Здравствуй, Карлыган!

– Лятюк, я хочу мяса жареного с картошкой.

– Ну сготовь, и мы не откажемся.

– Риф, пойдем со мной в кладовку, я мышей боюсь – уже в кладовке рассказала – Два года была замужем. Разошлись. Не рожала. Так будто ладная. Правда? Может он был виноват. В детдоме девчонки балованные. Ты уже парень. Побаловался с ними?

Мне обидно за наших девочек. Все они хорошие.

– Не надо, Айша так про них говорить. Все они хорошие.

– Обиделся? Ну, не буду. Ляпнула, дура. Идем. Взяла все.

В сенцах летняя кухня, на керосинке готовят.

– Не настоящая – шепнула мне Айша, сделав округлое движение перед своим животом и кивнула на дверь комнаты – у ней это уже третья беременность, и каждый раз впустую, исчезает.

Смотрю на Айшу в недоуменье. Поясняет:

– Это у ней болазит. А Ахмеда дурачит, мол, нечистая крадет. Вот увидишь, как нечистую гонят.

Пришла Суляй. На земляной пол сенцев, у порога в комнату вывалила с узелка пучок сена, пошептала над ним, взяла щепотку соли, пошептала и над солью, подожгла. Сено тлеет, чадит, соль потрескивает. Суляй настежь открыла дверь в комнату и шептала до тех пор, пока у порога остался только пепел.

Ахмед вернулся через три дня и порадовал меня:

– С работой все улажено. Для начала поедешь в командировку за Волгу. Вот командировочное удостоверение, проездной билет до Вольска. На тот берег лодкой. Дальше придется пешком до села Криволучье. Задание такое. В Криволучье найдешь местного жителя Сергея Гарина. Запомни хорошенько: Сергей Гарин. Ему и предъявишь свое командировочное. И все. Он тебя сведет к Ахметжану Тукаю.

– К Тукаю?

– Ну да, к тому самому. Ты его знаешь. Слушай дальше. Вот два пакета – важные документы. Береги, как зеницу ока. Чтоб было надежно, мы их вот куда – Ахмед сам вложил пакеты под прокладки яловых сапог, подаренных мне – Передашь лично Тукаю. Вот так. И назад ко мне. Вот тебе на расходы – подал мне четыре пятирублевых бумажки.

С деньгами до сих пор я дела не имел, слышал когда-то про миллионы рублей, а тут 20 рублей.

– Это в счет зарплаты? Я же, Ахмед, не знаю, что сколько стоит. Сколько стоит фунт хлеба или вот эти сапоги?

– Где как. В депо, к примеру, слесарю платят 50 рублей в месяц. Насчет зарплаты потом, как вернешься. Пока тебе этого хватит. Лишнее не трать. Присмотрись, что почем люди покупают. Ну, топай на поезд. Счастливого пути.

В село Сулан пришел на заходе солнца. Пошли стада. Почти в каждый двор заходят коровы, по несколько овец. Богато живут. Избы бревенчатые, крытые соломой или тесом. Лучше Карлыганских. Иду по улице. Впереди меня не спеша идут трое женщин, поют:

Милый мой по Волге плавал, Волга матушка-река.

Утонул где что ли, дьявол. Заливные берега.

Обгоняю их. Окликнули:

– Что ж, малый, не здороваешься?

– Я не здешний.

– Со Сланца, рудника, поди? А мы вот Машу нашу за вашего парня просватали. Погодь. Мы тебя так не отпустим. Надо кружку браги выпить за здоровье молодых. Иван, – обратилась к мужику, стоявшему у калитки ближнего двора – у тебя непочатый кувшин под лавкой. Сама видела.

– Домой. Домой пора. Коровы уже пришли со стада.

– Да мы и так домой. Молодца вот угости, Иван.

Зашли в избу. Иван из кувшина в черепяные чаши разлил брагу.

– Да нам бы уж не надо, Иван.

– Последний кувшин. Не свиньям же выливать.

Иду по полевой дороге. Вблизи с обоих сторон дороги озимые, а дальше справа туман. Рассчитываю засветло добраться до Криволучья. Оно уже видно километров в пяти впереди. Туман все ближе к дороге и уже темнеет. И вдруг как-то оказалось, что не вижу ничего дальше пяти шагов. Иду наугад. Кажется, иду долго, а села все еще нет. Справа несколько раз тявкнула собака. Иду туда. Слабо замерцал впереди огонек. Крутой спуск. Продираясь через кустарник вышел к речке, а огоньки по ту сторону. Как же так? Криволучье-то должно быть на этом берегу. Брага сбила с пути? Чтоб зря не блудить, переночевал в кустах. На рассвете продрогши ясно увидел свет на том берегу. Парнишка поит лошадь.

– Как называется это село?

– Знамо Прокопная Лука. А ты что с неба свалился?

– А Криволучье?

– Не видишь, что ли? Вот оно.

У Сергея Гарина оказался и Ахметжан Тукай.

Летом восемнадцатого в Карлыган пришел седой, по-городскому одетый старик. Идет мимо нашего двора. На бревнах перед нашей избой сидят дед Нужа и дедушка Ибрагим. Прохожий, не останавливаясь, поздоровался:

– Ассаламу алейкум!

– Ваалейкум салам! – разом ответили деды.

Дедушка, похоже, узнав прохожего, поднялся навстречу:

– Ба! Хаджа! Еще раз салам тебе, хаджа. Я – Ибрагим Нади. Помните ли? Это дом моего зятя, значит и мой дом. Прошу к нам в гости.

– Ибрагим? Да, да. Много вас было, не припоминаю – сели на бревне – охотно принимаю приглашение. Кстати, и отдохнуть мне надо.

– Юсуф Хаджа Дебердиев, хозяин фабрики, где я работал – пояснил дедушка деду Нуже.

– Был хозяин фабрики – усмехнулся Хаджа – а теперь вот мой хозяин – погладил рукой свой посох – Туган бак да шукур ит, югары бак да фикир ит. Смотри вниз и будь доволен, смотри вверх и поразмысли.

Пред нашим двором остановилась пароконная подвода. На телеге сидят только двое, груза нет, лошадь потная, видно после быстрой езды. С телеги сошел молодой человек в полувоенной форме. Подошел к сидящим на бревне, поприветствовал:

– Ассаламу алейкум!

– Ва алейкум салам!

– Ахметжан Тукай, из Ревкома – представился приезжий и к Юсуфу – Нехорошо так, уважаемый Хаджа. Ушли, не рассчитавшись с долгами.

– Извините. Я вас первый раз вижу. О каких долгах речь?

– Контрибуция – сказал Тукай. Вытащил из нагрудного кармана книжечку, не выпуская ее из рук, сунул под нос Ходже – Короче говоря, садись – одной рукой показал на телегу, другой потрогал на ремне кобуру с наганом – Остальное выясним там, в Ревкоме.

Юсуф растерянно попрощался со стариками, сел в телегу. С тем уехали.

Спустя некоторое время после того, Ахметжана Тукая, связанного вожжами привезли в Лопатино Суляевские мужики, сдали в милицию. В Суляевке Тукай, угрожая наганом, заставил нескольких мужиков уплатить «контрибуцию». Но там, в Суляевке, нашлись мужики, раскусившие Тукая. В марте двадцатого карлыганцы увидели Тукая в банде Попова. Возчик, который увез из Карлыгана Юсуфа Хаджу вместе с Тукаем, потом рассказывал, что Тукай, не доезжая Савкина отобрал у Юсуфа кошелек, высадил, оставил в поле. Из Савкина отпустил и «мобилизованного» возчика, а сам остался там.

В пакетах, переданных мной Тукаю, оказались чистые бланки конских паспортов с печатями.

– Порядок – засмеялся Тукай – Масть вороная, грива направо. Заполним сами, с натуры. Топай назад.

Когда я вернулся в Петровск, в первую очередь направился было в Уком комсомола, где работали тогда Исмай Абузяров и Вася Буртаев, но, не дойдя до УКома, вернулся. Нет. Не скажу про конские паспорта ни Исаю, ни Васе. Ведь Ахмед Злобин собственно мне ничего плохого не сделал. Иду к Ахмеду. Не дойдя до железного моста, останавливаюсь. Нельзя это дело так оставить. Ведь я поклялся сам себе ни когда не сходить с ленинского пути. Иду в УКом с твердым намерением рассказать Васе Буртаеву про шайку конокрадов. Зашел к Васе.

– Ты из Карлыгана, Риф? По какому делу в городе?

– В Карлыгане не нашел дела и здесь без дела болтаюсь.

– Не ладно – нахмурился Вася – Закир-абы знает об этом?

– Он считает, что я в городе устроился на работу.

Вася задумася. И я молчу. Сообщать ему про конские паспорта раздумал. Жалко Ахмеда, жена его, Лятюк, больная. И Айша сестра ведь Ахмеду.

– Вот что, Риф, – говорит Вася – Иди в Карлыган. Найдется дело в своей семье. Я твердо обещаю тебе направить тебя на учебу. Есть такая возможность.

У меня комок в горле. Дело не в учебе, не про учебу я тогда думал, дорог мне дружеский совет.

– Иду в Карлыган – сказал я Злобину. Разулся, отложил в сторону сапоги.

– Понятно. Ну что ж, дело твое. Парень ты не глупый. Понимаешь, что у Тукая В Карлыгане есть уши и глаза. А сапоги надевай. Сапоги тут ни при чем.

В сапоги все же обулся. Перед уходом у Ахмеда встретил Мухтара Сайфи, младшего брата Лятюк. В детстве Мухтар играл в куклы вместе с девочками, за что его прозвали Заламбай.

В Карлыган не посмел зайти в новых яловых сапогах. Мне казалось весь Карлыган спросит: откуда такие? Разулся за околицей, завернул сапоги в куртку, зашел в село босой.

Артелью в 6 человек – Закир Плясай, Халим Нужа, Гиняй Муртазин, сестра Гиняя Каукау, Масура Шабаева и я, с месяц работали у сокурских мужиков на уборке сена и еще с месяц так же на жатве. Плата натурой: десятая копна, десятый сноп. Хоть на себе таскай в Карлыган эти копны и снопы. Но нашлись покупатели из Саратова, продали. Заработок оказался, кроме хозяйских харчей, по 150 рублей на работника. Каукау была старшая из нас. Рослая, стройная и добрая. Незамужняя.

– Женись на ней – как-то я сказал Закиру.

– Что ты – возразил Закир – Разве я девушку себе не найду.

Вон, оказывается почему перезрелая Каукау в девках. Случай в роще Мечетной ей помешал.

Вернулись в Карлыган с тем, чтобы в Сокур еще раз прийти на молотьбу, но не пришлось.

В конце августа мы, несколько парней и девушек, сидели в читальне. Это в школе. Почитали газеты, в лампе кончился керосин, но и так светло. Здесь же и Масуда Шабаева, и Зифа Хайрова. В другом углу еще при лампе сидят секретарь комячейки Алимбек Какак, председатель сельсовета Яхия Яфаров, студент комуниверситета Ризван Абдрахманов, приехавший на побывку из Казани, Васил Сунчали, приехавший так же на побывку из Питера и отец, о чем-то ведут свой разговор. Негромко щелкнул выстрел. Васил, схватившись за голову, отскочил от окна. Ризван задул лампу.

– Ты ранен? – Подбежал к Василу Какак.

– Кажется нет, чем-то щелкнуло по виску.

– Я ранен – сказал отец, прижав руку к плечу.

Сделали отцу перевязку. Рана в плечо на влет. Хади Сунчали вызвался отвезти отца в Лопатинскую больницу. Хади недавно судился со своим старшим братом Хафизом, как батрак с кулаком. Суд присудил Хади хуторскую избу и лошадь трехлетку. Избу Хади продал сельсовету, потому что ему скоро идти в армию, избу некому оставить. Лошадь пока у него. Вот эту лошадь Ходи запряг в телегу. То ли под сиделкой или хомутиной колючка оказалась, то ли по другой какой причине, а только плохо еще обученная лошадь с места рванула в галоп. Телега с передка соскочила, осталась, а Хади, уцепившись за вожжи, волочится за передком. Левая оглобля вылезла из гужа. Дуга подпрыгивает у лошади на спине, пуще пугая ее. Лошадь свернула в переулок. Я через задворки наперерез. Прыжком бросился, повис у нее на шее, каблуком стукнул по ее коленной чашечке. Трехлетка, всхрапнув, остановилась. Держа под уздцы, поглаживаю ей шею. Подскочил к Хади Масуд Сунчали. Вожжи врезались Хади в запястья. Масут разрезал вожжи перочинным ножичком. Лицо Хади в крови, верхняя губа рассечена. Отца и Хади в Лопатинскую больницу привез я. Положили в больницу. У коновязи в больнице встретился Маркелов, секретарь Лопатинского райкома комсомола.

– За тобой милицию посылать? Срок путевки истекает.

– Какой такой путевки?

– Вызов получил? Две недели назад почти выслал.

– Никакой почты не получал.

– Пошли в Райком.

Оказывается Вася Буртаев прислал путевку для меня в Казанский рабфак. Срок явки первого сентября.

На обратном пути на опушке Переднего леса накосил отаву. Пошел дождь. Дружный. Быстро пройдет. Сел переждать под телегой, груженой отавой вровень с наклесками. Из лесу выбежали несколько женщин. Двое полезли ко мне под телегу. Остальные, укрывшись мешками, шлепая босыми ногами по лужам, побежали по дороге на Полчаниновку. Рядом со мной Настя Гутаркина. Она меня не узнала. Я напомнил ей как мы вместе катались на карусели.

– Ой, ну кто бы подумал. Помню еще однажды на мельнице у нас был. Эх ты! – у ней тоже на плечах пустой мешок. Видно пришли орех собирать, да дождь помешал. Одним краем мешка и меня укрыла, а руку так и оставила у меня на плече – Что ж не приходишь проведать старых друзей?

– Я в Казань поеду – похвастал я.

– Ну, вот и приходи, пока не уехал. Приходи завтра в наш сад.

К чему говорить о том, о чем каждый знает лучше, каждый по себе. На следующий день утром рано я пришел в сад Гутаркиных. Женщины выгоняют в стадо коров. И среди тех женщин Настя. Прутиком выгоняет корову. Рядом, а меня у плетня не замечает.

– Ну иди, чего стоишь?

Мне это или корове? Повернулась, ушла. Не к Гутаркиным. Зашла в калитку Колояровых. Так она замужем – понял я.

Глава 5

Земфира предложила, Борис поддержал и поехали мы послушать малиновый звон. Борис ведет машину по менее загруженным улицам. Я, по каким-то сохранившимся в памяти признакам, узнаю старые улицы: Новогоршешная, Дягтярная, Рыбпорядская, Большая Проломная, Малая Проломная…

-–

…Осенняя ярмарка Ташаяк. Среди пестрой толпы островками платки, карусели. Из общего гула выделяются отдельные голоса:

– Пэре, пэре, молты пэре, сахарин, чайны суда, мэфталин.

– Вот махорка ляхкович, не хочешь, да закуришь.

– Горный камень с Кавказа, режет стекло не хуже алмаза.

Голый по пояс, чумазый мальчик поет, приплясывая:

При царе, при Николашке

Я ходил в одной рубашке,

А теперь настал Совет,

На мне и рубашки нет.

Кое-кто, одобрительно посмеиваясь, кидает в рваный картуз мальчика медную монету…

-–

На Кремлевской площади Борис остановил машину. На башне загорелся малиновый огонек, и я услышал тихий звон. Да, малиновый звон. Иначе не скажешь. Едем по улице Ленина, «по Воскресенской» перевожу я по старой памяти и вижу…

-–

…Справа и слева над дверями и между окон, над спусками в подвалы пестрят вывески, понятные по картинам, но уточненные надписями. Стопка книг в переплетах и «Переплетная мастерская цирюльника», широкое лицо в мыльной пене и «Цирюльня мужская и дамская наикращей моды Кравченко», карандаш с бревно и «Ручки и карандаши фирмы Гаммер хороши», горки из разных фруктов и «Абастуман», пивная кружка с шапкой белой пены и «Красный Восток», «Тат полиграф», «Татпищетрест». Колокольня Воскресенской церкви та самая прежняя, Христос воскресе! Памятник Лобачевскому. У решетчатой, круглой ограды группа парней, среди которых узнаю Назифа Нади. Высокий, стройный, русые волосы зачесаны назад, но часть спадает на лоб и каждый раз Назиф откидывает их назад кивком головы. Узнал меня.

– Риф! Какими судьбами?

– По путевке, в рабфак. Говорят, тут он где-то.

– Записываю в артель грузчиков – подошел ко мне похожий на негра крупный парень с блокнотом.

– Подожди ты со своей артелью. Зиннат, дай парню очухаться. Вот он, рабфак.

Справа белое здание с рядом белых колонн. Университет им. Ульянова (Ленина). Слева серое, трехэтажное здание. Над дверями надпись арабским шрифтом «Дар эль фнум». Зашли в то здание. Пройдя по длинному коридору, подошли к двери, к которой прибита белая картонка с надписью «Ахо». В небольшой комнате за столом сидят двое – пожилой в очках и молодой, худощавый.

– Вот с путевкой, товарищ Абакумов.

– Очень приятно. Дайте сюда путевку и удостоверение личности – Путевку отложил в сторону. Прочитав удостоверение, засмеялся, протянул молодому – Ознакомься, Жалилов.

– Кто у вас председатель Сельсовета? – спрашивает Жалилов

– Яфаров Яхия.

– Секретарь?

– Писарь что ли? Муравьев Петр Максимыч.

– Все нормально. На Черноозерскую?

– В четвертую – вмешался Зиннат.

– Ты читай повнимательней. Дата рождения?

– Двадцатого декабря 1908го

– Дальше…. о чем занесена запись в реестре…

– Двадцатого января 1908г. – и тоже захохотал – Нарочно не придумаешь.

Перед отъездом в Казань я был у нашего писаря, попросил его дать мне свидетельство о рождении. В реестре оказалось несколько Рифов Сунчали. Во избежании ошибки, Максимыч предложил мне уточнить дату моего рождения у моей матери. Мать это помнит точно: в крещенский мороз, в бане. И все-таки Максимыч напутал.

На черноозерской улице в доме рядом с ГПУ, в комнате №4 нас оказалось пятеро: Рахматуллин Рахми, мужик лет 35, с орденом Красной Звезды, из Лапшева, Муратов Зиннат, сибиряк, Хубецов Георгий из Дагестана, Биккулов Искандер, шахтер с Донбаса, родители его выходцы из Карлыгана и я. Соседняя комната №5 женская. Гариф – жена студента ТКУ, Зифа большая – жена рабфаковца Муратова, Зифа малая и Зубаржад – девушки. Стипендия 35 рублей. Из них 20 рублей удерживается на неплохое общественное питание. Кроме того, четверо из нас (кроме Рахми) состоим в артели, по одному, по два дня работаем на лесопильном заводе в качестве подсобных рабочих. Месячный заработок от 30 до 40 рублей. Я купил кожаное полупальто на вате. Уровень знаний у нас у всех невысокий. Умеем читать по-русски и по-татарски, и писать далеко не грамотно. Знаем четыре действия из арифметики, кое-что из географии.

Однажды вечером у себя в комнате мы с Рахми прорабатывали историю компартии. Рахми, прервав занятие, подошел к дощатой перегородке, уткнулся к ней лбом.

– Голова заболела?

Постучавшись, зашла к нам Зифа малая.

– Погреюсь у вас. Мороз на улице. У нас Гарифа закрылась в комнате, купается.

Рахми отошел от перегородки, облизывается. В комнате у нас тепло, я сижу в рубашке. Ворот расстегнут. Зифа засунула холодные руки мне за пазуху.

– Нахальный вы народ- заметил Рахми – А если я или Риф засунем руки тебе за пазуху? Шум поднимешь на все общежитие.

– И подниму, если тронешь. А у Рифа того нет на уме, что у тебя.

Это верно, у нас с Зифой взаимоотношения сложились просто товарищеские. Иногда свободно ведем разговор об особенностях женского организма.

Поздно вечером мы пришли с завода домой и застали Рахми и Жору в драке. Прижатый в угол Рахми уже бледный. Разняли.

– Чтоб духу твоего не было в нашей комнате, задушу – не унимается Хубецов – Он знает за что.

Рахматуллин ушел не только с комнаты, но и вообще с рабфака. Вместо Рахми к нам в комнату вселился Умеркин Рамзи из Казалинска. Абдрахманов Ризван, будучи студентом ТКУ, работает в рабфаке в качестве лаборанта биологии и является секретарем партячейки. В общежитии рабфака, в доме, примыкающем к саду им.Ленина, Абдурахмановы занимают одну комнату. Я иногда у них бываю. Зифа и Айша Вальшина учатся на курсах РТЯ – реализации татарского языка – грамматика, печатание на машинке с латинским алфавитом. Айша могла бы жить с другими девушками в общежитии, но с Зифой они договорились по очереди ходить на курсы и присматривать за маленьким Нуром – сыном Абдурахмановых. По окончании юридических курсов из Саратова в Казань приехал Муфизал Надеев. Он назначен народным судьей Буинского района Татарии. Перед отъездом на место работы, Муфизал решил отметить свое назначение. Вместе с Муфизалом зашли к Зифе малой, чтобы пригласить ее на проводы. Зифа мнется, не отказывает и согласия не дает. Гарифа подмигнула мне, показав глазами на Зубаржад. Я понял и говорю:

– Пойдемте все вместе.

– Мужним женщинам неудобно – говорит Зифа большая – А девушкам, Зифе и Зубаржад грех отказаться. Вчетвером пришли к Абдурахмановым. Дома только Айша с Нуром. В общежитии есть общая кухня. Айша пошла на кухню что-то готовить. Погодя и я пришел на кухню в чем-нибудь помочь Айше. Айша у плиты одна. Я заметил, что она плакала, отвернувшись от меня, концом фартука вытерла глаза. Повернуться, уйти назад? Не смог и уйти.

– Что случилось? – робко спрашиваю.

– Да так – насильно улыбается – У девушек глаза на мокром месте. Иди к гостям. Я тут сама.

– Не уйду, пока не скажешь.

Ведь с малых лет мы с ней вместе: в Карлыгане, в детдоме. Айша посмотрела на меня, решилась:

– Дядя Ризван пристает.

Я обезоружен. Готов был до этого помочь Айше чем только смогу, а тут растерялся. Неожиданные, неразрешимые для нашего брата у девушек вопросы.

– Зифа знает? – спросил, чтобы не стоять балдой.

– Напросился? Теперь иди в комнату.

Пришли Ризван и Зифа. Ризван общительный. С его приходом и разговор стал более оживленным и свободным. После ужина и песни спели, Зифа неплохо играет на «тальянке».

Муфизал уехал в Буинск. Бросила учебу и уехала Айша в Царицын, к своему дяде Закаре. Работа на лесопилке меня интересовала больше, чем учеба. Нередко уходил я на лесопилку, пропуская уроки. Только к весне я заметил, что у меня нарастает интерес к учебе. Я полюбил преподавательницу русского языка Манцевич, и заодно, непрерывно связанный с ней, ее предмет – русский язык. Хорошие люди преподаватель математики Розанов, физики – Коровин, истории компартии – Виноградов. И у меня все больший интерес к математике, физике, истории. Все больше времени отдаю учебе.

У двери в наши соседние комнаты столкнулся с Зубержад, давно ее не видел.

– Знаться с нами не хочет – упрекнула меня – Как же в кожанке, в яловых сапогах – сердито нырнула в свою комнату.

Да мне и общаться с Зубержад неловко. Она невеста молодого поэта, Демьяна Фатхи. Даже однажды в клубе на вечеринке, перед немалой публикой Фатхи прочитал свои стихи, восхваляющие Зубержад, посвященные ей. Писателей и поэтов я уважаю вообще, даже если не читал ни одной строчки из их произведений, считаю, что они люди более высокого сорта. Секретарь комсомольской ячейки старшекурсник Заитов остановил меня в коридоре:

– Риф, такое дело. Мы с Шурой купили билеты в кино, а меня вдруг вызвали в райком. Если есть желание идите в кино вместе с Шурой. Она у подъезда ждет. А я к концу сеанса приду к «Униону».

Шура жена Заитова, дочь математика Розанова. Вместе с Шурой у подъезда оказалась и Зубержад. В кино пошли втроем. Картина шла тогда «Багдадский вор». Когда после сеанса вышли на улицу Заитов уже стоял там, ожидая нас. Заитовы ушли домой, а Зубержад предложила мне заглянуть к ее дедушке, проведать его. Дедушка ее, оказывается, работает садовником в саду им.Ленина, там же в сторожке живет. Один, без семьи. Хотя он и упрекнул Зубержад за то, что не навещает его, но оказался приветливым, общительным, угостил нас вином собственного изготовления. Даже похвастал, что он коммунист ленинского набора. Потом мы с Зубержад у ее дедушки бывали не раз.

-–

…Едем вниз, в сторону озера Кабан, пересекли проспект Баумана (бывшую Большую Проломную), свернули вправо. На улице Островского знакомый старый одноэтажный домик. На стене мраморная дощечка с надписью о том, что в этом доме жил драматург Шариф Камал.

-–

…Вместе с Зиннатом Муртазовым пришли к Назифу Надееву, другу Зинната, моему двоюродному брату. Квартира Надевых в доме на ул.Островского.

– Тьфу, тьфу – плюнула через плечо тетя Мистяк, мать Назифа, женщина дородная – Чтоб не сглазить.

– Сама виновата – возразил младший брат Назифа Рустам – все кутаешь нас. Ничего. Мы тоже с Назифом закалимся.

Я сообразил о чем речь: на дворе мороз градусов в 30, а у меня кожанка нараспашку, ворот рубашки расстегнут, грудь открыта. Я понятия не имею о какой-то закалке, просто мне так хорошо, легко дышится.

В квартире прихожая служит и кухней, одна большая комната, другая малая. Народа в большой комнате много. В одном углу группа мужчин на кушетке и табуретках, в другом углу группа женщин вокруг стола с шипящим самоваром, в третьем углу один дядя Нурали сидит за столиком, заваленным книгами, при настольной лампе. У Нурали коротко стриженная, круглая крупная седая голова склонена над столом и усы седые. Он что-то пишет. На полу кружком сидят Рустам, еще один мальчик Шавкат, двоюродный брат Рустама и четверо девочек – Фардана, сестра Шавката и младшие сестры Рустама Суюмбека, Гифат. Шумно играют в лото. Зиннат и Назиф устроились на табуретках играть в шахматы. Я прилег на полу. То слежу за игрой в лото, то прислушиваюсь к разговору в мужской группе. Там волосатый Карим Ами негромко рассказывает анекдоты, а хохочут почти все громко. Лишь похожий на Спартака Хади Такташ улыбается скромно. Ризван Абдрахманов отделился от группы, подошел к Нурали, что-то шепнул ему, Нурали, не отрываясь от своей работы, согласно кивнул. Ризван поманил пальцем милиционера Абузярова Халила. Тот, прихватив свою и еще одну табуретку, тоже подошел к столу Нурали, уселись рядком. Нурали освободил ближний край стола, куда Халил поставил, вынутую из глубокого кармана милицейской шинели пол-литра с водкой. Мистяк, потянувшись из группы женин, тронула за плечо Фардану. Та сбегала на кухню, принесла оттуда тарелку с ломтями хлеба, колбасы и соленых огурцов, присоединила к бутылке на столе Нурали. Халил разлил всю водку в три стакана, распили втроем, закусили. Халил с табуретками ушел на прежнее место. Ризван отдал бутылку и тарелку Фардане и тоже присоединился к мужской группе. Нурали прилежно продолжает работать. Но что-то у Нурали застопорилось, повернулся он лицом к публике.