Принцесса и рыцарь. Жизнь после. Рассказы

Он был без верхней одежды, в джинсах и своей бессменной серой толстовке. В лицо ему бил мелкий колкий снег, пряди волос перекидывало назад ветром - он не менял позы, как будто не чувствовал холода. Держа между пальцев неизвестно где добытую сигарету, он медленно и задумчиво выдыхал дым, глядя в никуда (я видела его в полупрофиль). В лице его, обычно подвижном, застыло какое-то усталое отвращение, которое относилось непонятно к чему. То ли от сигареты, то ли от ветра он несколько раз кашлянул глубоким мокрым кашлем и раздраженно хлопнул себя по груди, потом вытащил мобильник, мельком глянул в экран и резко сунул его обратно в карман. Усталость и отвращение при этом дошли до максимума и превратились почти в омерзение. Что ему так не нравится? Мои сообщения, что ли? Ой, я же ему не написала, что зайду в перерыве.

- Колин! — окликнула я и сделал шаг на свет.

Он вздрогнул, будто я вырвала его в реальность из загробного мира. Лицо его ожило: поверх тусклого отвращения мелькнула растерянность и какая-то жалобная радость, яркие глаза широко открылись, сразу убавив ему возраста. Он схватил меня за руки своими совершенно ледяными руками:

- Ксюша! Ты откуда взялась?

- Так я же говорила, что постараюсь зайти. Перерыв у меня, а студия как раз рядом со Склифом. Ты лучше скажи, зачем ты куришь в первый день после реанимации? Ты чокнулся?

- Не первый, а третий, меня еще позавчера перевели, - беззаботно поправил Колин, так и не ответив на основной вопрос. — Пошли внутрь, чего стоять на холоде.

- Вот именно, зачем ты здесь стоишь? Ты хочешь обратно в реанимацию?

- Да нет, конечно… - он замолчал на несколько секунд, будто вообще забыв, о чем начал договорить, и наконец скомканно закончил:

- В палате шумно, я просто устаю. А сигареты в небольшом количестве ничего… Бронхи немного расширяют. Откашливаешься.

Об этом мы говорили, уже уйдя с леденящей улицы и встав у стены возле батареи. Колин, говоря, наклонялся ко мне, и по его дыханию я сразу поняла, что никакого «небольшого количества» сигарет не было. Похоже, он тут дымил вообще без перерыва. Мои мысли подтвердила идущая мимо пожилая медсестра, которую я знала по реанимации.

- Госссподи! Опять курил?! — грянула она басом. — А ну иди в палату! Мы над тобой сколько старались, а ты чего?!

- Порчу вашу работу, да? Ладно, извините, больше не буду, - сказал Колин почти без выражения.

- Госссподи! — повторила медсестра. — Вечно эти мужики как маленькие!

Она ушла, качая головой. Я тоже ею покачала и сказала укоризненно:

- Я принесла тебе яблоки.

- Спасибо, Ксюш, - он взял из моей руки пакет и оперся спиной о стену: наверное, тяжело было долго стоять. Я наклонилась вперед и тоже прислонилась к нему, обхватив его за талию:

- Фух, наконец-то я до тебя добралась.

Колин вздохнул то ли устало, то ли облегченно и так же крепко меня обнял за плечи. Разговаривать нам обоим почему-то было трудно и не очень охота. Мы битых десять минут простояли так, будто в летаргии, а потом Колин медленно и неуверенно склонился ко мне. Но я была не против и позволила поцеловать себя. Из-за табака поцелуй отдавал каким-то костром, но мне все равно не хотелось отрываться от его губ. Целовались мы минут пять — до тех пор пока не услышали разговор очередных медсестер:

- Кто это там? Чем они заняты?

- Ой, да пошли скорее, это ненормальная парочка из реанимации.

- Это которая девчонка дралась с Иваном Сергеевичем насадкой от ИВЛ, а парень за ней гонялся весь в катетерах?

- Да, да. Мне как рассказали, я прямо..

- Между прочим, - громко сказал Колин, — мы еще и кусаемся. Так что бегите быстрее.

Медсестры действительно убежали с веселым подвизгиваньем: видимо, на их работе было мало поводов для развлечений.

- Ну мы и устроили, нас теперь век будут помнить, - хихикнула я.

- Вот она, слава Герострата! — философски изрек Колин, снова невольно показав свою широкую эрудицию. — Но проходит быстро. Вчера уже обсуждали мужика с делирием, который приглашал всех врачей на бал и танцевал со стойкой от капельницы. Завтра еще чего-нибудь будет, но, надеюсь, без меня. Достаточно я тут посидел, буду дома долечиваться.

- Правда? — я радостно схватила его за руки, но потом засомневалась: - А вдруг пойдут какие-то осложнения? Тем более, ты зачем-то курил. Что тогда делать будем?

- Ну, эуфиллин себе вколю — в первый раз, что ли. Не развалюсь.

- Колин, зачем ты так к себе относишься? — сказала я с упреком. Он посмотрел на меня, и снова в лице его мелькнуло усталое отвращение — только, кажется, не ко мне... А к себе самому??

- Нормально я отношусь, - сказал он тускло. — В соответствии с тем, что вытворяю.

- Слушай, я честно приехала, как только смогла. Это похмелье, потом голова, потом фильм… как нарочно.

- Так я разве в претензии? Я удивился, что ты вообще пришла.

Его тихие слова мгновенно внесли ясность в странную картину происходящего. Он действительно не ожидал, что я приду. Не сегодня, а, кажется, вообще. Из-за громкости и манеры постоянно чем-то и кем-то командовать я иногда забывала о том, что на самом деле заметила еще в первые дни нашего знакомства: Колин мог испытывать к самому себе уважение, если делал что-то, по своему мнению, стоящее, но любить он себя не любил совсем. И нелюбовь эта и правда в каких-то случаях доходила до отторжения и отвращения. Я видела эти вспышки, когда у него что-то не получалось в расследованиях, просто не так ярко и продолжительно. Сейчас же он, видимо, считал, что ничего, кроме моего исчезновения из его жизни, он не заслуживает.

- Кончай ты дурить, - я хлопнула его по груди ладонью. — По-настоящему я хотела от тебя отдохнуть только первый день. Остальное — это были совпадения. Ешь яблоки, может, хоть чуть отраву скомпенсируют, а я побежала. Закончу — позвоню.

Я действительно позвонила, и мы болтали, пока я ехала домой в такси. Потом позвонил он: на ночь, и мы еще поговорили.

А утром я проснулась от щелчка дверного замка. Тобик завизжал от счастья и бросился в коридор вприпрыжку.

- Привет, песик, привет, - раздался знакомый голос, в котором осталось совсем немного хрипа. — Ни хрена я не принес, кроме себя, не надейся… Проходи вперед, чего ты тут восьмеришь?

Тобик ракетой вылетел в комнату. За ним вышел Колин.

Как же он отличался от того изможденного, несчастного человека, страдающего от ненависти к себе, которого я видела вчера! Голову он, видимо, вымыл, блестящие волосы рассыпались по плечам, как в рекламе, лицо было чуть осунувшимся, зато нормального смуглого цвета. А глаза, несмотря на карий цвет, как будто сияли, мягко светясь изнутри.

Я выскочила из постели в чем была, то есть в затрапезном халате с пятнами от еды, и бросилась к нему обниматься. Он, приподняв под мышки, поцеловал меня: от запаха сигарет не осталось и следа. И, раз приподнимает, значит, силы есть…

- Привет, - сказала я, глядя в его посветлевшие глаза. — Тебя так быстро отпустили или ты сбежал из больницы через окно?

- Да ладно тебе, кому я там сдался. Написал отказ от дальнейшей госпитализации да ушел. А чего мне там делать? Температуры почти нет, какие таблетки пить, я знаю, тараканов, рэп через плохой динамик и узбекские песни не особо люблю…

- Это ты про что?

- Это я про палату.

- А-а-а, - я вспомнила старого узбека, который говорил «скучно», и рассмеялась. — Да, про тараканов в Склифе мне еще бабушка рассказывала. Говорила, они там огромные.

- По-моему, обычные — хотя, может, я просто насекомых не боюсь, а она боялась - тогда они бы ей показались большими.

- Совсем никого не боишься? — я, придерживая его за талию, откинулась назад и посмотрела на него со смесью радости и зависти. — Даже пауков?

Колин рассмеялся:

- Почему «даже»? Они в нашей полосе маленькие. Паук размером с ладонь меня бы все-таки насторожил… Но вообще мои самые большие страхи — невещественные.

- Знаю, - вздохнула я. — Ну сегодня ничего бояться не надо. Будешь отдыхать и выздоравливать.

День был хороший. Я кормила Колина нормальной едой, мы разбирались с мелкими хозяйственными вопросами, он немного дремал, пил какие-то выписанные ему таблетки, вечером мы гуляли вместе с Тобиком (тот снова был удивлен).

А потом наступила ночь. Лечь мы легли, но нам не спалось, и не только потому, что Колин лежа все время подкашливал. Соскучились мы друг по другу адски, но, как это часто бывает после долгого перерыва, секс вышел неловким и немного разладился: у Колина не получилось меня дождаться, видимо, слишком много накопилось напряжения. После этого он начал было, по своему обыкновению, длинно и путано извиняться, но я прервала его словами: «Милый, если у тебя есть силы, давай лучше еще раз попробуем».

Второй раз и правда вышло намного лучше. Колин двигался медленнее, и я могла расслабиться и постепенно снова привыкнуть к нему: к его поцелуям, тяжести его тела, к его иногда очень резким движениям, когда он, забываясь, на несколько секунд совсем отпускал контроль.

Потом мы, еле дыша, улеглись рядом. Колин сказал «Я тебя люблю» и снова закашлялся.

- Я тебя тоже, - шепнула я. — Попробуй лечь набок, может, лучше будет?

- Мне уже хорошо, - шепнул он в ответ и поцеловал меня.

Следующее утро началось забавно: часов в девять позвонил подчиненный Колина, старший лейтенант Перепелкин, которого сам Колин называл Андрюшкой, поскольку был старше лет на пятнадцать. Колин, не вполне проснувшись и не желая выпускать меня из объятий, чтобы подносить телефон к уху, ткнул в кнопку громкой связи, и мы оба услышали сбивчивый, полный трудолюбивого старания голос:

- Колин, здравствуй, извини, я знаю, что ты только вышел из больницы, просто Вера Николаевна сказала, что новогоднюю стенгазету надо уже делать. В общем, нужны стихи. Про то, что наши работники в этом календарном году поймали рекордное количество маньяков…

- Рекордное — это двоих, считая моего? — уточнил Колин.

- Ну… да. Но ты же сам понимаешь, что это много, потому что обычно мы ни одного не ловим. В общем, у нас есть картинка — я тебе сейчас переслал — как полицейский задерживает преступника. Нужна стихотворная подпись.

Колин отнес телефон подальше от глаз, держа его над моей головой.

- Стихотворная подпись? Это что-то вроде: «Его сильная рука крепко держит маньяка»?

Я прыснула со смеху. Андрей остался серьезен, как протокол задержания.

- Да-да, что-то такое, - сказал он. — Только, по-моему, там ударение должно быть другое… Не маньякА, а маньЯка.

- Ловит он для вас маньяка как не всякая собака?

- Почему собака? — забеспокоился Андрей. Я беззвучно тряслась от смеха.

- Ну а почему бы нет? Я тебе чего, Пушкин? Ты меня вообще разбудил. Бери что дают.

- А может быть, что-то полиричнее?

- Листья с дерева опали, наступил осенний мрак; И стоят, полны печали, полицейский и маньяк?

Я не выдержала и начала тихонько визжать.

- Ладно, - сказал Андрей. — Спасибо, Колин. Попробую что-нибудь сделать: возьму твое, свое добавлю… Выздоравливай.

- Спасибочки, - Колин отключил связь и зевнул, а потом закашлялся.

- Как это у тебя получается? — икнула я, утирая смеховые слезы.

- Идиотские стишки? Да это же легко. Я ими хоть говорить могу.

- Ты талант!

Колин рассмеялся сквозь кашель:

- Вот ко всем бы так легко приходила слава. Смотри, я скоро от твоих восторгов возгоржусь, напишу поэтический сборник страниц на двести под увлекательным названием типа «Рассветная заря» и заставлю тебя его прочесть от корки до корки!

- А если я откажусь?

- Это ты зря: мы, поэты с пистолетами, очень обидчивы.

Я повернулась к нему и обняла за шею:

- Но ты ведь и серьезные стихи когда-то писал?

- Да, бывает иногда, но я их обычно теряю, потому что записываю на чем попало или не сохраняю. Ну реально, кто это будет читать добровольно.

- Я! Честно слово!.. А про меня ты, кстати, что-нибудь когда-нибудь писал?

Колин явно смутился: на его жестковатом лице эта редкая для него эмоция смотрелась забавно:

- Ну, в каком-то смысле, да, но…

- Ладно-ладно, - я понимающе погладила его по волосам. — Потом прочтешь, если захочешь. Мне тоже не по себе, когда у меня резко требуют показать песню, которую я еще не доделала. Завтракать будем?

- Будем, - согласился Колин без интереса: увы, сколько я его ни пробовала кормить разными блюдами, по большей части он все равно воспринимал еду как топливо.

С завтраком возникла неожиданная заминка, потому что оказалось, что и раковина, и даже плита заставлены грязной посудой.

- Ой, извини, пожалуйста, я всю твою квартиру завалила, - я поспешно попыталась вытащить из посудной гущи заплесневелую тарелку, чуть не задохнулась от вони застоявшейся грязной воды и плюхнула ее обратно. — Просто с этой больницей было ни до чего, я знаю, ты терпеть не можешь, когда я твое жилье закидываю… Лучше сядь за стол, пока я вымою: воняет же.

- Мне не воняет, у меня слабое обоняние. Еще и затерлось от работы с покойниками, - он замолчал и вдруг обхватил меня сзади так, что мыть тарелку стало неудобно и она бестолково повисла в моей руке, капая пеной. Колин негромко сказал:

- Выходи за меня замуж, и тогда квартира будет не моя, а наша, и ты сможешь заваливать ее с полным правом.

Я поняла, что это была попытка исправить неприятную сцену в реанимации. Конечно, по канонам среднего человека в таком предложении - среди грязной посуды, без цветов, кольца и прочего — тоже не было ничего нормального, но я Колина знала уже хорошо и понимала, что это максимум, который он может сейчас выдать. А дальше, если я хочу, нужно подсказывать.

Я прокашлялась:

- Колин, я ведь уже согласилась выйти за тебя, и я этих слов обратно не забирала. Только можно мне все-таки…

- Тогда выбери дату, - не дал он мне докончить.

- Ой. Я в больнице сказала «В следующем месяце»… Февраль обязательно? Так обычно такая мерзкая погода…

- Нет, необязательно, я же говорю, ты выбери.

- Лето, конечно, красивее в смысле фото, - я положила в раковину недомытую тарелку. — Но до него далеко. Май — месяц аллергии, еще гости будут чихать… Может, хотя бы март? Или апрель?

- Смотри сама, - шепнул Колин.

- Ладно, март, - вздохнула я. — Понимаю, ты уже заждался.

- Я могу подождать до середины апреля, вдруг трава для фото появится, если повезет, - предложил Колин самоотверженно, но я уловила в его голосе тревогу и мотнула головой:

- Да ладно, март так март. Есть шанс на солнечный день. Так вот, о чем я хотела сказать, когда ты меня прервал… Я понимаю, что красиво обставлять ты ничего не любишь, но все-таки это предложение замуж, оно не так часто бывает в жизни… Может, как-то украсим?

- Цветы, кольцо, рестораны? — быстро понял Колин. — Пожалуйста, только скажи мне свой размер кольца, а лучше вообще пошли со мной вместе в магазин, потому что я не знаю, что тебе понравится. Да и цветы тоже. Не дарить же тебе какие-то пошлые красные розы с бантиком или как там обычно бывает.

- Я люблю тюльпаны. Их сейчас не достать, конечно… Так что и розы пойдут, и ничего они не пошлые. Мне все равно было бы приятно. Ты же мне никогда не дарил цветов.

Колин заглянул сбоку мне в лицо со странным видом. Кажется, он не мог поверить, что мне, как другим женщинам, могут нравиться «пошлые» букеты и обычные знаки внимания. Я с силой закивала, и тогда он нерешительно сказал:

- Слушай, я не против, если тебе это нужно. Цветов, колец и так далее. Только можно я не буду ничего говорить с одним коленом посреди какой-то кафешки? Я не стесняюсь, просто для меня это дико неестественно, и значит, придется кого-то изображать, а это последнее, чего мне хочется в вопросе свадьбы.

- Нет-нет, что ты! Ведь мы уже поговорили, зачем колени? — я тоже почему-то забеспокоилась. — Цветов хватит. А насчет кольца — надо купить скорее обручальные.

- Да, и в моем случае это будет трудной задачкой, - Колин задумался, наконец, выпустив меня из объятий. Я принялась поспешно дотирать тарелку. — Надо, чтобы оно и не было слишком тонким, иначе тут же помнется, и не сильно мешало при обращении с оружием. Хотя все равно придется то и дело снимать, ничего не поделаешь.

За завтраком мы лазили по интернет-магазинам в поисках колец, после чего Колин с помощью доставки купил букет из разных смешанных цветов (перед этим неромантично показав его мне и спросив, нравится ли). В результате букет я получила не столько от него, сколько от курьера, но махнула на это рукой.

Колин то ли устал от обсуждений колец, то ли был еще слабым после больницы — к обеду его начало клонить в сон, и он задремал в маленькой комнате. Я же сидела в большой комнате на диване, рассеянно глядя в окно и периодически ощупывая и обнюхивая букет (он был воткнут во флористическую губку).

И вдруг в нос мне уткнулась упругая бумага. Я запустила руку меж двух роз неестественно-синего цвета и вытащила глянцевый листочек. На нем было напечатано:

«Ксюша, ты спрашивала, писал ли я о тебе стихи. На обороте стихотворение, которое я написал в день знакомства с тобой. Я не уверен, что оно не странное, поэтому, если не понравится, можешь взять на тумбочке наличку и купить себе каких-нибудь конфет для моральной компенсации. Я тебя люблю».

Я перевернула листок. Передо мной побежали ровные строчки:

Вчера я был другим человеком.

Сегодня новый. К добру ли, к худу...

Нет, я не умер, не стал калекой,

И все же прежним уже не буду.

Я достаю планы дел вчерашних

И с изумленьем смотрю на списки:

Буквально все для меня неважно,

И как я думал такие мысли?

Что суетился, зачем канючил,

И чем все время был недоволен?

Эх, кабы знать, что вчерашний случай

Поднимет выше тех колоколен,

С которых пялился я на землю,

Себя всезнайкой воображая.

Своим же мыслям с трудом я внемлю,

И голова моя как чужая.

Я-прежний знал, что, любовь любовью,

Но дело более неотложно.

Я-новый глазом глядит коровьим:

Какое дело - мне думать сложно!

А что мне просто? Смотреть, как тихо

Восходит солнце над темным лесом.

Искать, где скрылось лесное лихо,

Рубить драконов, спасать принцессу...

Потом держать ее руку вечно -

И это будет мечты пределом.

...Я был другим до вчерашней встречи:

Самодостаточным. Но не целым.

Колин все еще спал, и, поскольку, в отличие от меня, принцессой не был, разбудить его нежным поцелуем не удалось: пришлось трясти.

- Это прекрасное стихотворение, милый, - растроганно сказала я, дождавшись, когда он приоткроет глаза. — Про меня такого никогда никто не писал… Да и даже без меня: оно просто очень хорошее! Неужели ты сам этого не видишь?

Он качнул головой:

- Нет. Но я рад, что его оценила именно ты.

Глава 9. От лица Колина о предыдущих событиях

Первое время, пока мы с Ксюшей встречались, у меня превалировали два основных ощущения: какого-то нереального, кристаллического счастья и предчувствия, что это счастье держится на одной сопле, которую может оборвать любой неправильный чих. С одной стороны, мне хотелось познакомить ее с сестрицей и коллегами, а с другой я опасался, что она сочтет их еще более придурковатыми, чем я — а то, что она периодически считала меня придурковатым и раздумывала, не зря ли ввязалась в такие отношения, было прекрасно видно. С одной стороны, я боялся все испортить, а с другой становился от этого более нервным и делал хрень, которую в обычном состоянии не вытворял — в общем, меня сильно шатало.

Здравый смысл подсказывал мне, что излишней откровенностью и манерой вываливать под ноги близким все исподнее я скребу на свой хребет, но, к сожалению, скрытность я за всю жизнь смог обрести только по рабочим вопросам, а по вопросам личным в кругу родных мгновенно превращался в болтуна, которым и был с рождения. Например, я не был уверен, что правильно поступил, в первую неделю знакомства рассказав Ксюше о своих многочисленных хворях. Если даже врачи с сомнением посматривали сначала на меня, а потом на мою толстенную медкарту, словно задавая молчаливый вопрос «И как ты еще не сдох с таким анамнезом», то уж девушку, которая была меня и так моложе на семь лет, вряд ли вдохновляли инвалидные откровения. Нет, Ксюша, конечно, не морщилась, а сразу в своей манере начинала обо мне беспокоиться и заботиться, но все-таки стратегически я поступал не очень умно. Забота заботой, а брак браком. И вот в брак-то со мной она очень явно не торопилась.

Так сложилось, что у меня, при моем-то здоровенном шнобеле, всегда было плохое обоняние, зато очень хороший слух. Подслушивать я умел хорошо по долгу службы, и иногда это получалось у меня уже невольно, даже через три квартирные стены и шум воды. Так, невольно, я и подслушал Ксюшин разговор по телефону с ее подружкой, по имени, кажется, Аня — насколько я понял, она была певицей и тоже когда-то училась в академии Маймонида. Шумела вода, трещала сковородка, но Ксюшины слова я различал вполне четко.

- ...Поженимся когда? — спросила она неслышимую мной Аню. — Ну, мало времени еще прошло, мы знакомы чуть больше двух месяцев. Нет-нет, он как раз хочет. Он мне прямо об этом несколько раз говорил. Это я сама… Ну, понимаешь… Страшновато. Нет, ну ты что! Ничего ужасного. Просто Колин такой человек… бездонный. Я не понимаю до конца, на что он… - она понизила голос, - ...способен. То есть понимаю, но это по работе, а в жизни… Все же не понимаю. То есть вроде бы все нормально, но я боюсь, Ань — а вдруг станет не нормально, а мы уже поженимся? Вот как со Стасом. До свадьбы он себя идеально вел. А потом…

При упоминании ее бывшего мужика меня аж передернуло, внимание рассеялось, и я перестал нормально слышать, то есть подслушивать разговор. Что я конкретно испытывал, я и сам не понимал: какую-то гремучую смесь из ревности, досады и задетого самолюбия. Просто по Ксюшиным же (причем еще довольно мягким, как она сама) рассказам этот Стас был полнейший упырь, и ее подозрения, что и я могу оказаться таким же, меня просто оскорбляли. Но говорить об этом Ксюше прямо я тоже опасался, чтобы не выглядеть ревнивым скандалистом, так что предпочитал терпеть и скрипеть зубами, благо они у меня здоровые…

В общем, подслушанный разговор радости и надежд мне не прибавлял: смысл его сводился к фразе «Подозрительный он какой-то, скорее всего, в мужья не годиться, но я пока посижу подумаю, вдруг не совсем кошмар». Опять же, если бы я эту фразу вывалил Ксюше напрямую, она сто процентов бы начала со мной спорить, смягчать и убеждать, что я такой красавец и умница, что со мной хоть сейчас хоть на Луну. Нормальный мужик бы повелся на эти трели и успокоился или даже возгордился, но мне мешала профдеформация. На своей работе я научился видеть не только когда человек врет мне, но и когда он привирает сам себе. Поэтому понимал: Ксюша может совершенно искренне не замечать собственных же сомнений насчет меня, и от этого было еще тяжелее и тревожнее.

И, главное, стоило мне как-то наладить одно, сразу же вылетало другое. Я никогда не замечал, чтобы любовь могла мешать мне думать, но, видимо, все бывает в первый раз. В первый месяц наших отношений, когда я мысленно находился где угодно, только не на работе, мои показатели раскрываемости упали раза в два. Карга не особо ругалась, потому что даже в этом состоянии я был не хуже большинства наших гавриков, но внутренне это ощущалось как приступы страшной тупизны и глюк на ровном месте. Такое воздействие Ксюши на мои способности к расследованию я заметил уже сразу после нашего знакомства, когда чуть не превратил и так-то тяжелый процесс поиска и поимки маньяка в полный пиздец, упустив время и неаккуратно опросив свидетелей. Выкрутиться тогда удалось просто каким-то чудом: чисто на рефлексах, двадцатилетнем опыте сложных расследований и благосклонности судьбы, но бездна глюк мне открылась впечатляющая: почти по Ломоносову, глюкам не было числа, а бездне — дна. А самый ужас был в том, что я чуть не потерял саму Ксюшу: если бы ее не оттолкнул с пути пули маньяка ее коллега по волонтерскому отряду, Иван Иваныч, не представляю, чем бы это закончилось. А я только и мог, что показать ей рукой наш оперативный жест «ложись», который она ни хрена не поняла, чего я почему-то никак не ожидал. И сказать «ложись» голосом тоже почему-то не догадался. В результате все закончилось достаточно хреново, потому что Иван Иваныч был тяжело ранен и выжил каким-то чудом, а Ксюша понаблюдала, как я стрелял в маньяка на поражение: рука-сердце-голова — и, ясное дело, впала в шок.

Иван Иваныча мы потом не раз навещали в больнице, я привлекал даже своих знакомых врачей, уж больно хорошо мужик стоял одной ногой в могиле. Через месяц он вроде немного пришел в себя, но об активной жизни до сих пор речи не было, семья занималась его реабилитацией, а деньги на нее подкидывал в том числе и я — и тихо радовался, что в данном случае Господь взял с меня именно деньгами…