Здравствуй, Карлыган!

– Риф, поцелуй меня – тихо сказала Тася.

– Передай привет Лене – сказал я, будто и не слышал.

Тася уехала. Потом я спохватился – ну что мне стоило поцеловать её? Ведь обидел девчонку.

На Днепрострой приехал отец. Просто посмотреть и со мной повидаться. Хотя заглянул и на мой участок работы, но сошёлся с Логиновым, ну прямо подружились. Всюду вместе. Втроём сходили на Хортицу. В аровниках отец сделал в своём блокноте какие-то записи. Встретилась Эльза. Пригласила нас на обед, не в столовую, а в свою комнату. На счёт моей работы отец мне ничего не сказал, но вижу доволен.

– Не важные нынче дела в Карлыгане – сказал перед отъездом.

В марте 32-го от отца получил письмо. Пишет, что из Карлыгана многие уехали, много дворов пустуют. Земляки зовут и отца уехать, и в Среднюю Азию, и в Татарию. Видно отец колеблется, не знает как быть. С этим письмом пришёл к Хадиче Сунчали и у неё застал дядю Хафиза. Дядя больше поседел, но выглядит здоровым. Мне он, похоже, искренне обрадовался, посадил рядом с собой на кушетку. Села рядом и Хадича, прочла письмо.

– Если есть возможность, Риф, съезди на побывку в Карлыган – советует дядя – Вчера я был на сенном базаре, молоко с рук купить, ячную крупу и сало.

Дядя, оказывается, из письма понял больше чем я. А теперь и я понял.

– Деньги я тебе могу занять, Риф – говорит Хадича – отдашь когда будет возможность.

– Только на сегодня. Давай вместе съездим на базар, купим чего-нибудь. Деньги у меня есть, я принесу.

–Так вот я мешинец, Риф, а живём не хуже не мешенцев. Работаем в совхозе, работа привычная. Вместе с нами и по своей воле приехавшие из Карлыгана Али Нужа с семьёй, Ибрай Полетай, Отяковы, Бахтиевы. И спокойно. Бывало зимними ночами стельную корову сторожишь: как бы не прозевать, телёнка не заморозить. Как бы кто лишнюю борозду себе не припахал, как бы лошадь кто не увел и – подмигнув мне – как бы кто на задворке черемуху не посадил. А что лишенец! Только что за пределы района без разрешения на то нельзя выехать. А куда нам ездить? Вот попросил разрешения приехать сюда, дали на неделю. Ну, правда, есть некоторая обида. Собрание какое, и я уже чужой среди других, не имею права голоса. На детей своих от меня тень. Ладно, племяшь, переживем и это. Давай соберись и съезди в Карлыган.

Мы с Хадичей купили на сенном базаре 20 кг ячной крупы. В ту зиму мы с Алексеем Стариковым из общежития ушли, поселились в небольшой комнатке в Гражданке. Хозяин высокого роста благообразный старик на восьмом десятке, бывший певчий бас Исаакиевского собора. Хозяйка вдвое моложе своего мужа, детей у них нет, Ирина зарабатывает на стирке студентам. Старик, пожплуй, побольше зарабатывает на чтении Евангелия старушкам. Дома я застал семейку за самоваром. За столом Алеша, хозяйка Ирина и Амина. Дружно почаевничали вместе, Амина осталась ночевать.

В Вихляйку приехал поздно вечером. Собрался, было, пересидеть на вокзале до утра, но встретил Кашафа Чапай. Оказывается, он работает в качестве ремонтного рабочего, занимает комнату барачного типа в служебном доме. У него и переночевал. Утром был небольшой мороз, потом потеплело. На подтаявшей дороге парится конский навоз. Идти хорошо, от двадцатикилаграммового рюкзака за спиной тяжести не чувствуется. Только за полдень, когда позади остались деревня Лысовка и речка Вершаузка, начались Карлыганские поля, почувствовал усталость. Сняв с плеч, сел на рюкзак. Нет, пожалй, не от тяжести, а от содержания рюкзака усталость. Что с тобой, Карлыганская земля? Ведь небыло засухи, доброе было прошлое лето. Неловко мне несть здесь четверть пуда ячменя из далекого города, где даже вблизи земля неурожайна. Изба наша одинока, без двора. На крыше сенцов копна сена, в сенцах корова. До десяти дворов справа – Али Нужи, Мазунов, Чапая и другие – пустуют. Слева заброшенная изба Вальшиных. За ним за огородом в избе Хафиза Сунчали контора правления колхоза. Семья наша, хотя до слез обрадовалась гостинцу аж из далекого Питера, не голодна: есть хлеб, картошка, молоко.

– Кашу сварим – пересыпают крупу из рук в руки сестры Ала и Юля.

Фуад учится в Саратовском педагогическом техникуме.

– Интересный случай – взял меня под руку, провел к простенку между окнами папа, где на решетчатой полочке стоит широкое, плоское фаянсовое блюдо с портретом Ленина – Гинай Муртазин подарил, он работает где-то на Урале, на фаянсовом заводе. Долго его небыло в Карлыгане. Прошлой осенью приехал в отпуск. Пришел, говорит, прощения просить. Моя, говорит, пуля тогда тебя ранила в школе. Хочешь верь, а хочешь не верь, только говорю чистую правду. Я целился не в тебя, а в Ризвана. Стекло, видно, оконное обмануло. Когда Ризван тушил лампу, я дважды щелкнул, но осечка. Мог убить Ризвана. За что? «До сих пор поражаюсь, что не убил. Ризван опозорил мою семью, повез отца в город, как предателя. Отца оправдали, а позор остался. Вот тогда, не зная того, я надолго расстался с Карлыганом».

Дипломного проекта и защиты диплома у нас не было. Всю нашу группу зачислили в ЛОГИДЭП (Ленинградский областной гидроэнергопроект) в качестве инженеров проектировщиков. Соответственно вместо стипендии зарплата. В просторном, светлом помещении рабочая обстановка. У каждого стол и стул. Вся глухая стена от пола до потолка занята полками с книгами, папками разных проектов и материалами полевых изысканий. Шкаф с чертежными приборами. Заведует всем этим хозяйством молодая женщина Мария Ивановна. Она отпускает по требованию, кому что требуется для работы. При входе в помещение на стенке справа с бортиками, с сеточной проволочной крышкой, на доске ряды с гвоздиками и номерами. Эта доска тоже в ведении Марии Ивановны. До девяти часов 10 минут эта доска открыта. В баню идешь, одежду сдаешь, получаешь жетончик с номером и веревочкой, привязываешь к ноге. Здесь, наоборот, сотрудник приходит, вытаскивает из кармана жестяной кружочек с номером и веревочкой, вешает на гвоздик с тем же номером. Ровно в 9 часов 10 минут доска закрывается крышкой, запирается на замок. С этой минуты на каждый жестяной кружок начисляется зарплата, гвозди без кружочков остаются без зарплаты. Не повесил кто свой номерок на гвоздь, работай не работай, остается без зарплаты. Время – деньги, время под замком. Не проведешь. А отдача на зарплату? Доска с решеткой о том не знает. А как же учитывается отдача? Как-то я надумал подшутить над Марией Ивановной, нарочно задержался на работе после шести. Не заметит Мария Ивановна мой номерок, замкнет ящик, и начисление зарплаты продолжится и ночью, и завтра.

– Ваш номерок? – заметила она – Забирайте.

Вторую неделю копаюсь в материалах изысканий к проекту Сунской ГЭС в Карелии, стопки полевых журналов топографической съемки, разрезы шурфов по обследованию грунтов. В журналах подписи – Н.Барсуков. Нужно начертить продольный профиль деривационного канала, но загвоздка – отметки нижнего участка канала ниже отметок верхнего участка. Что же это, вода потечет не от реки к ГЭС, а наоборот, от ГЭС к реке? От столов прошел молодой человек в полушубке, в прочных сапогах.

– Коля, Барсук, на минутку – позвал Митя Бараненков, и человек в полушубке прошел к столу Баранникова.

Да это же Н.Барсуков. Я подождал, когда он освободится у Баранникова и подозвал к себе.

– Здравствуте, т.Барсуков, у меня Сунская ГЭС, ваши журналы. Не понимаю почему отметки канала в верховье ниже, чем в низовье.

– А, понимаю, отметки у меня условные. Абсолютные отметки реперов у Марии Ивановны.

– Извини – я постучал у себя по лбу.

– Не бывал в Карелии? Приезжай. Финночки там и карелочки ядреные.

-–

….При Симферопольском автовокзале есть киоск «Горсправки». Нам нужно узнать адреса некоторых товарищей. Я подал список на 10 человек. Жду. Света стоит рядом, читает газету «Сельская жизнь». Я тоже взглянул на заголовок и задержался на слове Гирвас.

– Прочти, Света, что там про Гирвас?

– Я уже прочитала. Старушка-сказительница в средней школе поселка Гирвас ученикам рассказала страшную карельскую быль…

-–

…Еду в Крелию с назначением на Сунастрой. Харчами на дорогу в Ленинграде не запасся. Уже проголодался. В Петрозаводске поезд стоит 15 минут. Вышел купить что-нибудь из продуктов, но безрезультатно: ни в буфете, кроме конфет и чая, ни на руках ничего съестного не оказалось. На станции Кивач сошел с поезда голодный. Присматриваюсь кругом, нет ли магазина или столовой. Увидел вывеску «Столовая». Начало сентября, прохладно, но двери столовой открыты настеж, валит пар. Человек, сидевший на табуретке у дверей, костылем загородил мне вход.

– Столовая закрытая.

– Открыта же пока.

– Только по пропускам.

– Я приезжий, только что с поезда.

– Вот потому и закрыта, чтобы приезжие и прочие, кроме фабричных, не повадились.

Я стою, принюхиваюсь. Неужели так и не пропустит.

– Постой тут, никого не пускай – заковылял. Одна нога деревянная, другая в сапоге. Принес дымящуюся чашку, поставил на ближайший от двери стол – Поешь, хлеб, сам знаешь, только по карточкам.

Суп рыбный, очень вкусный, почти наелся. Поблагодарил товарища на костылях. Пришел, как мне пояснили еще в Ленинграде, на пристань. Двое пожилых мужчин прохаживаются туда-сюда у причала, сходятся, расходятся, будто не замечая друг друга. Трое с узлами сидят на скамейке под навесом, одна из них женщина.

– Здравствуйте! Не знаете на Тивдию будет катер?

– Кто знает. Ждем вот тоже, На Сунастрой, поди?

– Туда.

– Сама я оттуда. Не видела тебя раньше. По своей воле или как?

– По направлению.

– Тоже значит. Ничего, можно жить.

Плетется вдали показался катер.

– Из Тивдии – пояснил сидевший рядом мужчина. Народу мало, обратно может и не пойти.

– Что ж, не пойдет, так пересидим на вокзале. Утром должен идти.

Народу набралось немало. Двое парней приняли концы с катера, причалили. С катера за два хода они вынесли два ящика с глыбами белых камней, поставили под навес.

– Так, – сказал мужчина, сошедший с катера – можете брать билеты на Тивдию и Белогорку. На Лычный не заходим.

У меня рюкзак тощий, помог женщине занести один из двух ее мешков.

– Мы на Сунастрое уже второй год – говорит моя попутчица, как бы продолжая начатый разговор, когда устроились на скамейках – Из лишенцев. Съездила на родину кое за каким барахлом, оставленным у матери. Мы с Дона, с Куликова хутора. Это недалеко от станицы Сергеевской. В колхоз было записались. Мой Иван со своим братом и мужем золовки, отвели, сдали в колхоз лошадей. Кабанчика закололи. Вечером сели ужинать на свежину. Заходят председатель колхоза, секретарь ячейки и с района уполномоченный. Позвали к столу. Отказались. Не к добру.