Здравствуй, Карлыган!

-–

. . . В июне двадцать восьмого по окончании рабфака мы получили путевки в Ленинград. Хубецов и я в политехнический, Биккулов Искандер в горный, Муратов Зиннат в институт востоковедения, Енгаличев Исмай – в Путийский.

Но до и нститута – в Карлыган. Едут вместе со мной в Карлыган молодожены, Муфизал юрист, консультант завода им.Вахитова в Казани, его жена Нафиса. Решили ехать поездом. На вокзал вместе с нами пришла Фатима Салмгаскарова. Она едет в Сибирь. Это мы договорились уезжать в один день. На вокзальной площади есть круглый садик, почему-то названный, я считаючто обидно, сквером. Цветет сирень. Муфизал с Нафисой на одном конце диаметра под кустом сирени, мы с Фатимой на другом конце под кустом сирени. Ну что с того, что мы через час разьедемся в разные стороны? Весь мир наш. Не может быть того, чтобы мы не встретились. И в голову нам такая возможность не могла прийти. Я глажу ее русые косы, ее русые кудряшки на висках. Целую ласковые ясные голубые ее глаза. Она гладит мою руку, прижимает ее к груди. Разговаривать нам то ли некогда, то ли не о чем, и так все ясно. Мельком гляжу на пахучую кисть сирени: есть ли там пятилепестковй цветок? Да все они многолепестковые. Первый звонок на восток. Фатима уехала. Чуть позже и мы.

-–

В Куйбышев мы приехали одновременно: мы с Заремой и Сашей из Казани, а Света с Любой из Карлыгана. Жду с нетерпением вестей из Карлыгана.

– Да ну его, твоего хваленого – отмахнулась Света – Сошли мы в Вольске с катера и на железнодорожный вокзал. Просим билеты до станции Вихляйка. Кассирша полистала справочник и говорит, что нет такой станции. Что делать? Обратно в Куйбышев или взять билеты до Канибадама домой? Тут дежурный пришел на помощ: «Есть такая станция –Вихляйка – только она теперь называется Подснежная». «Вы не шутите, не загоните нас куда-нибудь в Заполярье?» «Люблю пошутить, но пока в этой красной шапке – не могу. Езжайте, девушки, смело». Подснежная, бывшая Вихляйка в ста километрах отсюда. Приехали в Подснежную, на вокзале почтовое отделение. «Как дозвониться в Карлыган?». «Нет связи». «Повреждение?». «Нечему повреждаться». «А телеграмму можно дать?». «Пожалуйста». Дали. «Теперь – говорит девушка с почты – идемте со мной, отведу вас к Карлыганцам». Пришли к бабке Фатихе, она тебя знает, говорит, что вместе росли. Чаем угостила и устроила нас на попутный грузовик до Карлыгана. Через три дня, как мы гостили у родни, дядя Риф получил телеграмму под расписку.Читает: «Срочно приезжайте в гости» подпись – Бабкина. «Ничего не понимаю. Шифровка – говорит дядя – может сообщить в район?». Но мы пояснили «Срочно приезжайте, гости из Баткена». подпись – Сунчелеевы. Вобщем ничего провели время. За дворами пруд, гусей там пасли. Гуси к нам очень привыкли, даже бежали вслед за машиной, провожали нас. В лес ходили, веткорма заготавливать для скота колхозного. С километр от деревни. Сюда самолетом долетели через Пензу. п.Комсомольский. Гостила там еще старушка из Кургана. Привет тебе от нее.

-–

…В конце двадцать восьмого из Карлыгана в Ленинград ехали мы втроем – Зяйнаб и Назия, младшие дочери Хафиза, и я.

– Скосили, убрали, обмолотили рожь – говорит Назия – рассчитались с папиным индюком.

– С каким индюком?

– Не знаешь? Индивидуальное обложение. В колхоз не идут, пару лошадей держат. Не могут расстаться. Вот и обложили дополнительно. Да ну их. Надеются на нас. Что мы каждое лето будем приезжать на уборку. Какая нам нужда сюда ездить? Своей заботы хватает.

В коридоре института половина стены занята простынями списков зачисленных. В алфавитном порядке. Против каждой фамилии пометка о назначении стипендии в 45 рублей. Мы с Хубецовым нашли в списках свои фамилии. Хубецову стипендия назначена, а мне нет.

– Обойдусь – говорю Хубецову – у ворот читал объявление в артель грузчиков, приглашают в морской порт.

– Не в том дело – вмешался в разговор наш новый знакомый Федор Логинов, крупный мужчина лет тридцати пяти – Давай-ка сходим в профком, выясним.

Выяснили: в стипендии мне отказали из-за родственников за границей.

– Где, кто у тебя там – зачесал затылок Федор.

– Дядя Зариф в Турции. С германской войны, не знаю жив или нет.

– Как же ты его вспомнил наконец?

– Вопрос такой в анкете.

Стипендию все-же мне назначили. В институтской комнате в общежитии шестеро нас, первокурсников: Хубецов, Яшпа Большаков из-под Вольска, с поселка цементного завода, Миша Уханов из Гусь Хрустального, Сережа Волков из Старой Руссы, Мамут Чамбель их Бахчисарая и я. Мои сомнения, что институтскую нагрузку я не потяну оказались, пожалуй, напрасны. В тетради по первой контрольной по математике преподаватель Гавра Дмитрий Лазаревич написал: «чистоту и аккуратность (качества инженера) вы имеете». Качества инженера? Мне быть инженером? Мне верится и не верится. Посмотрим, как дело пойдет. На следующей же контрольной по математике я, уверенный в себе, решение какого-то интегрального уравнения закатал прямо на чистовик и где-то что-то упустил, запутался. Пришлось кое-что зачеркнуть и исправить. На этот раз Дмитрий Лазаревич подписал контрольную без приписки. Я сам себе напомнил: притормози, Риф, не зазнавайся.

От профкома общественное поручение в красном уголке Красного Выборжца: «Два раза в неделю вечером обучаю арифметике группу рабочих». Пожилые люди за тетрадями, как за станком серьезны, занимаются усердно. Посетители почти постоянные. Я уже знаю их фамилии, имена. Однажды среди них оказался незнакомый, просидел часовой урок. Уходя подал мне руку.

– Важное дело, продолжайте.

– Кто это? – спросил я одного из рабочих.

– Сергей Миронович Киров, новый секретарь обкома.

– И-Исарья би-иро-ом! – зычный голос из окна общежития, Сергей Волков окликнул его в форточку.

В комнату к нам зашел тощий старичок с жидкой бородкой, с тощим мешком за спиной.

– Давай что есть, студент.

Сергей вытащил из-под матраса, отглаженные матрасом штаны, подал старику.

– Эгей! Москва видать – протянул старик, осматривая на свет донышко штанов – я ваш брат, студент, уважаю, пятьдесят копеек полусай.

– Что вы – возразил Сережа – эти брюки еще носить и носить.

– Носи на здоровье – возвращает штаны.

– Ну хоть рубль дайте.

– Ладно, держи рубль. Я студент не обижаю – вложил штаны в мешок, вышел. Голос со двора – И-истарья!

Студентам раздали на руки желтые книжечки. Получаешь на временное пользование чертежный прибор или машинописную «Молекулярную теорию» Скобельцина в библиотеке – книжечку отбирают. Без этой желтой книжечки ничего не получишь. Библиотеку, кабинеты, обслуживают сами студенты. Студент, который выдал мне потрепанный справочник Расшифора 1910 года издания (чуть моложе меня) на минуту задержал меня по личному делу.

– Такое дело. Прошлым летом я был на практике в Средней Азии и по глупости ухлопал деньги на халат, новенький, полосато-пестренький, но он мне не нужен, позарез нужны деньги. Устроишь?

Я хорошо зная свой неправильный выговор, никак не могу исправиться, невольно говорю:

– Истары, исделаю – Коммунизым, социализым, явная родня того старьевщика. Понимаю владельца ненужного халата, пообещал – Ладно, увижу дядю, скажу ему. А если ты увидишь его раньше меня, то напомни ему, я продаю яловые сапоги, поношенные, но еще крепкие, носить да носить.

В институтском клубе выступал Маяковский, но наша артель работала в тот день в порту, перегружали пшеницу из вагонов в судно – сухогруз.

– Опозорились – говорит мне Алеша Стариков – Какое-то хулиганье топало ногами, свистело и кричало: «Сапожник, а тоже в поэты». Правда их вытурили, но факт никуда не денешь.

Но мне довелось послушать Маяковского в клубе южного землячества, организованного кавказцами и крымчанами. В небольшом одноэтажном домике, в чуткой тишине Маяковский читал про серпастый, молоткастый паспорт. Слушая я гордился – и у меня серпастый, молоткастый паспорт гражданина Советского Союза. И рядом с нами высокий гражданин с таким же, как у меня серпастым и молоткастым паспортом. На той вечеринке были Хубецов, Чембель, Искандер Биккулов, Исмай Янгаличев, Зиннат Муратов с женой Зифой и сестрой Надирой. Тогда Надира сердито подала мне фотокарточку Фатимы Салигаскаровой.

– На уж. Хотя ты не стоишь того. Ни ответа, ни привета девушке.

Не поймешь девичю натуру. Та же Надира, на той же вечеринке познакомила меня с девушкой Аминой. До получения семейной комнаты в общежитии, Муратовы занимали угол у родителей Амины. В старом домике на ул.Желябова, бывшей Конюшенной. На вечеринке засиделись допоздна. Я вызвался провожать Амину домой. Трамваи уже не ходят, все равно мне добираться на Лесное пешком. Неспеша идем по набережной, безлюдо, тихо падает снег. Из подъезда ближайшего двора выбежал человек, бросился на нас. Заметив в его руке нож, я бросился навстречу, толчком прижал к парапету, обхватил ниже пояса и сбросил в Неву.

– Что вы наделали – закричала Амина – Это парень с нашего Скорохода. Исхак! – зовет, нагнувшись над парапетом.

Исхак барахтается в ледяной воде, близко на якоре баржа.

– На барже! – закричал и я – Человек за бортом!

Исхак удаляется от берега, все ближе к барже. От баржи отчалила лодка, в ней двое, один на веслах, другой на корме. Подобрали Исхака. Я тут только заметил нож в кисти моей левой руки. Амина сорвала с головы косынку, перевязала рану. Пришли к Амине домой. У плиты сидит с вязаньем в руках щуплая пожилая женщина.

– Что не спишь, мама?

– Самой бы понять. Где ты всю ночь? Бог знает что.

– Мы в клубе были, мама, вместе с Муратовыми. А это Риф из Политехнического, переночует у нас.

– Чай вон горячий на плите. Молока налей. Иду спать.

В институт приехал утром первым трамваем.

Хан Хафизович Сучали с начала Германской войны служил в Балфлоте. В начале двадцатых женился в Кронштадте на Хадиче, дочери моряка Шарипова. В двадцать втором из Карлыгана в Ленинград перевез двух своих младших братьев, Васила и Масуда, и пятерых младших сестер: Сайду, Магиру, Зайнаб, Назиру и Никар. Нелегко было Хану прокормить всю эту ораву пока не устроились кто где. Хан умер в двадцать седьмом, Хадича осталась с одним трехлетним сыном Аскаром. Когда, примерно в марте двадцать девятого, я пришел к ним на Каменный остров, Саиды, Магруй и Зайнаб там уже небыло, они вышли замуж, разьехались, кто на Урал, кто в Сибирь. Масуд уехал в Карлыган, Никар умерла. Васил уже женатый на медичке Шамси, был на последнем курсе лесного института. Хадича работала учительницей в татарской школе, Назия в той же школе училась.

В начале мая вся наша группа направляется на производственную практику в разные места. Пятеро: Большаков Яков, Федор Логинов, Стариков Алексей, Данилович Болислав и я – в Ростов-на-Дону, в распоряжение Азчерпортиза. Я выехал из Ленинграда на три дня раньше, чтоб хоть на денек заехать в Карлыган. Ранне утро, из редеющей мглы выглянули было серые избы, но толи застеснявшись своего невзрачного наряда, то ли долой с глаз колхозного бригадира Ибрая Полетай, нырнули в туман. Не разберешь в тумане, то ли Ибрай едет верхом на худой кляче, то ли колхозный журавль плывет.

Здесь, вдали от всех морей, возможно кто-то из бывших краснофлотцев, затянул в тумане морскую песню:

– Над морем был туман, скажи куда задумал, скажи, наш атаман.

В тумане коровы, выгнанные в стада в эту весну впервые. Одни коровы спокойно ждут команду, другие нетерпеливо изредка мычат, требуя должного внимания, третьи зря лениво потоптавшись возвращаются в обжитые за зиму стойла. То у тех, то у других ворот появляются люди, стоят, ждут, не зная куда идти и нужно ли идти. Где-то высоко над туманом толкуют и толкуют жаворонки. Наверху тумана нет, им видней. Кажется, жаворонки напоминают – пора, пора, братцы на поле. А может быть просто дают знать своим подругам – мы тут, все в порядке, сидите спокойно в своих гнездах. Где-то скороговоркой заговорил кузнечик, басовато поддакнул ему молот, подключились и иные голоса.

– Риф, кто мои барки забрал?

– А я тебе сторож? Вон забирай с той брички.

– На ней Заки Плясай навоз возит.

– Вот и научи его поменьше спать.

– Ух, мать честная, хомутина опоросилась. Чем зашивать? Ушивальники ушились.

– Отполосни вон от тех ременных вожжей. Они слишком широкие. Алима Лобастого наследство.

До боли в зубах завизжали плужные колеса.

– Чтоб тебя черти серпами! Чего не смазал?

– Чем прикажешь? Чем Тирай Немазал мазал?

Чихнул раза три фарзон.

– Ну, чего опять заглушил?

– Салидола, оказывается, нет – чинно закурила группа трактористов, из выпускников Лопатинского ШКИ: Шакир Рамазан, Риф Янбулатов, Каюм Мазун – неделю об этом начальству толкуем. Горох об стенку.

– Нашему начальству телят пасти, а не колхозом командовать.

– Ну что ты, разве можно им телят доверить? Разбегутся от них телята и не найдешь.

– Возьми, Риф, ведро. Пойдем со мной.

Хоснюк Седой вместе с Рифом Янбулатовым сходили на мельницу, выпросили у Кузьмы Петровича с полведра солидола, смазали трактор и плуг. Бригадир Полетай, не слезая с лошади, постучал кнутовищем в окно крайней избы Биляла Мазун. Тряпичная затычка в окне уступила место кудлатой голове Биляла.

– Ну, чего тебе?

– Собрался на пахоту?

– А ты меня накормил?

– Манка с неба еще не выпала.

– Так я подожду. Даром горбить особого желания не имею. Три года отгорбил, так, то не даром – в окне на прежнем месте угнездилась затычка.

– Сеанс окончен – сам себе объявил Полетай – одной болячкой меньше.

Поехал к следующему двору.

– Ушли все трое, ушли в колхозный двор – сообщил старый Хусай Плясай про своих троих сыновей.

Двор Базовых Плясай миновал. Эти дома не будут сидеть. Либо давно на колхозном дворе, либо на одиночном клину. Не дожидаясь бригадира отошли от своих ворот Мазуны, Кабир, Гиляс, жена Кабира Мария, дочь Кандрая Городского и сестра Мархаба. Али Нужа выехал со своего двора с сохой на телеге.

– Не туда оглобли навострил.

– Куда мне надо, туда и навострил.

– Так твоя же Буланка вчера на колхозном дворе была.

– Побыла там, заскучала и сама домой прибежала.

– Ну с тобой, пожалуй, сам Исмай Абузяров потолкует.

Бригадир едет мимо нашего двора. Двора, собственно, у нас нет, он сгорел. Изба стоит одиноко. Изба без двора, как телега без колес. Мама окликнула:

– Бригадир, картошку мы приготовили. Когда заберешь?

Оказывается, семенная картошка колхозная погнила. Теперь картошку на семена с колхозников собирают с тем, чтобы вернуть с нового урожая.

Билял, отделавшись от бригадира, полез на печку. Марго, поручив старшей дочери младших, пошла на колхозный двор. Лежит Билял, подложив руку под голову. Не голова, а клубок путаной пряжи. Концов не найдешь, не за что ухватиться. В открытую отдушину протянулся солнечный лучь, высветил босые ноги. На пахоту? А в чем? Подметки оторвались на сапогах. Надо же было пешком топать в такую даль. Зря не остался на Турксибе после освобождения. Вольные там неплохо зарабатывают. А семья? Туда с такой оравой? Лапти бы. Нет обуви удобнее лаптей. На совесть служат. А что такое совесть? На чужой каравай рот не разевай. А те, кто выращенный не ими хлеб жуют бессовестные? Совесть совести рознь. Был бы запас лыка, сам бы сплел лапти. У Нужи, пожалуй, есть запас лыка, а может быть и готовые лапти. Опять же это у Нужи. Подметки подбить и то ни шила, ни молотка. Придется заглянуть в кузню. На стене у отдушины живая цепочка. Муравьи. Вот чертенята, в чужой избе, как у себя дома. Что-то строят, туда порожняк, оттуда с грузом. Может это к лучшему, клопов выживут. Вон какая дружная артель. Не во всем. Вишь один путается, тыкается туда-сюда порожняком. Пристает к тем, кто с грузом: «с чем идешь, кум, где достал?», а тот, трудяга без вниманя: «некогда мне с тобой балясы точить». Ага, похоже нашел нужный материал, соломинку. Пощупал лапками, обнюхал, пожалуй, подойдет. Поволок рачьим способом, муравьиным ходом. Забуксовал. И так, и эдак тянет, и толкает, и носом, и кормой. Ни с места. И вдруг легко пошел. Вон оно что – рационализация. Невиданный темп. За короткий срок муравьиной версты пути. Только по кругу. Концы соломинки движутся, а в целом соломинка на месте. Бросил муравей соломинку, уверенно побежал, толкая встречных. Убедился в никчемности давешнего труда или вспомнил более срочное дело? Я в общей цепочке, порожняк туда, с грузом сюда.

– Ну что же ты, особого приглашния ждешь? – это старшая дочь насчет завтрака напомнила.

Вареная картошка уже на столе и детвора за столом.

– Мать что ли тебя научила так с отцом разговаривать?

Не садясь за стол, съел одну картошину, пошел в кузницу. Проходя мимо услышал стукотню в избе Хафиза Сунчали. Заглянул. Риф Юмаев и Ринат Сунчали, сидя на полу просторной пустой комнаты, пробойником долбят лист кровельного железа.

– Пол испортишь дядин!

– Не дядин, а колхозный теперь. И не портим. Вишь доска подложена.

– Про дядю Хафиза слыхать? Где он теперь?

– Должно там, где мешенцы.

– И что это вы дырявите?

– Колхозную вывеску делаем – «Путь к социализму»

– Ну, продолжайте путь к социализму.

Дом Хафиза отведен под колхозную конюшню. Халим Нади скребком сдирает с боков кобылы клочья зимней шерсти.

– Сильна кобыла – заметил Билял – кабы не твое, Халим, усердие, все лето в зимней одежде бы ходила. И сколько за такое усердие тебе платят? Тридцать палочек в месяц?

Халим без внимания. Билял сел на кучу навоза, посидел молча, потом замурлыкал себе под нос:

– И с тех пор в хуторке да никто не живет, лишь один соловей громко песню поет.

Халим замахнулся на Биляла черезседельником.

– Тю, сдурел мужик!

Отскочил, ушел в заднюю калитку.

Над крышей кузницы Юнуса Сунчали дымок. Билял пришел в кузницу. Там Юнус с сыном.

– Салам, кующим счастья ключик.

– Валейкум салам, коль не шутишь.

– Зашел мимоходом. Вы как теперь? В колхозе со своей кузницей или сами по себе?

– А не все ли равно тому, кто мимоходом?

– Да я, собственно, и по делу. Расковался вот.

– Вижу. Тебе же и лапка нужна? Вон она в углу. Устраивайся. А вот гвоздей сапожных у нас нету.

– В инструменте не откажешь, то сам поделаю.

– Деда бы Нужу сюда еще с лыком. Вот тебе и промкомбинат.

Пахоту начали за Трещанкой. Утренней беспорядочной суеты как не было. Несколько упряжек конных плугов борозда к борозде, плуг за плугом подымают, валят чернозем. На отдельном клину длинный ряд женщин лопатами готовят почву на картошнике. Прикатил трактор с трехкорпусным плугом. За рулем Шакир Рамазан, рядом шагают четверо механизаторов – сменщики и плугатыри. Среди них и Назим Нади, сын дяди Халима. Сзади идет шумная детвора вместе с учителем, моим отцом. Трактору отведен отдельный клин. На плуг сел Риф Янбулатов, переставил рычаг на несколько зубцов вперед, лемеха врезались в парную почву. Пахари с конных плугов, остановив лошадей, женщины с картошника, оставив лопаты, пришли к трактору, идут следом, идут молча, задумчиво. Махина-то какая! То надежда на лучшее, то сомнение: к лучшему ли? дело новое, небывалое. И я вспомнил слова Ризвана: «Ты на верном пути, так держать!». На верном ли пути? Не сбился ли? Не здесь ли мое место, на родном полде, вместе со всеми своими карлыганцами? Здесь земля – кормилица. А что с инженера с его чистотой и аккуратностью? Азчерпортиз (Азово-черноморские портовые изыскания), тоже манит своей неизвестностью.

Трактор подходит к меже где старая могила Шакира Седого. Будто та могила охраняет старый уклад жизни карлыганских полей. Хоснюк Седой забежал вперед, машет шляпой трактористам:

– Помалу, помалу, ребята!

Трактор не охнув пересек межу, отвалил лемехом пласты закоренелого дерна. Единоличникам оставлено дальнее поле на изгибе Вершаузки. Буланка Али Нужи тянет соху бодро, да Али и сам подсобляет сзади. Кажется, они, Али и Буланка, на все поле единодушно заявляют: «Мы за свое постоим». Мунира ведет Буланку под уздцы, но мыслями не с ней. Мунира прислушивается, слышит, или кажется ей, что слышит, дальнее гудение трактора. Старший ее брат Халим в письмах своих советует идти в колхоз в одиночку, мол, теперь далеко не пойдешь. Халим курсант летного училища. В обеденный перерыв Буланке дали сена, припасенного на время весенней пахоты. Хорошо бы после водопоя дать хоть пригрошню овса, да его нет, зерна и на семена кое как наскребли. После обеда Буланку запрягли в борону. Али сеет ячмень. Пудовик с зерном висит на шее и придерживается левой рукой. Правая рука разбрасывает зерно. Широкий взмах вправо, короче влево. Засеянную полоску Али ничем не отмечает, так помнит до которой борозды. Мунира засеянную полоску боронует в три следа. Буланка, осторожно подогнув ноги, легла, покаталась. Это бывает от комаров или оводов. Поднялась, отряхнулась. Мунира поправила постромки. Боронует дальше. Буланка опять легла. На этот раз не стала кататься, вытянула шею, как-то неловко откинула голову. Почуяв неладное, пошел к Буланке Али.

– Что с тобой, милая? Уж не гнезда ли мышиного поела вместе с сеном?

Умные, добрые глаза Буланки виновато посмотрели на хозяина и потухли. Буланка сдохла в трудовой упряжи. Лишенный собственности обретает отвагу.

– Иди в колхоз – твердо приказал Али дочери – Я приду позже, схожу по делу в Вихляйку.

-–

…Зарема, Люба и Саша, поди, остаются у Халиуллиных в Куйбышеве, домой поедут поездом. Мы со Светой летим в Симферополь. Под нами молочное море почти на всем пути. Только в конце пути в белых облаках появились прогалины. В прогалинах этих, как на крупномасштабной карте поля и поселки и, наконец, увидел четкое очертанье северного побережья Тарханкутского полуострова, даже узнал село Чагалташ.

-–

…В Чагалташе я начинал производственную практику. Приехали мы сюда из Херсона на катере Азчерпортиза, заключили с Чагалташским сельсоветом подрядный договор копать и оборудовать глубокий колодец. Я зачислен в должность техника, но мне еще в Херсонской конторе пояснили, что буду работать в качестве рабочего в бригаде колодезников на равных правах. Бригада уже была в Чагалташе, заканчивала строительство школы. Бригада в 10 человек, вся из одной семьи Басовых: дед Харитон бригадир, три старших сына, Иван, Тихон и Тимофей, с женами, младший сын Матвей, внук Ваня и племянник Миша Слесаревский. Я одиннадцатый. Коротков уехал обратно в Херсон. Дед Харитон мне особо пояснил:

– Договор наш с риском, но без проигрыша. Вода в колодце может оказатся соленой, рядом море. Тогда мы получаем только половину договорной стоимости, немногим более, чем за харчи. Немалая надежда на хорошую воду. Тогда нам заработок приличный. Для большей надежности мы с тобой, Риф, пока тут ребята доделают школу, поедем за советом к Илье Пророку в Евпаторию. Есть там такой пророк Илья Рассадин, старый буровой мастер.

В Чагалташе тогда были больше единоличники, рабочая артель и небольшой колхоз. Поехали мы в Евпаторию на колхозной двуколке. По учебникам географии и по рассказам Мамута Чембеля, Крым я до этого представлял сплошным садом и виноградниками. А тут голая холмисая степь. Ни одного деревца. Не то, что речек и родничков нет, безводье. То солонцы, то чахлая полынь. Местами и неплохая трава, все больше сурепка в желтом цвету. Даль в любом направлении теряется в мареве. Справа нечетко виден ветряк. «Даулжар», пояснил мне Харитон. Впереди нас что-то вроде лестницы, то качается как на волонах, то мелко дрожит, то тонет в голубоватой мути. Догнали. Телега с очень высокими ребристыми бортами. И, кажется, движется своим ходом. Но из-за дробин показалась пара волов, широкая соломенная шляпа в дробинах.

– Цоп, цобе!

Волы, правда, ушами шевельнули, но хода не прибавили. Под вечер спустились в лощину. На дне лощины сочно зеленая осока и рогоза. Едва сочится ручек.

– Дорулдау – пояснил Харитон – По-русски значит «ночевка». Тут и переночуем.

Наутро прибыли в Евпаторию. Были у Рассадина. Пророчество Ильи Пророка внешне похоже на гадание цыганки, но по сути разница большая. В гадании цыганки больше вероятности, что оно сбудется, потому что оно рассчитано на часть встречающегося, обобщенные случаи. В пророчестве Рассадина намного меньше вероятности, что оно сбудется, потому что оно честное. Рассадин сказал: «В пористых известняках Тарханкутского полуострова везде есть вода пригодная для питья, но в каждой конкретной точке может быть, а может и не быть». Харитон в Бурводе заказал кадку диаметром и высотой в два метра. И с тем возвратились в Чагалташ. В Чагалташе все жители «наши». Наши греки, наши чехи, наши немцы, наши болгары и наши венгры. Старик немец Людвиг Цер показал нам конкретное место под колодец – лужайку, где растет подорожник.

– Фот тут, где растет эта трафа будет сладкая фода.

Первые пласты грунта брались на штык, с третьего метра пошел известняк. Клиньями и кувалдой откалывается пластами. Над колодцем оборудовали деревянный ворот на стойках. Две бадьи на канате. Порожняя вниз, с грунтом вверх. Трое рабочих в колодце, двое за воротом, двое принимают, опорожняют бадью. Женщины отгребают грунт подальше, чтобы вблизи устья колодца не оставалось ни комочка.