Здравствуй, Карлыган!

– Требуется ваша помощ, друзья, товарищи. Кто знает, как называется баба по-татарски, чем сваи забивают?

После минутной тишины разом несколько ответов.

– Байбича, айбетай, губо, тундак.

Нурали отрицательно покачал головой: не подходит.

– Нужеклад – вмешался и я, заметив шутку в вопросе и ответах.

– Из какого словаря? – с серьезным видом спрашивает Нурали.

– Дяди Нужи. Сам слышал его рассказ.

– Поясни.

– Сено косили на Дону, считай за харчи, домой не с чем возвращаться. Подались дальше к калмыкам, еще хуже. Казаки хоть кормили, а калмыки сами голодные. Тут слух прошел обнадеживающий: где-то на Каспии порт строится, бешенные деньги платят. Едва волоча ноги, добрались до Улучая. Лес там непролазный и весь трещит. Бездельная и голодная братва вроде нас, груши околачивает. В самом деле околачивает. И груш, и винограда дикого в том лесу уйма. Только виноград к нашему приходу еще был зеленый. Порт верно, строится, да рабочих уже набрано больше, чем надо. Артель моя на меня с упреком «ты виноват, ты привел нас к черту на кулички». Я, было, оправдываться – сами, мол просились, да тут же сообразил: верно, моя вина. Нужа виновата. Так вот счастья искали у черта на куличках, а оно под боком. Заходит ко мне вечерком Иван Мордвин, шепчет «Клад нашел Шабер», «Брешешь». «С места не сойти. Сам пощупал, да одна загвоздка: не в мордовского бога. Полагаю, что клад во владении вашего аллаха. Верно дело, Шабер. Действуй. А там и мне толику уделишь за совет». Не мешкая запряг кобылу. Колеса переставил, задки наперед, передки назад. Телега на дыбки встала. Это чтобы нечистая не догадалась куда мой путь. Поехал затемно на Белые Ключи. Отмерил, как Иван наказал, на запад от казенного моста семь шагов и три лаптя. Верно, круглая плешина. С первого же штыка звякнуло. Откопал, очистил осторожно. Сундучок железный. Невелик, но увесистый, с места не сдвинуть. Лес рядом, ваги срубил. Пот со лба градом. Вершок за вершком вкатил сундучок на телегу, прикрыл травой. Еду домой. Рассветает. Пташки запели, и я запел:

Абдилмен купичнын кималари кинла

Камалари башанда Сарука

Какая же иная может быть песня, когда едешь на сундуке с золотом. В песне, правда, дальше говорится:

Малларым баринда, дустларым кубида

Алучулары юк парука.

Вопреки закону – слово из песни не вбросить – я полдовину на врем отложил. Благополучно приехал домой, бабка встречает: «Ну как?» Я смахнул с сундучка траву и ахнул: лежит чугунная баба, чем сваи забивают. С тех пор эта самая баба называется «нужеклад».

Нурали с ресницы смахнул капельку. Заблудилась, видно, какая-то капелька русской горькой.

– Непременно съезжу летом в Карлыган – пообещел Нурали.

Летом двадцать пятого я был в Карлыгане. Положение в деревне заметно улучшилось. Семей около двадцати вошло в колхоз в том числе и наша и Хоснюка Седого. Колхозу значительно помог Крестком, в кредит выделил несколько лошадей и конную молотилку. Лучше дела и у единоличников. На полях много полосок, занятых посевами. У нас с братом Фуатом появилась сестренка Ала. Я, вместе с колхозниками, с большой охотой работал на сенокосе, на подъеме паров, на уборке зерновых. Отец по состоянию здоровья на полевых работах мало участвовал, он, наряду с учительством вел бухгалтерию колхоза. Я, уже знакомый с сутью сдельной работы, обратил внимание на то, что колхозники не интересуются ежедневным заработком. Все работают с одинаковым стараньем не только с расчетом на конечный результат, урожай, но с любовью к самому процессу крестьянского труда, привычного, с веками выработанной сноровкой.

Али Нужа, наш сосед, не пошел в колхоз, единоличник. На току у Али ворох дневного обмолота ржи. Начал веять, Ветерок ладный, не слабый, и не порывистый. Подкинет Али легкой и ловкой липовой лопатой зерно с мякиной вверх, вниз дождем падает на обкатанный ток чистое зерно, а в сторону отходит, просвеченный лучами заходящего солнца алый парус. Парус за парусом на ровных дистанциях – целый караван. Все шире и толще на току круг золотистого зерна, радует душу. И вдруг последний парус не раскрылся, повис над током и осел прямо на провеянное зерно. Тишина. Пошла на посадку, прилетевшая откуда-то с дальнего полета белая паутина. Стая белой паутины. Садится на скирды соломы и еще не обмолоченных снопов, на изгородь. На заросли лебеды и даже на бороду Али. Славный вечер конца лета. Славный, да не всем.

– Будь он не ладный – сердито бросил лопату на горох Али – обмолота небогато, а заночевать поди на току.

Присел на краю тока, достал из карманов штанов кисет с махоркой, пачку нарезанной по нужному размеру газетной бумаги, насыпал на листок махорку, стал свертывать цигарку и…что за чертовщина? И в окопах под огнем не бывало такого. Бумажка с махоркой трясется, табак рассыпается. Ах, вон оно что! На соседнем колхозном току тарахтит и тарахтит веялка. Ни тишь, ни порывистый ветер ей не помеха. Мерно тарахтит, ровным ходом веет и веет зерно. Две девушки за ручки крутят, крутится ветрогон, качаются сита. Двое девушек ведрами насыпают сверху в ковш непровеяное зерно, двое отгребают мякину, двое по очереди подставляют мешки под чистое зерно, двое ведрами черпают зерно из –под веялки, насыпают в мешки. Хоснюк Седой едва успевает завязывать и отставлять чуть в сторонку полные зерном мешки. Рядом на току четырехкрылая конная молотилка с зубастым барабаном. Она работала днем, свое сделала, отдыхает. На трех подводах приехали возчики, грузят мешки. На тех подводах приехала Мунира, старшая дочь Али, рослая девушка. В руках у нее шуба и узелок, видно с харчами.

– Догадливая – встретил Муниру Али – поняли, что отцу на току ночевать.

– Видно же. И дым, вишь, из труб ровненькими столбиками над крышами.

Вечереет. В небе замерцали первые звезды.

Там-тара-рам, там-тара-рам. Вдоль по улице, не очень четким строем, стараясь настроить шаг под барабан, идет пионерский отряд. Рядом шагает в красной косынке вожатая Масуда Шабаева. Во весь голос четкое объявление на все село, а может быть, на весь мир:

– Владыкой мира будет труд!

Небо уже темно-синее и пестрое от звезд. Будто на сыром току горох молотили. Из калитки муллы Али выбежало белое привидение, подбежало к барабанщику, и старое решето, обтянутое заячьей шкурой, покатилось по придорожной траве. Отряд на секунду растерялся, но четкий голос вожатой восстановил порядок.

– Гражданин мулла. Подымите барабан, отдайте его владельцу. За нарушение пионерского строя несете ответственность. Мулла Али поднял барабан, отдал барабанщику и, что-то бормоча себе под нос, направился к своей калитке. Возможно мулла клянет аллаха за невиданное попустительство, за бесхребетность. Отряд пришел к пожарному сараю.

– Здравствуй, дедушка! Ну как на посту? Порядок? Или бочки рассохлись, постромки лыком шиты?

– Здравствуй, пионерия! – Приветствует Нужа – Молодые глаза вострее. Прошу проверить все.

Дети в самом деле осмотрели весь пожарный инвентарь и доложили деду, что на посту порядок.

– Дедушка, расскажи историю Карлыгана.

– Какая с Карлыганом может быть история? Стоит себе тут с покон веков.

– Говорят, когда-то был большой пожар и почти все село сгорело.

– Кабы сгорело не было бы его. Вершки иногда горят, корешки всегда остаются.

– Дедушка, как по-твоему: роса с неба падает или из земли выходит? Мы пустую кадку опрокинули над травой на ночь.

– Вот утром и посмотрите. Утро вечера мудренее. А теперь пора вам спать. Не тарабаньте барабаном. Народ за день умаялся, спит, отдыхает.

Где-то на задворках жалобно и с упреком замычал теленок: все его забыли, не встречают, за скотину не считают. Нет, народ еще не спит. В школе собрание насчет хлебозаготовки. В школе темно, возможно больше от табачного дыма, чем от ночи. Свет от семилинейной лампы на столе кое-как освещает секретаря партячейки с газетой в руках – Нафису Хайрову и Ленина на ближайшей стене. Народа почти не видно, но хорошо чувствуется, что яблоку негде упасть. Ленин все-таки довольный, улыбается: правильной дорогой идете, товарищи.

– Брехня – голос Тирая Немазал из темноты – В жизни не поверю, чтобы буржуй по своей воле свое добро в море утопил.

– Слышь, Нафиса, как называется газета откуда ты вычитала про потопленное зерно? – голос Юмая.

– «Правда».

– Ну вот. А ты «брехня». И не надо за примером за море летать. Тут он, поди, Сибай Казак. Гой, Сибай, в каком ты там углу? Чего молчишь?

– Ну что зря тревожить человека. Сегодня рассчитался Сибай Казак с поставкой, 8 пудов сдал.

– Верно, сегодня рассчитался сполна. А вчера что творил? «Нет у меня лишку» кричал «сметайте с сусека, что найдете. Вырывайте хлеб из рук детей малых». Жена Сибая самовар кинула на председателя Совета. На, мол, забирай, как при старом режиме, за недоимку. Так было, Сибай?

– Ну так, было – голос из дальнего угла. Был же слух, что будут подчистую забирать. Ну я и закопал про запас на такой случай.

– А знаешь от кого такой слух пошел?

– Уж извините – разом зашумели трое женщин – уж этот слух не от баб. Правда мы услышали от Гуль Нужи, но началось все не от нее.

– Так ведь говорили будто всем обществом решено придержать хлеб. Кому охота общество подводить?

– Колхоз сдал 100 пудов. Почему Хитрый хутор только по два пуда сдал со двора? Это вопрос к председателю.

– Отвечаю – поднялся и заслонил Ленина Яхия Яфаров – Колхоз сдал по наличию посевов. К вашему сведению хутора у нас нет, тем более хитрого. В комунне градобитие, так сказать, стихийное бедствие, на что имеется акт, заверенный районом.

– В том-то и дело что акт заверенная районом бумага, а градобития на полях Хитрого хутора, то бишь комунны, не было. Подмазали хуторяне, где следует. Давеча Губан хвастал: хорошо смазанное перо, мол, Петровку снегом может завалить.

– Гей, елегатка! – голос Сали Муртазина в открытое окно – Теленок со стада домой не пришел.

– Не велика шишка – зашумели женщины – мог бы разок и сам прокандыбать за теленком. Хамида раз отлучилась на собрание, а он ее елигаткой обзывает.

– Спать пора, спать пора – голос деда Нужи в открытое же окно.

– Что, дедушка, опять незваная явилась?

Видно, забыв про важность повестки дня, кое-кто засмеялся.

Дело вот в чем: однажды мулла Али и его жена Ашраф проходя мимо пожарного сарая заметили, как под водовозкой корчится дед Нужа, лицо бледное, искажено болью.

– Помираю – слабо простонал Нужа – незваная душу с мясом вырывает. Можешь мулла ясин, похоронку читать.

– Как его мусульманское имя? Ты помнишь?– обратился Али к жене, но та, не ответив, побежала. Вернулась назад скоро с кислым молоком в кувшине. Почти насильно влила немного кислого молока Нуже в рот. Через минуту дед Нужа сам потянулся за кувшином, выпил с краешка него несколько глотков.

– Святой у тебя айран, муллиха. Полегчало. Дай-ка еще выпью – выпил весь айран, вздохнул, распрямился и к мулле – Учись у своей бабы. Молодец она. Ложкой айрана незваную выгнала. А ты готов человека угробить «Как его мусульманское имя?», чтоб скорей загнать на тот свет. Ишь ты, получишь от меня за ясын-похоронку.

Собрания здесь открываются и закрываются автоматически, без особых объявлений.

В это же время мы – Риф Юнусович Сунчали, Халим Аликук, его сестра Зейнаб, сестры Масуда и Ханифа Шабаевы и я, болтали о чем придется в саду Шабаевых. Вдали тревожно зазвенел старый знакомый нам плужный лемех, висящий на веревке на углу пожарного сарая. Разом поднялись и в первую очередь заметили колеблющийся красноватый свет на правом боку минарета. Где-то пожар. Побежали туда. Правее минарета, группами и по одиночке, бегут люди. Горит соломенная крыша кладовки Мирая Хайрова, председателя колхоза. В той кладовке колхозное зерно. На крыше сам Мирай, Амин Седой, Фуат и еще несколько человек, одни разбирают, сбрасывают на землю незанятую еще огнем часть крыши, другие бросают в огонь землю, подаваемую снизу в ведрах и мешках. Народу собралось много, но далеко не все нашли за что браться. Некоторые полезли на крыши ближайших изб, чтобы защитить от случайных искр. Лошадьми подкатили бочку с водой и насос. Воду начали передавать на крышу ведрами и качать насосом. Фуад спрыгнул с крыши с обожженным лицом.

– Грязью, грязью мокрой залепи! – советуют ему, и он лепит.

Я багром стягиваю стропила. Водовозка, гремя порожней бочкой, укатила, но прибыла вторая водовозка. Из толпы десятки советчиков.

– Куда же ты зря расходуешь воду? Направляй струю не в середку, а сбоку отгоняй.

– Земли, земли побольше на потолок, прикрывай землей голые жерди.

– Стягивай багром все стропила.

– Подайте мокрый мешок Мираю, сгорит же.

– Пусть свежий кто, сменит Мирая.

– Хорошо, что улицы у нас широкие, не дураки были деды наши.

– Не дай Бог попробуешь и ты разок, поумнеешь.

– Моя изба с краю, да тридцать сажен прогалины. Сгорела только крыша, да обуглились только верхние венцы стен. Зерно спасли.

Только было успокоились, строя догадки чьих рук дело этот поджег, начали расходиться по домам, как опять тревожно зазвенел плужный лемех у пожарного сарая. Увидев зарево над гумнами, народ побежал туда. Загорелась было скирда соломы, тоже колхозная, но вовремя потушили. Тут заночевавши, на своем току, Али Нужа потихоньку шепнул Мираю Хайрову, что перед тем, как загорелась скирда, примерно за час до того, как показалось пламя, Тирай Губан прошел между скирдами.

Выездной суд. В школе судья, прокурор, защитник, незнакомые, заседатели Шигаб Рамазан и Маркелов, лопатинский, сидят за столом. Обвиняемые сидят на длинной скамье вдоль левой стены, 12 человек. Среди них Ахметжан Тукай, Ибрай Абуль, братья Билял и Кадыр Мазуны, Мухтар Баламбай, Шестоперов из Полчаниновки, Попов и Портнов из Лесовки. Четверо из разных сел. Троих, как не связанных с группой, судили отдельно. Билял Мазун, будучи лесником в лесу, застрелил из винтовки молодого карлыганского мужика, Муртазина Сафи. Свидетелей не оказалось. Билял сам заявил в Сельсовет, что принял в темноте за бандита. Кричал «Стой» – не остановился, дал предупредительный выстрел вверх – не остановился, и не отозвался. Тогда выстрелил в него, не зная, кто он есть. Узнал уже убитого. Биляла суд приговорил на три года заключения. Попов и Портнов ночью убили братьев Рамазановых, Абая и Мукая. Попов и Портнов пасли в поле лошадей. Ночью среди лошадей заметили двух человек, приняли их за конокрадов и убили, узнали уже убитых, поняли, что они не могли быть конокрадами, но было уже поздно. Так же, как Билял сами заявили в сельсовет. Остальные обвиняются в бандитизме. В течении нескольких лет банда совершила немало преступлений – конокрадство, грабежи, убийства. Никто из них не признать свою вину не мог. Кадыр Мазун, рослый парень, ни разу не поднял голову, только и сказал: «чего волынку тянуть – заслужили вышку». Мухтар Баламбай, плотный парень ниже среднего роста, попытался выставить себя наивным:

– Я бы всей душой против мокрого дела, да приходилось поневоле. В Сердобском, к примеру, магазин очистили тихо-мирно. Нагнала погоня. Пришлось отбиваться. Потери с обеих сторон. Изнасилование? Это насчет жены милиционера? Как вам сказать? Было и не было. Мне нужен был милицейский наган с патронами и только. Подкараулил их, милиционера значит с женой, на лесной дороге, оглушил его дубинкой. Убивать, боже сохрани, и в мыслях не было. Связал. Отобрал наган с патронами. Даже до бумажника не докопался. Некогда было. Жена его – да нужна она мне, как собаке пятая нога. Пальцем бы не тронул, как бы сама не набросилась, как рысь, мне на шею. Порвал ее платье и тем платьем связал ее. А не связать – следом побежит. С тем и ушел.

Суд приговорил всех девятерых к расстрелу.

– Порядок – сказал Тукай, криво улыбаясь – Анархия – мать порядка. Была анархия, теперь порядок.

– Аллах акбар! – громко произнес седобородый Ибрай Абунь, подняв руки к лицу – Душа в рай.

Биляла и двоих лысовских мужиков увезли в Лопатино на подводах в сопровождении четырех конных милиционеров. Мне, признаться, стало жалко, не бандитов, а прежних двух мальчиков, Кадира и Баламбая, с которыми беззаботно играли в чижика, ходили в лес собирать лесной орех.

-–

…Сводчатый въезд во двор без ворот. Оставив машину в тесном дворике, перекрещенном бельевыми веревками, зашли к Надеевым. Квартира та самая, что была полвека назад, но теперь малолюдна. Дяди Нурали давно нет в живых. Он даже не выполнил свое обещание непременно съездить в Карлыган. Не довелось ему заглянуть туда, где на площади около двух камней вместе со множеством покоятся и предки Нурали, и предки Мистяк, которой тоже уже нет в живых. В квартире живет трое сестер и один парень. Суюмбека пенсионерка, муж ее погиб на фронте. С Суюнбекой остался двухлетний мальчик Едигей, которому теперь больше тридцати лет. Я его назвал парнем, потому что он еще не женатый и щуплый. Музыкант. Гиффат старая девица, бывшая певица татарского драмтеатра, теперь тоже пенсионерка. Младшую, Клару, я вижу впервые, ей лет тридцать, работает библиотекаршей, незамужняя. Рустам вернулся с фронта слепой, глаза сжег в танке, ни к какой работе не приспособился, запил, умер от перепоя. Его жена, армянка по национальности, живет в Казани, в своей квартире, работает в качестве диспетчера на железной дороге. Назиф был в плену, в концлагере, вернулся на родину, отбывает положенный срок в Караганде. Шавкат до войны был преподавателем Казанского педагогического техникума, погиб на фронте. Нет в живых и Фарданы.

– Не знаете где сейчас Зиннат Муратов?

– Слыхать на родине у себя, в Сибири. Когда Зиннат был Первым секретарем Казанского обкома, однажды, по старой памяти, заглянул к нам, интересовался трудами нашего отца, похоже намеревался как-то отметить его память. Несколько печатных трудов по педагогике, переводы с русского на татарский мы нашли. А фото отца ни одного. Как это он умудрился ни разу не сфотографироваться? Не знаю.

– У меня есть его фото – вспомнил я.

– Риф, прошу тебя, пришли нам, пожалуйста, хотя бы копию.

– Пришлю непременно.

– Где-то в Средней Азии живут сыновья Кашафа Сунчали. Не встречаешься с ними?

-–

….В январе двадцать седьмого Кашаф Сунчали приехал с Украины в Казань с женой и двумя малолетними сыновьями, Камилем и Рафаилем. Устроился на работу в педтехникуме в качестве делопроизводителя. Интересно, какие дела производит мой старший брат? Я пришел в техникум проведать Кашафа. Застал его в приемной директора. Кашаф крупный мужчина, саженного роста, крупный в плечах, сидит, сгорбившись, за небольшим столиком. На столике бумажки: одни подшивает, другие откладывает на край стола. Я присел слева, не перебиваю.

– Минуточку, я сейчас – перебрав пачку бумаг, Кашаф, как ломовой конь из тесного стойла, вышел из-за стола, вошел в кабинет директора.

«Простор карлыганских полей бы тебе, братан» – подумал я – «Или в напарники к дяде Лешему на Волгу»

Кашаф вышел от директора и опять за подшивки.

– И Яхия Яфаров в Казани – сообщил между делом – где-то в Бешбалте устроился.

Проведать Яхию я выбрался уже весной, после ледохода на Волге. В Бешбалте, расспросив, узнал, что «новый фельдшер» живет в избушке на острове. Попасть туда очень просто в лодке. Лодка с веслами оказалась на этом берегу. Подумав, что если кому понадобится крикнет, переплыл на остров.

– Атана рахмат – встретил меня на берегу Яхия – не поверишь сам уж собирался к тебе. Некогда было. Пока работу подыскал, устроился. С квартирой, из одной в другую перебирались трижды. Наконец, вот тут обосновались. Избушка эта не хозяйская от поселкового совета. Ну идем. Порадуй сестру свою.

Изба на сваях в рост человека, видно в половодье вода поднимается до пола, а может быть, и выше. Жена Яхии Араб Немкаева мне приходится троюродной сестрой. Но иные и близкие родственники враждуют. В Карлыгане Немкаев и Сунчали много. Не со всеми ими мы дружили. А вот с семьями Абдульмена Немкай и Садыка Сунчали почему-то мы всегда были дружны. Помогали друг другу, кто чем может. Араб и ее младший брат обрадовались мне.

– Сельсовет, не поверишь, как бревно с плеч – говорит Яхия (Ух, не видел он, как мы сегодня как раз у Бешбалты оттаскивали и откатывали бревна подальше от берега на более возвышенное место) – Не поверишь, дышать легче стало. Не поверишь, ни дня, ни ночи спокойных. Муж побил жену, жена ко мне с жалобой на мужа. Посадишь мужа на денек в кутузку….. посева ко мне с жалобой: выручай зря загнали не столько за потраву, сколько по злобе. Хлеб прячут. Не поверишь, я не подглядывал кто где в яму хлеб закопал. Разве утаишь от соседей. Тем более комсомол глазастый. А злоба на Совет. Так и жди, когда пулю в лоб всадят. Не поверишь, мурашки по спине, когда ночью по улице идешь. А ведь сами выбрали меня председателем Совета. Не поверишь, единогласно. Тут я участковым фельдшером устроился. Кое-что знаю в этом деле. На фронте же и санитаром и помощником фельдшера побыл. Болеют нынче не очень, редко на дом вызывают. Благодать. И – Яхия поднял указательный палец – член профсоюза Медсантруд.

– Я на курсах РТЯ – похвасталась и Араб – Сын, Анварчик-то уже большой, да и Аллям помогает.

– Мещерячка будет татарам реализовать татарский язык – еще раз Яхия поднял указательный палец.

Как-то раз мы с Ризваном были в бане. Мужик он крупный, грудастый. Я просто жилистый рядом с ним щенок.

– Поди хоть в старую лапоть – подмигнул мне – Хочешь устрою? Запросто.

Я будто не слышал, зашел в парную. После бани Ризван предложил заглянуть в «Красный вестник», пивка выпить. Я знаю, что Ризван нередко бывает в пивных, но тут он меня удивил: выпил 12 бутылок пива. И ничего. Нормальный. И все-таки в этом самом «Красном вестнике» Ризван легонько шлепнул по затылку мастера музыкальных инструментов Шнейделя.

– Вон восвояси. Без вас, венгерских и всяких прочих подданных, проживем.

Шнейдель упал, распластался на полу, и его, потерявшего сознание, на извозчике доставили в больницу. Ризвана осудили, посадили. Я пришел на свидание.

– Дурость – говорит мне Ризван из-за двойной решетки – Ничего, пересидим, переживем. Умнее буду. А ты на верном пути. Так держать!

Умер Нур. Зифа осталась одна. Работает секретарь-машинисткой в партшколе, на Ново-Гаршешной. Ризвану носит передачу два раза в неделю.

Не явилась на учебу Зубаржад. Мне ее не хватает. Мне кажется она все-таки в Казани. Наверно устроилась где-нибудь на работу. Надеюсь где-то ее встретить. Спрашивать у кого-либо ее знающих, не знают ли где она, не смею. Не раз, случалось на улице, вижу идущую впереди меня девушку, похожую по походке на Зубаржад, догоняю. Не она. Наконец пришел в сторожку в саду им.Ленина. Старик по-прежнему там. Сердится.

– Откуда мне знать. Это тебя надо спросить. Маловольные. Разъехались кто куда не спросясь. С Урала, с Лысьвы было одно письмо. Работает, мол, на заводе.

На последнем курсе, по рекомедации Розанова, меня назначили в платную должность в качестве вечернего консультанта при физико-математическом кабинете. В физическом труде по-прежнему чувствую потребность, но теперь уж некогда. В пределах рабфаковской программы математику и физику я знаю неплохо и доволен тем, что я в состоянии отвечать на вопросы, помогать решать задачи студентам всех курсов, посещающих кабинет по вечерам. Обычно посещают до 30 человек. Работают тихо редкие разговоры только шепотом. Я подхожу к тем, кто меня зовет или к тем, которые сам замечаю нуждаются в моей помощи. Среди первокурсников младшая сестра Зинната, Надира и ее подруга Салигаскарова Фатима, сибирячки. Они из постоянных посетителей. Вот Надира знаком зовет меня. Стараясь не шаркать сапогами между двумя рядами столов, склоняюсь над столом пригласивших, спрашиваю шепотом:

– В чем загвоздка?

– Правда ты цыган? – тоже шепотом спрашивает Фатима.

Надира, прикрывши рот ладошкой, наклонилась над тетрадью, плечи мелко вздрагивают от сдерживаемого смеха.

Подобная несерьезность иных клиентов, возможно, возмутила бы меня, но тут сам, едва сдерживая смех и стараясь изображать не очень безобидного, спросил:

– Правда сибирячки на медведя с рогатиной идут?

Фатима, подозревая в этом вопросе подвох, молча смотрит на меня ясными голубыми глазами, а Надира не растерялась:

– У памятника Лобачевскому. Приходите после консультации.

– На консультацию? Приду. В остальном у вас порядок?

– Не все сразу.

– До свидания. Вон в том углу зовут меня.

Глава 6

… – Я часто с удовольствием вспоминаю, как мы гостили у вас в Карлыгане – говорит Нафиса, когда мы уже поздно вечером опять собрались на даче – Как там красиво! Поля. Леса. Это ваши места называются лесостепь? Пруд на Вершеузке. Особенно понравилось Ендовище. Сено там и мы косили вместе с колхозниками. И люди там очень простые, добрые.

– Как раз в то лето какой-то очень простой добряк поджег двор нашего соседа, Али Нужи. Заодно и наш сгорел. Одна изба сохранилась. Изба без двора, как конь без хвоста и гривы.