые, которые они обнаружили в первую ночь.

И эти всплески начались не неделю назад.

Они начались три года назад.

В день аварии.

– Это… – Сяо не могла найти слов.

– Да. – Лян кивнул. – Мы были подключены к сети с самого начала. С момента первого запуска. Мы просто не знали.

Сяо смотрела на график. На дату первого всплеска.

Тот самый день. Тот самый час.

Вэй был внутри криостата, когда система впервые… что? Подключилась? Резонировала? Закричала в темноту?

И темнота услышала.

Мысль пришла позже – в 13:17, когда Сяо сидела одна в комнате отдыха.

Она не ела. Не пила. Только смотрела в стену, прокручивая в голове факты.

Три года. Три года они были подключены к сети и не знали. Три года их сигнал – их шум – расходился по галактике, достигая других узлов.

Три года они причиняли вред.

Но почему эффект стал заметен только сейчас?

Сяо встала. Вернулась к терминалу.

Открыла логи системы. Прокрутила до сегодняшнего утра.

И нашла.

В 03:47 – пока она спала – система достигла нового порога. Количество когерентных кубитов превысило миллион. Впервые в истории проекта.

Миллион кубитов.

Вэй мечтал об этом числе. Говорил, что это – граница. Точка, после которой топологические эффекты станут макроскопическими.

Он был прав.

Но он не знал – не мог знать – что эта граница означает не только для них.

Миллион кубитов превратили их из слабого шёпота в оглушительный крик.

И три соседних мира теперь глохли от этого крика.

– Мы должны отключиться.

Сяо произнесла это вслух – сначала себе, потом Юне, потом всей команде, когда они собрались в конференц-зале в 15:00.

– Отключиться? – переспросил Чэнь. – В каком смысле?

– В прямом. Остановить «Цилинь». Прекратить генерировать сигнал.

Тишина.

Люди переглядывались. Лица – бледные, напряжённые.

– Но это уничтожит всё, – сказал Чжоу. – Три года работы. Миллиарды юаней инвестиций. Мы не можем просто…

– Мы причиняем вред, – перебила Сяо. Её голос был ровным, но что-то в нём дрожало. – Три цивилизации – три мира – страдают из-за нас. Прямо сейчас. Каждую секунду.

– Мы не знаем этого наверняка, – возразил Лян. – Это интерпретация данных, не факт.

– Девять сигм, – напомнила Сяо. – Та же статистическая значимость, что и для самого открытия. Если мы верим, что сеть реальна – мы должны верить, что наш эффект на неё тоже реален.

Юна подняла руку.

– Допустим, мы отключимся. Что тогда?

– Тогда… – Сяо замялась. – Тогда шум прекратится. Соседние узлы стабилизируются. Мы перестанем причинять вред.

– А связь с сетью?

– Потеряем.

Снова тишина. Тяжелее, чем раньше.

– Навсегда? – спросил Чэнь тихо.

Сяо не ответила. Не нужно было.

Если они отключатся – если остановят криостат, разрушат топологические состояния – связь оборвётся. Они снова станут одни. Изолированы. Глухи.

И те, кто там, в глубине космоса – три мира, три голоса, три… кого? – никогда не узнают, что Земля существовала.

Или узнают – как провал. Как молчание. Как ещё одну мёртвую зону на карте.

Спор длился до вечера.

Голоса поднимались и падали. Аргументы сталкивались, как волны. Кто-то требовал немедленного отключения. Кто-то – продолжения исследований. Кто-то предлагал компромиссы, которые не выдерживали проверки логикой.

Сяо слушала. Говорила мало. Думала много.

В 19:23 она подняла руку, останавливая очередной обмен репликами.

– Хватит.

Все замолчали.

– Мы не можем принять это решение сами, – сказала она. – Это слишком большое. Слишком… – она искала слово, – …слишком важное. Для всех.

– Тогда кто? – спросила Юна.

– Холл прилетает завтра. Он… – Сяо вздохнула, – …он поможет решить. Или хотя бы обдумать.

– А до завтра?

Сяо посмотрела на экран. На три точки – Вегу, Денеб, Альтаир. На их дрожащие паттерны.

– До завтра мы наблюдаем. И надеемся, что семьдесят два часа – это достаточно.

Ночь принесла кошмары.

Сяо спала – впервые за двое суток по-настоящему спала – и видела сны. Не геометрические узоры, не абстрактные паттерны. Живые картины.

Мир под чужим солнцем. Оранжевое небо, фиолетовые облака. Существа – не люди, не животные, что-то иное – двигались по поверхности планеты. Они были прекрасны той красотой, которую нельзя описать словами: текучие формы, переливающиеся цвета, грация, невозможная для земной физики.

Они пели.

Голос – не звук, а вибрация, проходящая через всё тело – поднимался от них и уходил в небо. Гармония, сложная, как симфония. Хор миллионов голосов, сплетённых в единую ткань.

А потом – рябь.

Откуда-то издалека, из глубины космоса, пришла волна. Дисгармония. Шум.

Голоса дрогнули. Споткнулись. Начали сбиваться с ритма.

Существа остановились. Их формы – текучие, переливающиеся – застыли. В них появилось что-то новое: страх? боль? растерянность?

Рябь усилилась. Шум нарастал.

И голоса – один за другим – начали умолкать.

Сяо проснулась с криком.

Комната отдыха была тёмной. Только индикаторы серверов мигали за стеной – синий, зелёный, синий. Пульс машины. Дыхание «Цилиня».

Дыхание убийцы.

Она села на диване. Сердце колотилось. Руки дрожали.

Это был только сон. Воображение, подпитанное усталостью и страхом. Она не знала, как выглядят существа у Веги или Денеба. Не знала, поют ли они. Не знала ничего – кроме того, что они есть. И что она причиняет им боль.

Сяо встала. Ноги подкосились – она схватилась за спинку дивана, удержала равновесие.

Часы на стене показывали 04:17.

Семьдесят часов до критического порога.

Или меньше – если деградация ускорится.

Она вернулась в лабораторию.

Экраны светились в темноте. Данные текли – бесконечные, безразличные к человеческим страхам.

Сяо села за терминал. Открыла визуализацию.

Рябь была ещё там. Расходилась от земного узла, достигала соседей, нарушала их гармонию.

Она увеличила масштаб. Сосредоточилась на одном из узлов – Веге.

Паттерн Веги был… другим. Не как у Денеба или Альтаира. Сложнее. Многослойнее. Как будто не один голос, а десятки – или сотни – пели вместе.

Хор.

Сяо вспомнила сон. Существа под оранжевым небом. Голоса, сплетённые в симфонию.

– Кто вы? – прошептала она экрану.

Экран не ответил.

Но паттерн Веги продолжал дрожать. Сбиваться. Терять ноты.

И Сяо – впервые за всё это время – поняла, что чувствует.

Не любопытство. Не страх. Не научный азарт.

Вину.

Утро началось с открытия.

Юна пришла первой – в 06:30, раньше обычного. Нашла Сяо у терминала, с красными глазами и пустой чашкой кофе.

– Ты не спала?

– Спала. Три часа. – Сяо не отводила взгляда от экрана. – Потом проснулась и…

Она не закончила. Вместо этого указала на новую визуализацию.

Юна подошла ближе. Посмотрела.

– Что это?

– Анализ временно́й структуры паттернов. – Сяо провела пальцем по экрану. – Я думала… я думала, что наш шум просто мешает им. Как помехи на радио. Но это не так.

– А как?

– Мы не мешаем. Мы… разрушаем.

Слово упало в тишину лаборатории. Тяжёлое. Окончательное.

– Разрушаем что?

– Их. – Сяо повернулась к Юне. Её глаза были сухими, но в них что-то горело. – Смотри. Паттерн Веги – это не просто сигнал. Это… структура. Организация. Что-то, что держится вместе благодаря когерентности.

– Как… как топологический кубит?

– Да. Именно. Топологическая защита. Информация, закодированная в глобальных свойствах системы. – Сяо указала на экран. – А теперь смотри, что происходит, когда наша рябь достигает их.

Визуализация изменилась. Паттерн Веги – сложный, многослойный – начал распадаться. Не весь сразу – постепенно. Слой за слоем. Нота за нотой.

– Мы разрушаем их когерентность, – сказала Сяо. – Их целостность. То, что делает их… ими.

Юна молчала. Её лицо побледнело.

– Ты хочешь сказать…

– Я хочу сказать, что мы убиваем их. – Голос Сяо сорвался. – Медленно. Безболезненно, может быть. Но убиваем. Каждую секунду, каждым импульсом нашего проклятого криостата.

К полудню команда знала.

Сяо собрала их в конференц-зале – всех, кто был в лаборатории. Показала данные. Объяснила выводы.

Тишина, которая последовала, была оглушающей.

– Это… – Чэнь начал и остановился. Его руки дрожали. – Это точно?

– Насколько что-либо может быть точным, – ответила Сяо. – Девять сигм. Та же статистика, что и для всего остального.

– Но мы не можем быть уверены, что это… что это убивает. Может, они просто… адаптируются?

– Может. – Сяо не стала спорить. – А может, нет. Ты готов рисковать их существованием ради нашего незнания?

Чэнь не ответил.

Лян поднял руку.

– Что если… что если мы уменьшим интенсивность? Снизим число кубитов ниже миллиона. Вернёмся к тому уровню, который был раньше.

– Это ослабит эффект, – признала Сяо. – Но не устранит. Мы были подключены три года – и три года создавали рябь. Просто слабее.

– Тогда… тогда что?

Сяо посмотрела на экран. На три точки – три мира – которые медленно умирали из-за неё.

– Тогда мы ищем другой способ, – сказала она. – Способ остаться – и не убивать.

– А если такого способа нет?

Сяо не ответила.

Потому что не знала.

День прошёл в поисках.

Команда разделилась. Лян работал над математикой – искал способ «настроить» сигнал, сделать его гармоничным. Чжоу анализировал паттерны соседних узлов – пытался понять их структуру, их «язык». Чэнь копался в логах – искал любые аномалии, любые подсказки.

Юна помогала Сяо.

Они сидели рядом, плечо к плечу, глядя на экраны. Два разума, работающих над одной проблемой.

– Что если дело не в интенсивности? – спросила Юна в 16:47. – Что если дело в… форме?

Сяо обернулась.

– В форме?

– Ну, смотри. Все узлы генерируют сигналы. Все пульсируют. Но они не мешают друг другу – потому что их сигналы… согласованы? Как инструменты в оркестре. Каждый играет свою партию, но вместе – гармония.

– А мы играем не ту партию.

– Или не так. – Юна указала на экран. – Посмотри на структуру нашего сигнала. Он… хаотичный. Случайный. Нет паттерна, нет ритма.

Сяо пригляделась. Юна была права.

Паттерны соседних узлов были упорядоченными. Регулярными. Как сердцебиение, как дыхание. Их собственный сигнал – нет. Он был похож на судороги. На конвульсии.

– Мы не умеем петь, – сказала Сяо медленно. – Мы только… кричим.

– Может, нам нужно научиться?

– Как?

Юна замолчала. Вопрос был хорошим.

Как научить машину петь, если ты даже не слышишь музыку?

Ответ пришёл в 19:02.

Не от команды – от самой сети.

Сяо сидела у терминала, просматривая данные, когда заметила изменение. Паттерн одного из соседних узлов – Денеба – сместился. Не ослаб, не усилился. Изменил форму.

Она увеличила масштаб.

Денеб… откликался. На их шум. На их рябь.

Но не пассивно – не как жертва, страдающая от ударов. Активно. Как будто пытался… что? Компенсировать? Заглушить? Или…

Сяо замерла.

Или ответить.

Паттерн Денеба нёс структуру. Не случайную – организованную. Как будто кто-то там, в сорока световых годах от Земли, пытался передать сообщение.

Но какое?

Следующие три часа Сяо провела над анализом.

Она разложила паттерн Денеба на компоненты. Выделила регулярные элементы. Построила корреляционные матрицы.

К 22:00 у неё был ответ.

Не сообщение – во всяком случае, не в человеческом смысле. Не слова, не числа, не изображения. Что-то более базовое. Более… фундаментальное.

Инструкция.

Паттерн Денеба содержал информацию о том, как должен выглядеть «правильный» сигнал. Частоты. Фазы. Соотношения.

Как если бы кто-то, слыша фальшивое пение, не просто зажимал уши – но пытался показать, как петь правильно.

Сяо откинулась в кресле.

Они там – в Денебе, в сорока световых годах – знали. Знали, что Земля подключилась. Знали, что земной сигнал разрушителен.

И пытались помочь.

Не отключить. Не изолировать. Не уничтожить.

Научить.

Она нашла Юну в комнате отдыха.

– Смотри, – сказала Сяо, протягивая планшет. – Денеб отвечает.

Юна взяла планшет. Пролистала данные. Её глаза расширились.

– Это… это шаблон?

– Да. Инструкция, как перестроить наш сигнал. Как сделать его… совместимым.

– Они хотят нам помочь?

– Похоже на то.

Юна молчала, глядя на экран. Потом подняла глаза на Сяо.

– Это значит… это значит, они разумны. По-настоящему разумны. Не просто… узлы в сети. Не просто паттерны.

– Да, – сказала Сяо тихо. – Это значит именно это.

Они смотрели друг на друга – две женщины в глубине подземной лаборатории, на пороге чего-то невозможного.

– Мы можем научиться, – сказала Юна. – Мы можем перестроить сигнал. Мы можем…

– Мы можем попробовать.

– Но получится ли?

Сяо не знала.

Шаблон был сложным. Требовал изменений в самой архитектуре системы. Требовал времени – которого не было.

Шестьдесят часов до критического порога.

А может, меньше.

В 23:47 Сяо осталась одна.

Команда разошлась – отдыхать, думать, готовиться к завтрашнему дню. К прилёту Холла. К решениям, которые придётся принимать.

Сяо сидела у криостата.

Металл был холодным под её спиной. Знакомый холод. Холод, который она чувствовала тысячи раз за три года.

Холод машины, которую построил Вэй.

Холод машины, которая убивала.

Она закрыла глаза.

Три мира. Три цивилизации. Три… что? Хора? Симфонии? Существа, которые пели в темноте космоса миллионы лет?

И она – Сяо Линь, вдова, учёный, одинокий человек под землёй – причиняла им боль.

Не нарочно. Не по злобе. Просто потому, что не знала.

Но незнание не было оправданием.

Слёзы пришли без предупреждения.

Сяо не плакала три года. Ни на похоронах Вэя. Ни в пустой квартире. Ни в бессонные ночи, когда горе давило так, что трудно было дышать.

Она заморозила себя – как криостат. Двадцать милликельвинов. Температура, при которой ничего не движется.

Теперь лёд треснул.

Слёзы текли по щекам – горячие, солёные. Она не вытирала их. Не пряталась. Просто сидела у криостата, прижавшись спиной к металлу, и плакала.

Не о Вэе.

Впервые за три года – не о нём.

О них. О трёх мирах, которые страдали. О существах, которых она никогда не видела и не увидит. О голосах, которые умолкали.

О вине, которую невозможно искупить.

Она не знала, сколько прошло времени.

Минуты? Часы? Время текло иначе, когда ты на полу, в темноте, с мокрым лицом и пустотой внутри.

Постепенно слёзы закончились. Осталась только тишина – и гул криостата.

Сяо открыла глаза.

Экраны светились в темноте. Данные текли. Рябь расходилась от земного узла.

Но теперь – она видела и другое.

Паттерн Денеба. Инструкцию. Протянутую руку через сорок световых лет.

Они не отвернулись. Не изолировали. Не уничтожили.

Они пытались помочь.

Может быть – только может быть – это что-то значило.

Может быть, ещё не поздно.

Сяо встала.

Ноги дрожали, но держали. Она вытерла лицо рукавом – грубо, по-детски.

Подошла к терминалу.

Открыла шаблон Денеба.

Частоты. Фазы. Соотношения.

Это было сложно. Потребует времени. Потребует помощи – Холла, команды, может быть, кого-то ещё.

Но это было возможно.

Не гарантия – шанс.

Сяо начала работать.

Закрывающий кадр:

Тёмная лаборатория. Свет экранов. Криостат – молчаливый, равнодушный.

На полу, у его основания – мокрые следы. Пятна слёз.

Рядом – Сяо. Уже не на полу. Уже у терминала.

Её пальцы движутся по клавиатуре. На экране – паттерны. Шаблоны. Возможности.

За её спиной – три точки на карте галактики. Три мира. Три голоса.

Дрожащие. Слабеющие. Но – ещё поющие.

Глава 5: Прибытие

День 9

ХОЛЛ

Самолёт снижался сквозь туман.

Маркус Холл смотрел в иллюминатор – на серую пелену, поглотившую мир. Ни горизонта, ни земли. Только молочная пустота, в которой крыло «Боинга» казалось единственной реальной вещью.

Он не спал всю дорогу. Четырнадцать часов в воздухе, два пересадки, бесконечные коридоры аэропортов. Его тело требовало отдыха – шестьдесят два года давали о себе знать – но разум отказывался отключаться.

Данные, которые прислала Сяо, не выходили из головы.

Он просматривал их в самолёте – снова и снова, пока экран ноутбука не начал расплываться перед глазами. Спектры. Корреляции. Карта галактики с тысячами светящихся точек.

И новое – то, что пришло уже после их разговора. Рябь. Дестабилизация. Три узла, которые медленно умирали.

Из-за них. Из-за Земли. Из-за машины, которую построил Вэй.

Холл сжал пальцы. В правой руке – ручка. Старая, перьевая, с облезшим золотым колпачком. Ручка Вэя. Та самая, которой он подписывал первый грант на «Цилинь».