Принцесса и рыцарь. Жизнь после. Рассказы

- В реанимацию можно только родственникам и супругам! — прогавкала она. — А то будут тут ходить: одна невеста, другая подруга, третья еще непонятно кто. Здесь вам не парк развлечений! Вы сестра? Ну и идите на пять минут. А вы подождите.

Наверное, надо было заспорить с ней, тоже заорать, или даже попытаться дать ей денег, но я не успели ничего сообразить из-за подступивших снова слез. У меня как будто выбили из-под ног последнюю почву. А когда я открыла рот, чтобы хоть что-то сказать, врачиха уже ушла. Оксана, увесисто и сердито топая, двинулась за ней, кинув мне через плечо: «Ксюш, я тебе потом все расскажу, ага?». Я кивнула в пустоту и опять села на знакомую банкетку. Плохая из меня спутница полицейского, милый. Такая бессильная мямля, которая только и может, что плакать и представлять, что бы ты сказал этой хамской врачихе… Мне казалось, в последние месяцы я несколько оперилась и обрела бОльшую твердость, но, видимо, это было из-за того, что рядом был Колин, и я чувствовала его поддержку и веру в мои силы. А теперь будто ничего и не осталось. Я чертила мыском сапога по полу линии, обрисовывая квадраты линолеума, и горячо ненавидела себя за бесхребетность.

Оксана пришла быстро. Вид у нее был невеселый, но и не сильно огорченный, скорее, собранный.

- Ну так себе, конечно, но зато стабильно, - сказала она откровенно и показала мне небольшое видео с телефона, из которого я поняла, что действительно со вчерашнего дня ничего не изменилось: Колин так же лежал неподвижно, ИВЛ шипел, мониторы попискивали. Только температура была не 37, а 37,3, но это, наверное, не так уж страшно…

- Врачи говорят, что кровь они ему почистили, чтобы вывести токсины. Плазмоферез, что ли, называется. Вчера были очень высокие эти… показатели печени, а сегодня уже получше. Но с ИВЛ, говорят, никак пока не снять, чего-то там само не хочет работать.

- Ты пыталась с ним говорить?

- Конечно, поболтала немножко ему над ухом, - Оксана улыбнулась. — Ну он никак не ответил — это понятно, он и не может. Все равно пусть знает, что мы все рядом. Он мне рассказывал, что даже в коме сны снятся и людей видишь… - она шмыгнула носом и, достав огромный платок, смачно высморкалась. — А с тобой прямо плохо получилось. Врачи эти, блин. Чего им бумажка дороже человека?! Вы же все равно собирались пожениться! Щас, соберусь немного и попробую поговорить, чтоб тебя пустили…

- Спасибо, - сказала я сдавленно, погладив ее по рукаву толстой кофты. — Оксан… Это я что-то со свадьбой тянула. Не потому, что Колина не любила, а потому что мне тревожно, когда так быстро все.

- Ой, кому ты рассказываешь! Братец у нас суперторопыжка! — Оксана рассмеялась. — Я ему тоже всегда говорила: чего ты давишь, с девушками так нельзя, это не твои бандиты на допросе. Действительно, надо познакомиться, пожить вместе. А то женишься — и что потом, бежать разводиться через неделю? Но этого же разве чем-то перешибешь? Чего, говорит, тянуть, я про нее все знаю, про себя тоже ничего не скрываю… Представляешь, он меня все доставал вопросами: Оксан, говорит, может, я ей все-таки недостаточно нравлюсь? Или с кем-то она меня сравнивает не в мою пользу? Она, говорит, явно время тянет, и не поймешь почему, если только просто не особо меня любит. Нет, ну ты понимаешь, да? Ты просто хочешь разумно подойти к браку, а он уже надумал! — она сделала большие глаза. — И вот братец вечно так. Ему просто надо трагедию устроить из ничего. Ты не поверишь, он в детстве специально со стула падал, чтобы поплакать.

- Что?! Зачем?

- Так я же сказала, поплакать чтобы. Нас когда из детдома забрали, нам было лет десять. И там нас плакать немножко отучили — ну, воспитатели могли за это накричать, другие дети даже били… Потом так и осталось, а нервы, понимаешь, копятся. Я постепенно сама научилась плакать, а Колин сначала только так, со стулом. Придет весь на взводе, на стуле раскачается, ка-а-ак грохнется назад, шишку набьет — и давай реветь. Концерт! — она хихикнула.

Мне смеяться не хотелось. Оксанины слова высыпались, как соль на рану. Хотя это же не сюрприз для меня, если честно… Разве я не видела этих же мыслей по его выразительному лицу, которое застывало и темнело каждый раз, когда я пыталась увернуться от свадебной темы?

- Я подумала… - сказала я шепотом. — Вдруг он снова насчет этого переживал, поэтому и… попался?

- Ой, да ты что, даже не думай! — Оксана широко махнула рукой — на меня повеяло ветром от ее рукава. — У братца всю жизнь было хоть что-то, насчет чего он страдал и морочился! Если бы это так влияло, он бы никогда работать не мог! Он умеет переключаться, ты тут ни при чем! Не переживай, просто на его работе такое случается. Что делать, будем держаться, - заключила она. — Пойду еще с врачом поговорю, чтоб тебя пустили.

В этот день к Колину я так и не попала: возможно, Оксана была не ас в разговорах, а может, врачиха оказалась совсем не сговорчивой, но, в общем, пришлось ехать домой.

Вечером я снова написала Женьку с вопросом, не сможет ли он завтра съездить со мной в больницу, потому что с ним меня пускали. Женек, что удивительно, не сказал, чтобы я сама разбиралась, а тут же согласился и деловито написал, что сможет только после восьми. На этом мы и договорились.

Следующий день тянулся как резина. Оксана с Лизой уехали, потому что им надо было на работу и в школу, я тоже пыталась заниматься заказами. По утренним сведениям, состояние Колина было «средней тяжести, на ИВЛ» - то же самое, значит. Хотя сначала говорили «тяжелое» - может, стало лучше?

Вечером мы с Женей снова встретились у проходной Склифа. Я уже самостоятельно сунула в окошко свой паспорт для получения пропуска и не так судорожно цеплялась за него, пока мы шли вдоль огромных корпусов. Ко всему начинаешь привыкать…

Нас встретил опять какой-то незнакомый врач: он оказался пожилым и добрым, так что мне стало досадно, что я зря дернула Женю: этот бы меня и так пропустил.

- Ну пройдите, пройдите, можно даже вдвоем, только тихонько, - разрешил он нам, вздыхая. — Я вам сейчас все расскажу.

Мы зашли в реанимацию. Колин выглядел так же — может быть, чуть более осунувшимся, зато лицо, вроде, стало менее бледным. ИВЛ шипел. Мониторы… Давление 100 на 60, его обычное. Пульс 120 — многовато ведь, почему так? И температура… 38,9. Сколько?!

- Тут у нас сложилась какая, значит, ситуация, - мягким, сочувственным шепотом принялся объяснять врач, встав у Колинового изголовья. — Кровь мы почистили, показатели печени восстановили насколько возможно. Почки тоже немного у нас страдали, но это понятно, сколько им тоже гадости пришлось выводить, креатинин подскочил. Но сейчас все неплохо. Только вот такая задачка появилась у нас, что у него легкие-то поврежденные по анамнезу, спаечки там. А здесь у нас, к сожалению, имеются местные больничные инфекции, которые ничем не вытравить, особенно когда место это слабое, и на ИВЛ человек… В общем, у него, к сожалению, так называемая больничная пневмония. Воспаление легких, - объяснил он мне, увидев, что я приоткрыла рот. — Отсюда, как можно видеть, повышение температуры, высокий С-реактивный белок и прочие маркеры воспаления. Сам он не дышит, проблемка такая, что и мокрота не отходит, конечно, все это застаивается и усугубляется. Мы сейчас проводим терапию сильными антибиотиками и противовоспалительными, опять же, насколько нам позволяют печень и почки. Такая… - он показал рукой волнистую черту, - лавировочка.

- А в отключке он почему? Из-за ИВЛ или сам? — грубовато спросил Женек.

- Ну, мозг не пострадал, то есть, возможно, потенциально он мог бы прийти в сознание, просто мы держим его во сне пока, из-за трубочки интубационной. Вот так. Будем надеяться на улучшения. Можете с ним поговорить чуть-чуть — и идите.

Я быстро подошла к Колину и снова нащупала его руку. Рука была теплая, почти горячая из-за температуры, но такая же неподвижная. И это отрешенное лицо… При виде него слова застревали в горле. Но Женя же говорил, что даже без сознания человек что-то слышит и чувствует — надо попытаться.

- Это я, милый, - сказала я Колину на ухо и добавила: - Я, Ксюша. Пожалуйста, приходи в себя! Я тебя люблю, и я в тебе не сомневаюсь! Ты вообще лучший мужчина, которого я встречала в жизни. Это мои глупые опасения от прошлого брака и мой дурацкий характер. Честное слово, я выйду за тебя замуж! Если нужно, хоть в следующем месяце! Только выздоравливай. Мне без тебя плохо…

- Ну все-все, - ласково, но безапелляционно сказал надо мной пожилой врач. — Идите-идите. Сейчас будет вечерний обход, санация трубок, промывка центрального катетера — в общем, приходите завтра.

С тем нас и выгнали. Единственным хорошим моментом было то, что Женек договорился с пожилым врачом, чтобы тот, в свою очередь, поговорил со своим сменщиком и меня завтра пустили.

Но на следующий день это уже показалось не проблемой, а мелочью.

Поскольку был выходной, мы приехали в больницу с тем же Женьком, Оксаной и даже Лизой. Встретил нас тот самый молодой усталый врач, которого мы видели в первый день. Мрачно вздохнув, он сообщил:

- Состояние пациента тяжелое в связи с присоединившейся больничной пневмонией. Были очень высокие цитокины ночью, но потом температуру удалось снизить до 38. Однако сатурация постепенно падает из-за того, что легкие забиваются продуктами воспаления. Если бы он мог дышать сам, то лучшим выходом было бы снять его с ИВЛ и лечить дальше просто с кислородной поддержкой. Но снять мы не можем, и, таким образом, это усугубляет…

«Лавировка» - вспомнила я слова старого врача.

- А почему он сам-то не дышит? — озабоченно-деловито задал вопрос Женек. — Ваши же сказали, что всю эту дрянь вывели, которая отрава.

- Дело в том, что после таких параличей нужно раздышиваться, иногда сознательным усилием. Мускулатура быстро слабеет, и, чем дольше человек не использует дыхательные мышцы, тем ему тяжелее начать их использовать снова. Но тут у нас, как я сказал, имеется проблема, что для раздышивания нужно снимать с ИВЛ, а без ИВЛ он не дышит…

- Не дышит без сознания, - сказала я. — А если его разбудить?

- Девушка, вы представьте, что вы неожиданно проснетесь с трубкой в горле. Это очень неприятно и даже больно. Будет паника, от этого резкое снижение сатурации — множество последствий. И чем это нам поможет?

- Нет-нет, Ксюха права! — Женек стиснул мое плечо. — Давайте-ка вы его разбудите! Он же мент, даже если ему больно, он паниковать не станет!

- Не знаю, если вы настаиваете, можно рассмотреть вопрос о трахеостоме. Но будить человека «на трубе»…

- Трахеостома — это трахею резать? — перевел Женек и затряс головой. — Не, давайте так попробуем. Он те не обычный больной, который с истерикой. Если ты ему ситуацию объяснишь, он те сам поможет, отвечаю!

- Мне не ваши обещания нужны, а подписанное родственником согласие на процедуру.

- Я подпишу! — решительно сказала Оксанка. — Думаю, Женька прав. Надо попробовать так.

Все вместе мы вошли в палату. Молодой усталый врач сумрачно повторил «Под вашу ответственность» и отключил одну из капельниц со словами «Убираю пропофол, оставляю седативные на всякий случай».

От этого действа ничего не изменилось, зато вдруг прибежала медсестра с каким-то подобием мягких наручников, которыми ловко прикрепила запястья и лодыжки Колина к кровати.

- Чтоб не дернулся с испугу, когда только проснется, - прошептал мне Женек. — Это они прально. Сил у него немеряно.

- Знаю, - шепнула я, тревожно вглядываясь в Колиново лицо. Меняется оно или нет?

Но первым изменилось не лицо, а параметры на мониторах. Давление вдруг подскочило аж до 140-90, а пульс против логики упал до 80. Потом давление тоже немного понизилось, до 125, а пульс, наоборот, повысился до ста. Таких перемен туда-сюда случилось несколько, а потом Колин, сохраняя на лице то же отсутствующее выражение, просто на полсантиметра приоткрыл глаза. И вдруг действительно дернул сразу всем телом, так, что кровать застучала и зазвенела.

Мы бросились к нему всей толпой, вызвав неодобрительное шипение у врача. Он отстранил нас и, склонившись к Колину, четко сказал:

- Вы на ИВЛ! Не дергаемся, не пугаемся! Не сопротивляемся аппарату, пусть качает! Неприятно, больно, все знаю. Потерпите чуть-чуть, мы вас потом усыпим опять. Сейчас нам нужно до вас донести информацию, ваши родные настаивали. Если вы меня понимаете, моргните два раза.

Говорил он четко, но Колин вместо того, чтобы моргнуть, вдруг широко открыл глаза и обвел взглядом всех нас, будто пересчитывая. После этого ему, кажется, стало чуть легче, потому что он снова прикрыл глаза.

- Не реагирует, - заметил врач.

- Наоборот! — возразила я возмущенно. — Вы его просто напугали словами про то, что родные настаивали на информации. По-моему, он подумал, что кто-то из нас умер!

- Знаете, как умею, так и говорю. Он все равно не моргает…

- Моргает!

Колин и правда четко моргнул два раза. Поймал взгляд врача и повторил моргания.

- Очень хорошо, - успокоился врач. — Так вот. У вас пневмония, вас желательно снять с трубы. Но когда вы спите, вы сами не дышите. Ваши родные утверждают, что в сознании вы можете попробовать дышать. Согласны?

Колин попытался кивнуть, сморщился от этого движения — видимо, трубка мешала, - и снова два раза моргнул. А потом постучал по кровати привязанной рукой.

- Руки ему развяжите, - подсказал Женек. — Видите, шеф молодец, ни на кого не бросается.

Врач с некоторым подозрением отстегнул «наручники». Колин тут же поднял руки над лицом и, глядя в упор на Женю, сделал несколько быстрых жестов… Это же язык глухонемых! Я знала, что они с коллегами иногда им пользуются, чтобы переговариваться без голоса, но видела в первый раз.

- Это… - сказал Женек, напряженно пялясь Колину в руки. — Он сказал вам подкрутить эту штуку, ну, ИВЛ, чтобы пореже дышала. И переведите ее на… вспомогательный режим.

- Вспомогательный? Это нужно тогда, чтобы он сам инициировал вдох. Хорошо, давайте попробуем. Я режим переключу, а вы пытайтесь вдохнуть.

Врач щелкнул тумблером. Колин прикрыл глаза, напрягся, вцепившись в боковины кровати, и от него раздался совсем не человеческий, страшный свистящий и булькающий звук, гораздо худший, чем тот, который я слышала по утрам, когда он болел. В такт этому звуку грудь его медленно приподнялась и быстро опустилась обратно. Несколько секунд было неприятно-тихо. Потом раздалось 5-6 быстрых коротких астматических вдохов — я тревожно посмотрела на Колина: мне казалось, что он задыхается. Но снова пошел длинный свист и хрип.

- Не надо так глубоко дышать! — скомандовал врач, глядя в монитор. — И поровнее, не паникуем. Сатурация падает. Вдох чуть-чуть намечаем, дальше аппарат сам поможет.

Свист не прекратился, но стал чуть тише. На глазах Колина вдруг выступили слезы и скатились по щекам.

- От напряжения, - шепнула мне Оксана. — Он не плачет. Молодец, братец, давай еще!

Колин быстро глянул на нас, кажется, с раздражением, и снова сделал несколько жестов на языке глухонемых в сторону Жени.

- Ноги освободите, - перевел тот. — Чего-то ему там неудобно.

Врач отстегнул последние привязки, и Колин тут же согнул ноги в коленях, подтянув их к себе. Свист и бульканье почему-то стали громче и чаще.

- А-а, - понял врач. — Он пытается дышать за счет мышц пресса и механического давления на диафрагму. В принципе, неплохо для начала…

- Я же говорил, что, если его разбудить, он лучше вас соображает! — оскорбительно обрадовался Женек. А я, решившись, подобралась к Колину почти вплотную и, встав над ним, осторожно погладила его по волосам. Он, продолжая свою борьбу с дыханием, вскинул взгляд. Глаза у него покраснели от напряжения, но в них не было ничего, кроме спокойной радости и нежности, которая, видимо, относилась ко мне. Нет, он совсем не боялся. Колин протянул в мою сторону руку, переплел свои пальцы с моими и, прикрыв глаза, продолжил попытки дышать.

Ему удалось сделать то ли двадцать, то ли тридцать вдохов, когда пальцы, держащие меня, расслабились, а голова начала клониться вбок.

- Все, устал он уже, выключается, - сказал врач. — Достаточно. Пусть отдохнет, и будем пробовать еще раз позже. Очень хорошо, что он у вас такой терпеливый. Так и пневмонию поборем.

Весь выходной мы провели в больнице. К Колину нас то пускали, то нет, но так или иначе, он пытался дышать самостоятельно еще раз пять. Получалось это плохо — хрип, свист, сатурация, падающая аж до 60, - но он не сдавался. Теперь было видно, что упорство и правда основное его качество. К вечеру врачи снова его усыпили, чтобы отдохнул, и выгнали нас…

Утром я проснулась от бряканий нескольких оповещений. Так, горстями, обычно слал сообщения Колин, но я за эти дни уже привыкла, что такого быть не может, ведь он в реанимации — то в сознании, то без, и борется за каждый вдох…

Но это правда были сообщения от Колина!

«Доброе утро, милая! — писал он. — За Женька надо поставить свечку, потому что он убедил здешних врачей вернуть мне телефон. Не понимаю вообще, им жалко, что ли, было? У меня же проблема с легкими, а не с головой. Как ты вообще?»

«А что со мной будет? — я печатала, то и дело стирая неверные буквы, - пальцы попадали мимо от лихорадочной радости. — Все хорошо, особенно когда ты написал! А ты-то как?»

«Нормально для моей ситуации. Температура 37-38, сатурация теперь ниже 70 не падает, слава создателю, а то уже бесят эти задыхания, как на Эверест лезешь. Сижу на вспомогательном режиме ИВЛ, только ночью не знаю чего они там ставили. Стараюсь подольше не спать, чтобы побольше тренироваться. Вот сейчас, пока не усыпили, пишу тебе».

«Тебе что-нибудь нужно? Какая-то еда? Я могу приготовить».

«Можешь, но я это если только в ухо себе залью. ИВЛ же».

«А как же ты ешь?»

«Так видела у меня в нос идет белая трубка, а сверху что-то типа капельницы? Это назогастральный зонд, через него подают питание: из носа в горло, оттуда через пищевод в желудок».

«Ты даже сейчас умничаешь?» - я поставила смайлик, хотя на экран капнула слеза.

«А чего мне еще делать? Заняться особо нечем, знай себе дыши, как астматик. Из развлечений у меня тут только откашливатель и санация ЦВК»

«Что такое ЦВК?»

«Центральный катетер, над ключицей который торчит».

«Тебе не очень больно?» - чуть помедлив, решилась спросить я.

«Да какая это боль, просто неприятно, как будто ты навечно проглотил ножку стола, - как всегда образно пояснил Колин. — Ксюш, ты сегодня сможешь прийти?»

«Конечно, сейчас и поеду! Посижу с тобой, пока ты будешь дышать, если не выгонят».

«Я им выгоню. Да, приезжай».

Мне стало смешно от его слов: чем может грозить врачам больной с трубкой в горле, который сам почти не дышит и даже не может сесть на кровати? А с другой стороны, кто его знает: Колин, когда в сознании, обладал большой изобретательностью…

Я, конечно, приехала, и действительно начались чудеса: несмотря на то, что дежурила та самая неприятная седая врачиха, меня тут же без возражений пустили.

Колин не спал: в очередной раз он пытался бороться со своим дыханием, а рядом, как болельщики, стояли две медсестры и подавали какие-то медицинские советы. Свиста сегодня было вроде бы чуть меньше, хотя иногда он все равно уставал и начинал дышать часто и поверхностно, а потом и вовсе делал пугающую паузу.

Увидев меня, все трое — и медсестры, и Колин — обрадовались. Медсестра помоложе принесла мне стульчик, и я смогла нормально сесть рядом с Колином. Тот сразу же схватил свой телефон и, ловко держа его над собой, довольно быстро напечатал что-то и повернул экран ко мне:

«Привет, Ксюш, - прочла я. — Что-то у тебя вид замученный вкрай. Ты сама-то ешь что-нибудь? А голову давно мыла?».

- Ну спасибо, - обиделась я. — Ты тоже как привидение выглядишь, я же тебя не обзываю.

Колин нетерпеливо махнул на меня рукой и допечатал текст:

«При чем тут обзывать, я говорю, не хватало, чтобы и ты на нервах тут свалилась со мной заодно. Тут, говорят, хорошая столовая, сходи потом пообедай. Все нормально будет».

Я наконец поняла, что это одно из его странноватых проявлений заботы, вздохнула и сказала:

- Ладно, ладно, схожу, не беспокойся. Да и дома я ем, а то и Оксанка что-то принесет мне. А я ей. Сейчас из нас всех у тебя проблемы самые серьезные, давай лучше о тебе поговорим.

«Не хочу я, от этого мне не легче», - раздраженно напечатал Колин, опять с трудом вдыхая.

- Тогда давай я просто посижу, расскажу, как там все наши, как Тобик, - предложила я мирно.

На это он согласился. Минут десять мы болтали: Колин — через телефон и частично просто через выразительные жесты и взгляды, а я — вслух. Наконец-то я его поцеловала, пусть и только в щеку, а он погладил меня по голове и по щекам. Потом я увидела, что он начал опять уставать: дыхание сделалось хаотичным и редким, глаза закрывались — он делал явное усилие, чтоб не спать.

- Пойду позову врача, - я забрала телефон из его расслабленной руки, чтоб не упал, и встала. Когда я уже почти отошла от кровати, Колин неожиданно ловко подсек меня ногой под колено. Это было не больно, но обидно и неожиданно. Я чуть не потеряла равновесие и в шоке уставилась на него. Он тоже посмотрел на меня, сделав большие глаза, выразительно развел руками и указал на телефон, который я успела машинально сунуть себе в карман.

- Господи, забыла, извини… Да я бы тебе все равно вернула, ты что. Необязательно так лягаться.

Колин еще раз развел руками с видом одновременно извиняющимся и настойчивым. Я вернула ему телефон и, покачав головой, пошла искать врача — ту самую мерзкую даму.

- Что-то он какой-то раздраженный немного, - пожаловалась я ей, забыв, что она мерзкая.

- В соответствии с самочувствием, - отрезала она. — Для пациента на ИВЛ в сознании он более чем адекватен. Дайте ему поспать, приходите через час.

День этот был долгим и тревожным, полным и страха, и надежды. Мне то казалось, что в дыхании Колина совсем нет улучшений, то, наоборот, он начинал дышать почти по-человечески, даже без свиста, особенно когда отвлекался. Поэтому я старалась занимать его разговорами по максимуму: мы даже умудрялись о чем-то спорить и вступать в легкие перепалки. Где-то к ночи врачи с трудом отклеили нас друг от друга, потому что мы сцепились на тему того, что такое «головной регистр» в пении, и приводили все новые и новые аргументы из интернета и собственных мозгов. Хотя до того мне казалось, что я сейчас Колина прибью, несмотря ни на какую болезнь, настолько ехидным стилем он писал свои аргументы, явно намекая, что большинство людей, включая меня, необразованные дебилы, - но когда раздался голос медсестры «Все, Ксения, выходим, у нас тут сейчас процедуры начнутся, и спать ему нужно», мы почти мгновенно схватили друг друга за руки. Медсестра гнала меня безжалостно, как залезшую в чистый дом мышь, нам было не до печатанья на телефоне, поэтому я только, наклонившись, успела прошептать, что его люблю, а он, не имея возможности ответить, выразил это же в своем глубоком взгляде и на миг приложил мне руку в район солнечного сплетения, после чего переложил ее к себе на грудь. Жест был не вполне понятен, но мне показалось, что он так извинялся за то, что успел понаписать в пылу спора… Нет, ну надо же, как мы сцепились! Головной регистр! Какая чепуха.

Когда меня все-таки выставили из реанимации, я уже понимала, откуда взялись эти стычки на ровном месте. Мы привыкли быть физически ближе друг к другу — даже не в смысле секса, а просто так: часто сидели в обнимку, брались за руки, коротко целовались и так далее. Здесь такой возможности (кроме взять за руку) особо не было, и копилось напряжение. А еще нам, конечно, обоим хотелось отвлечься от реальности. Ведь Колин все еще не мог дышать сам без ИВЛ, да и температура у него весь день скакала от 37,5 до 38,5…

Следующий день начался немного похуже: с утра у Колина опять рухнула сатурация, и он мог самостоятельно дышать всего ничего. Молча сидя рядом, я пыталась скрыть огорчение и леденящий страх. Колин, с трудом, какими-то рывками, набирающий воздух, погладил меня по руке и показал экран телефона. «Ничего страшного, Ксюш, это всегда так: когда перенапряжешься, откат случается. И за ночь много лишнего в легких скопилось, мешает. Позови мне медсестру, попробуем это поубирать. А ты приходи через полчаса где-то».

Я кивнула и пошла звать, не очень-то веря, что ему действительно что-то поможет. Но когда я через полчаса пришла обратно, Колин и правда выглядел гораздо бодрее, а сатурация подлезла даже почти до восьмидесяти!

«Ну вот. Я же тебе говорил», - написал он.

- Ты молодец, - сказала я, погладив его по руке. — Кстати, ты заметил, что я все-таки вымыла голову? Я не глуха к критике.

«Это не критика, ты мне любой нравишься, просто знаю я такое состояние, не надо в него впадать. Никто еще не помер и не собирается».