Принцесса и рыцарь. Жизнь после. Рассказы

В общем, где-то неделю после странного визита к большеглазой психологу я старалась побольше бывать у себя и с Колином общалась сдержаннее. Он, это было видно, тревожился, но старался меня не донимать — может, наконец-то поверил, что мне в такие моменты надо просто отойти, а бросать я его не собираюсь. За это время я встретилась еще с парочкой психологов разных направлений. Они не плакали, но и помочь особо не могли, разве что дали упражнения для успокоения (включающие то же самое дыхание по квадрату).

- Ваша тревога вполне обоснована, - снова сказал мне один из психологов, строгий седой мужчина. — Думать, что можно найти способ не волноваться из-за того, что должно вас волновать, - это путь только к еще большему неврозу. Для вас единственный выход — это смириться с тем, что вы будете каждый раз нервничать, и просто стараться помогать себе упражнениями.

Выключив связь, я впала в тяжелое уныние. Психолог был прав, как и первая эмпатичная девушка. Кто-то из них рыдал, кто-то нет, но говорили они по сути одно и то же. И теперь, поняв, что вариантов нет, я чуть ли не впервые задумалась, насколько же тяжелая жизнь меня ждет. И сразу пришла другая мысль: а может, Колин тоже был прав, что старался скрывать от меня все до последнего. Сейчас под гнетом осознания, как я проведу следующие годы, если соглашусь на брак, мне стало совсем грустно. Кажется, я все-таки поторопилась. Слава богу, до свадьбы не дошла, но тем не менее завязла крепко-накрепко. Может быть, хоть немного снизить интенсивность общения? Или сделать что-то, что вызовет у Колина отвращение или разочарование, чтобы ему было легче меня отпустить? Но что, например? Ограбить ларек с мороженым? Обокрасть собственную тетю? Побить Тобика на его глазах?… ой, нет, это я уж совсем не до того додумалась. Просто начать капризничать, активно прибедняться и тянуть из него деньги со словами, что иначе не буду заниматься с ним сексом? Такого ни один мужчина долго не выдержит, но вряд ли мне удастся такое изобразить. Тогда, может…

Брякнул телефон. Это, конечно, Колин прислал очередное дурацкое видео про китайца, готовящего китайскую еду в китайской деревне. За ним последовало живописное фото заснеженной ветки, снятое, кажется, из окна маленькой комнаты. Я, улыбнувшись, лайкнула и то, и другое.

И вдруг меня продрало холодом от жуткого осознания. Тот Колин, которого я гипотетически могла бы бросить, и тот, с кем я сейчас перекидывалась сообщениями в реальности, были будто бы двумя разными людьми. Если с гипотетическим Колином можно было легко делать что угодно, то с реальным — невозможно решительно ничего, он существовал в жизни по умолчанию, как родители или солнце в небе. Более того, глядя на видео и беззаботную фотку, я чувствовала себя такой виноватой, что чуть не написала Колину, чтобы он меня простил, но вовремя удержалась.

Зато в мою повинную голову вдруг пришла очень интересная мысль. Да, психологи правы — нормально волноваться в таких обстоятельствах. Но есть целая огромная категория людей, тоже с семьями, которая так же живет в этом страхе и даже не сходит с ума — это коллеги Колина и их супруги. Как они это делают?? Я догадывалась, что у них просто другой подход к жизни, но это нужно было увидеть, и тогда, может, удастся понять.

Я подтянула к себе телефон, где уже успели накопиться еще несколько видео про китайца, фотка зевающего Тобика и парочка мемов, и напечатала:

«Слушай, а мне можно прийти к тебе на работу? Типа как в гости. Я бы с твоими коллегами познакомилась и вообще».

«Можно, конечно, - тут же напечатал Колин со скоростью света. — Сейчас у нас как раз простой, в основном баклуши бьем. Приходи хоть завтра. Забрать тебя сейчас ко мне?»

«Не, мне еще заказ доделывать, - не соврала я. — Ты мне напиши адрес, я сама доберусь».

«Ереванская, 4, четвертое отделение полиции, легко запомнить, - написал он и ни с того ни с сего добавил: - Я тебя люблю, милая».

«Я тебя тоже, - отозвалась я с удивлением. — А почему любовь у нас встала рядом с отделением полиции? Что-то случилось?»

«Просто стараюсь это говорить, пока могу. А с полицией — может, проассоциировалось просто. Я пару раз пытался после развода встречаться с кем-то не из коллег, а из гражданских. Так вот, абсолютно все они шарахались от моей работы, как черти от ладана. Я поэтому и тебя туда, наверное, не звал».

Я отправила ему смайлик-сердечко, с умилением глядя на слово «наверное», аккуратно выделенное запятыми с двух сторон. Граммар-наци ты мой…

Глава 8. Больница

Я давно заметила, что самые страшные несчастья случаются тогда, когда ты их совсем не ждешь. Когда папу разбил инсульт, я была на прекрасном дне рождения у подруги, немножко пьяная и очень веселая. Когда попала в больницу мама — спокойно сидела на даче и дописывала большой музыкальный трек для фильма. Музыка получилась такая выразительная, что я от радости сама переслушивала ее много раз. Очередное прослушивание и прервал телефонный звонок… Что касается бабушки, то про нее я, конечно, знала, что она болеет, старая и дышит на ладан. Но почему-то это знание никак не мешало мне считать ее почти вечной. Я привыкла к ее оханью, жалобам «на сердце» и постоянно тяжелому дыханию. Мне казалось, если она живет так уже много лет, то будет жить дальше — столько, сколько мне захочется. И в день, когда я расхаживала по комнате в ожидании звонка врача из больницы, я думала о чем угодно: о том, что снова придется тратиться на лекарства и обследования, о том, как бы успеть доделать большой заказ, о том, что на улице мерзкая погода и неохота в очередной раз тащиться в больницу — но не о том, что бабушка может взять и просто умереть.

И жизнь меня ничему не научила. Хотя я очень нервничала из-за Колиновой работы, хотя видела его шрамы, слышала рассказы про клиническую смерть, но где-то очень глубоко в душе не верила, что с ним может случиться что-то серьезное. Мы были вместе уже полгода, и с каждым удачным его возвращением с очередного «дела» я укреплялась в мысли, что он потрясающий профессионал, а значит, почти в безопасности. Ну и потом, мы же так друг друга любили, наши отношения становились все более глубокими с каждым днем — казалось, нас даже судьба должна была ограждать от любых несчастий. Чем мы это не заслужили, в конце концов? Единственным вопросом, который вызывал у нас серьезное напряжение, был вопрос о женитьбе. Вроде бы предполагалось, что она будет, раз никто из нас не хочет расставаться, но, когда Колин начинал наседать на меня с вопросами о конкретной дате, я терялась и бормотала, что не хочу жениться зимой, в снежище и холодрыгу, поэтому, может, отложить это все на пару месяцев, ведь мы все равно живем вместе. Не то чтобы я не доверяла Колину или питала насчет него какие-то иллюзии: его недостатки были такими же явными и яркими, как и достоинства — и все-таки сделать этот самый последний шаг и сказать окончательное «да» было очень страшно. Я боялась многого: и что после свадьбы все вдруг испортится, как испортилось с бывшим мужем, и что неожиданно откроется какой-то ужасающий факт о Колине, который я не смогу принять, а будет уже поздно, и даже что у меня самой вдруг что-то случится с чувствами к нему и они исчезнут — уж очень все казалось сейчас прекрасным, но хрупким, и мне хотелось навеки застыть в таком легком состоянии.

Колин конечно, хотел противоположного. К моему неимоверному счастью, он из-за своей некоторой оторванности от мира обычных людей не приносил мне колец с брильянтами и не вставал на колено при сотне людей, чтобы выбить из меня заветное «да», но в тему брака вцепился с упорством клеща. Аргументы он, увы, приводил не романтичные, а либо прагматичные, либо мрачные. Дескать, он хочет, чтобы я точно унаследовала часть его имущества, если с ним что-то случится; чтобы мы беспрепятственно могли навещать друг друга в больнице; что он хотя и выглядит молодо, но все же ему не двадцать и не тридцать лет, чтобы ждать не пойми чего веками, и так далее. Я уворачивалась от него, как змея, пытаясь одновременно и ничего не обещать, и доказать, что все равно его люблю и не собираюсь бросать. Колин отвечал мне мрачным взглядом, где смешивались боль, тревога и какое-то грустное понимание, и потом некоторое время держался со мной отстраненно. Но пробить это отстранение было очень легко — помогали самые простые вещи: поцелуи, ласковые слова, секс. Как, наверное, большинству мужчин, Колину больше любых цветистых фраз нравился физический контакт, и, несмотря на всю его образованность и интеллектуальность, многое до него можно было донести именно через постель, чем я бессовестно и пользовалась.

Этот зимний день был как раз таким, когда утром мы немного не выспались, потому что ночью мне нужно было в очередной раз убедить Колина, что между нами все хорошо, а со свадьбой я торможу из-за своих страхов и реальной нелюбви к праздникам в холодное время года. Старалась я вовсю, и, когда он (с некоторым трудом) проснулся и принялся собираться на работу, сумрачная отстраненность уже не сидела в его взгляде, а глаза сделались, как всегда в хорошем настроении, теплыми, чайного цвета с темным ободком.

- Сегодня раньше двенадцати ночи меня не жди, - предупредил он, со звоном перебирая какое-то свое оборудование — обоймы, непонятные чехлы, стилеты, — а то и позже буду. Будем брать наконец этих красавцев на химзаводе.

- Ага, - я рассеянно кивнула: мне писал очередной заказчик песни. — Напиши тогда, как связь появится. Я тут пока что-нибудь приготовлю, чтобы ты как раз пришел и нормально поел.

- Спасибо, милая, - Колин подошел ко мне, наклонился и обнял, как обычно, крепко прижимая к себе, я ткнулась носом ему в грудь, в жесткую ткань пуловера. На меня пахнуло запахом старой кожи и чего-то вроде велосипедной смазки: пистолет, кобура… Потом Колин на прощанье со слабой улыбкой показал мне раскрытую ладонь и скрылся в коридоре. Щелкнул замок. Зевнув, я вытянулась на кровати и подгребла к себе Тобика, который сразу же примчался ко мне досыпать: при хозяине это умное животное к нам в постель не лезло. Сквозь прикрытые веки пробивался нежный утренний свет, белый и мягкий. Я вспоминала ночь, потом — наше прощание и Колинову улыбку. Оказывается, при своих он улыбался совсем по-другому, чем на работе или при незнакомых людях. Там-то он обычно показывал все зубы, как хорошая фотомодель, — некоторые даже немного пугались этого, поскольку зубов было как-то многовато и все очень крупные, включая клыки. Дома же он улыбался совсем по-другому: сдержанно, чуть выдвигая нижнюю губу, как делали те мои знакомые, у кого так же слишком выступали передние зубы. В отличие от того оскала, который он выдавал при всем честном народе, это выглядело очень мило и у меня вызывало приступы любви.

В общем, часов до двенадцати я провалялась на кровати в обнимку с псом, в сладкой полудреме, потом медленно встала, нога за ногу сходила в магазин, купила продуктов на ужин, поставила тушиться мясо с овощами, поработала… У меня не было никаких предчувствий, даже тревога не доставала. Как сказал бы Колин с его манерой умничать, «дофамин повысился».

Постепенно темнело. Колин все еще был не в сети: ну да, он же сказал, что не раньше двенадцати… Я еще поработала и поставила ужин остывать. Что ж, всего десять вечера, еще как минимум два часа… Фильм, что ли, посмотреть какой-нибудь.

Телефон зазвонил, когда я копалась в интернете, выбирая кино. Я радостно дернулась, но тут же удивленно моргнула: на определителе высветилось «Капитан Соколов» - так я уважительно записала себе Колинового закадычного друга и коллегу, Женька. Лично мне он звонил редко, но все же такое бывало, поэтому я подняла трубку по-прежнему без тревоги, но с любопытством:

- Да, привет, Жень.

- Привет, Ксюх, - поздоровался он каким-то далеким хриплым голосом то ли сквозь шум, то ли сквозь помехи. — Слушай, тут такое дело… Ты приедь.

- Куда? — не поняла я.

- Ну в эту, как она там называется… Склифософского, вроде. Я тебе адрес щас скину. Токсикология тебе нужна.

- Не нужна мне токсикология! — я непонимающе рассмеялась.

Женек терпеливо вздохнул и объяснил четко и серьезно:

- Ксюх, там Колин лежит. Сложный захват был, химзавод этот, блин. Какой-то газ они пустили или хер знает, врачи тебе расскажут.

- Он жив? — очень тупо спросила я, неверяще глядя то в темное окно, то на вскочившего с места Тобика, который почуял, что дело плохо.

- Живой, ага, - подтвердил Женек, и внутри меня что-то немного оттаяло. — Только он в этом… небольшом сознании. Там в большом и нельзя, потому что ИВЛ. Короче, без сознания вообще. Так что с ним пока не поговоришь. Наши еще говорят, чего ей звонить — это тебе. Так я думаю, а че, врать, что ли? Может, ты приедешь, потыкаешь его там как-то, он быстрее в себя придет. Если бы вот у меня баба постоянная была, я бы тоже…

- Куда ехать? — прервала я его звенящим голосом.

- А, да, это… Я те адрес щас вышлю в сообщения. Ты такси возьми, на метро не едь.

Дальше выпал большой кусок времени: как-то без перехода я, уже одетая, очутилась в такси, которое ехало по заснеженным улицам, и черноволосый водитель громко крутил бодрый и неприятный рэп. Хоть убей меня, я не могла вспомнить, что на мне под пуховиком, да и думать не получалось толком: то ли рэп отвлекал, то ли это состояние. Мне было одновременно душно и очень холодно, так что я сняла шапку, но не сняла перчаток. Сквозь серьезные взрослые мысли: у какой проходной сказать таксисту остановиться, как найти токсикологию, встретит ли меня Женек — пробивалась странная детская надежда, что я доеду до больницы, там меня встретит такой же как обычно Колин, мы обнимемся, поговорим, и все будет хорошо. Ну, раз он жив, может же он за это время прийти в себя? Или я смогу его разбудить. Как он может не отозваться, ведь он никогда, со дня нашей встречи, не молчал, если я сама его звала!

Женек встречал меня у проходной. Вид у него был усталый, нос как будто еще сильнее свернулся набок, темно-серые глаза, такие же сканирующие, как у Колина, смотрели прямо и серьезно. Молча взяв за локоть, он втащил меня в будочку, где скомандовал достать паспорт, сам сунул его тетке в окошке проходной, потом забрал и сунул мне вместе с непонятной бумажкой.

- Вот, эт пропуск. Пшли давай, эта токсикология у черта на рогах.

Мы пошли по темноте и каким-то скользким буеракам. Нас окружали мрачные корпуса с холодными синими окнами, мимо плыли маленькие здания-будочки с путаной нумерацией — как обычно бывает на территориях больниц. Женек молча тащил меня вперед под руку, а другой рукой курил, выдыхая огромные дымные облака.

- Жень, — решилась я спросить. — А он как? В себя еще не пришел?

- Да не, ну ты чего, куда… Это подождать надо. Но я этого, врача его, уговорил, чтобы нас в реанимацию пустили.

- Какую реанимацию?

- Ну, где шеф лежит.

- Он в реанимации?!

- Ясен пень, где люди на ИВЛ бывают, в реанимации, - забормотал Женя, кажется испуганный моей реакцией. Я постаралась взять себя в руки и замолчала, только вдыхала холодный воздух.

Больница была похожа на все другие больницы, которых я много повидала, пока лечила родных: белые сумрачные коридоры с холодным светом, неприветливые медсестры, какие-то бумажки на стенах, больные в заношенных халатах…

Реанимация была на пятом этаже. Женек быстро добыл врача и сбивчиво, но настойчиво объяснил, что «вот привел, о ком я говорил, это его, считай, жена, хотя они не женились еще, но собирались, он ее очень любит, ей туда надо, может, поможет». Врач, молодой но уже усталый человек в синем костюме и громко чавкающих кроксах, поглядел на меня и сказал:

- Минут на пять пройдите, только халат, маску и бахилы наденьте.

- А он… как себя чувствует?

- Состояние тяжелое, - безжалостно отрезал врач, не обращая внимания на мой умоляющий взгляд. - Отравление нервно-паралитическим газом. Таким образом, дыхательная мускулатура не работает, пациент находится на ИВЛ. Проводим интенсивную терапию, чтобы вывести токсины. Поступил без сознания, и мы сейчас в любом случае держим его под седацией, поскольку он интубирован.

- Трубка в горле, - шепотом объяснил мне Женек и скорчил гримасу. — Пипец она здоровенная.

- Я знаю, что такое интубация.

- Одевайтесь и проходите, - сказал врач. — Оборудование не трогать, больного не пытаться разбудить, других пациентов не беспокоить. Тихо зашли, тихо вышли. Понятно?

Я кивнула. Мелькнула вялая мысль, что Колин, если бы врач так разговаривал со мной при нем, сразу сказал бы ему пару ласковых. Обычно меня раздражала его привычка усиленно защищать меня, вступая в спор с людьми на ровном месте, но теперь ее очень не хватало. И его не хватало. Как он может со мной не поговорить, мы же говорили только утром?

В реанимации я была не в первый раз, и она тоже не отличалась от других: тусклый свет, ряды кроватей с людьми, похожими на покойников, матерчатые ширмы… Когда врач указал на одного из «покойников», я даже сразу не поверила.

Но пришлось. Желтовато-бледное неподвижное лицо, резко контрастирующие с ним темные брови и волосы, закрытые глаза… Никакого выражения, хуже, чем в глубоком сне. Капельницы, толстый «пылесосный» шланг, идущий ко рту и закрепленный каким-то фиксатором, похожим на намордник. Непрерывный писк мониторов. Температура 37, давление 110 на 70 — даже не низкое! Пульс 100, высоковатый, наверное… Но ничего ведь такого?

Я подошла поближе. Грудь Колина, прикрытая тонким одеялом, поднималась и опускалась — очень равномерно, как-то механически. Сам он так не дышал никогда. Аппарат ИВЛ тихо шипел, накачивая воздух. Над ключицей торчал прилепленный пластырем огромный разветвленный на несколько входов периферический катетер, тоже знакомый мне по папе и маме. В него была подключена какая-то капельница.

Врач еще раз предупредил меня, чтобы я не шумела, поэтому я позвала шепотом:

- Колин! Это я. Ты меня слышишь?

Ни пульс, ни давление не изменились, ничего не дрогнуло в бледном застывшем лице. ИВЛ шипел. Как будто я тщетно пыталась достучаться в квартиру, где никого не было.

Я наклонилась над Колином в отчаянной попытке уловить то, что я называла аурой: сильную энергию, которая распространялась от него почти осязаемо. Потом осторожно взяла его за кисть руки, которая свешивалась с кровати. Рука была прохладная и жесткая, как у манекена. А вместо ауры что-то очень слабое — какое-то эхо… Но все-таки оно было, и это не дало мне впасть в полное отчаянье. Но именно здесь, рядом с ним, я первый раз почувствовала страшное, тянущее одиночество. Колин вроде бы есть, но его в то же время нет. Он не поговорит со мной, даже слабым голосом, не успокоит, не скажет, что любит… Может быть, он сейчас не помнит про меня вовсе — бродит где-то в сумрачном, почти загробном мире, и туда не докричишься. Но ведь утром мы обнимались!

Я еле подавила порыв схватить его за плечи и как следует тряхнуть, как я делала, когда он никак не хотел просыпаться. Только сильно стиснула ему руку, его жесткие безответные пальцы. Пальцы не шевельнулись, но один из мониторов что-то пискнул. Тут же подошел врач и выгнал меня со словами: «О состоянии узнавайте по телефону, завтра навестите». Уходя, я краем глаза зацепила мониторы. Давление — 130-75. Пульс 140. Это что-то значит или ему просто стало хуже?

Дальше потянулась неизвестность, длинная, как коридор больницы. Женек ходил со мной, что-то объяснял довольно спокойным тоном, откуда-то принес и сунул мне чай. Потом сказал, что позвонил Оксанке, но ей сейчас не с кем оставить дочку, и она приедет завтра днем.

- Хорошо, - сказала я тихо. — Ладно, - и села на скользкую банкетку.

Женек вдруг с силой потрепал меня по плечу и сказал грубовато, но по-доброму:

- Ксюх, ты давай не раскисай. Ты чего, Колина не знаешь? Он упрямый, как козел, - хрен он так просто помрет. После комы же не помер, хотя мы уже все считали, что каюк. Ты прикинь, у него сердце остановилось, пятнадцать минут не могли завести. Врачи эти плюнули уже, а оно само завелось! Видала? А сейчас у него вообще ты есть.

- А что я сделаю? Он меня не видит и не слышит. Его как будто нет…

- Это вид такой, я те отвечаю, - Женек шмыгнул носом. — Я сам в бессознанке валялся. Че-то там помнится. И даже кого-то узнать можно. Я вот мать узнавал. Как она появлялась, мне каша начинала сниться. Ну там же сны такие все время, бред всякий. Так вот, как мать — так каша. Это она меня в детстве на завтрак кормила. Прикольно, да?

- Да, - я всхлипнула и отпила чай, чуть не подавившись.

- Ксюх, - Женек раздельно похлопал по моей спине теплой широкой ладонью. — Ты давай не давай. Я те отвечаю, шеф сделает, чего может, даже в бессознанке. А ты ему ток помоги. Тебе, знаешь че, собраться надо. Колин с тобой, конечно, носился, как с этой, на себя все брал, все эмоции, все проблемы — ну, у него такая привычка, если он кого любит. Даж мне без него непривычно, а тебе, наверное, ваще. Но ты же это… взрослая баба. Ну, хошь, я тебя домой довезу, чтоб на такси одна не шлялась?

- Не хочу я домой.

- А че тебе тут делать? Все равно не пустят. Завтра приедешь.

Рассудительные Женины слова кое-как пробивались через толщу отчаяния. Теперь я лучше понимала, почему Колин дружит с этим таким неотесанным на вид парнем. У него тоже была «аура»: менее яркая, чем у моего любимого, но теплая и какая-то спокойная. Я позволила снять себя с банкетки и увести из больницы. Пока мы с Женьком ехали в его машине-бутерброде, позвонила Оксанка.

- Я не знаю, как дома одна буду, - призналась ей я. — Но Тобика бросить не могу.

- А я сейчас приеду. С Лизкой. Ничего?

- Ничего.

Так было действительно терпимо. Тобик очень обрадовался мне и начал лизаться и скулить, я принялась его поспешно кормить. Потом как-то быстро приехала Оксана со своей сонной дочкой, которая сразу легла спать в маленькой комнате, а мы до четырех утра сидели в обнимку и пили чай. Впрочем, от Оксаны веяло скорее беспокойством, чем отчаянием. Она тоже утверждала, что «братец и не такое переживал, обязательно выкарабкается», так же, как Женя, рассказала мне про остановку сердца и кому.

- Не пора ему туда, - заключила она уверенно. — Если ему совсем плохо, я всегда почувствую.

- А я вот нет. У меня даже никаких предчувствий не было…

- Ну и ладно! А ты спроси у меня. Я отвечу. Хочешь еще чаю?

- Не знаю… Может, поспим немного?

Оксана охотно согласилась. Мы с трудом разложили диван, улеглись на него, толком не раздевшись, и почти сразу уснули.

Утро, когда что-то страшное в жизни происходит, - это самое тяжелое время. Во сне ты забываешь о том, что случилось, и память, возвращаясь, наносит по тебе почти ощутимый удар, от которого сбивается дыхание. Сколько раз у меня так бывало — и теперь случилось то же. Еще в полудреме я услышала, как брякнул телефон, и подумала привычно: «Наверное, Колин пишет» - и сразу же меня ударило.

Нет, он не может писать.

А если не он, то кто? Вдруг что-то случилось еще худшее??

Это была реклама. Кое-как успокоив дрожь в руках и сердце в горле, я написала Женьку вопросом, не знает ли он Колинового состояния: мы с Оксанкой, оказывается, доспали до двенадцати. Женек минут через пятнадцать ответил, что состояние «то же на то», не хуже и не лучше. Это меня не ободрило, но по крайней мере можно было как-то жить. Я растолкала Оксану, потом обе мы пошли будить Лизу, и оказалось, что она не спит, а, пользуясь случаем, играет в планшет. Была она тоже непривычно тихая и подавленная — Колин отца ей, конечно, не заменял, но общались они довольно много. Тобик скулил, вертелся под ногами и все вопросительно на меня поглядывал. Перевести с собачьего языка вопрос «где?» не составляло труда.

- В больнице, - сказала я, почесав ему уши. — Болеет, понимаешь? Его там лечат, потому что он не может дышать сам. Такой газ, парализует все… - я замолчала от очередного внутреннего удара. Как Колин позволил себя так подловить, с газом? Наверняка же там у них респираторы были и все такое, они же знали, куда шли. А если он отвлекся потому, что все-таки опять думал про наш вечный конфликт? Про то, почему я никак не соглашаюсь выйти за него замуж?! Может, я виновата в том, что он теперь на грани жизни и смерти?

Мысль эта была наверное, идиотская, - по крайней мере Колин точно бы ее так назвал. Он всегда, когда я ему высказывала что-то такое, с подвыванием, закатывал глаза и снисходительно сообщал, что сейчас я ему явила типичный пример логического искажения под названием «катастрофизация+всемогущество», потому что считаю, что события и люди в мире очень сильно зависят от меня, но на деле это совершенно не так… Я почти наяву услышала его высокий резкий голос и вздрогнула, поняв, что его здесь нет.

Надо было ехать в больницу, так или иначе. Приехали мы с Оксаной туда часам к трем дня, и тут появилась та самая проблема, о которой и предупреждал когда-то Колин: меня, как не родственницу и вообще неизвестно кого, отказывались впускать в реанимацию. Новым дежурным врачом была какая-то грымза средних лет с седыми патлами, торчащими из-под шапочки.