Управляемый завал

— Но ты поздоровалась.

— У нас так принято, даже с незнакомыми. Все велосипедисты в теории — большая неблагополучная семья. Отношения внутри могут быть разными, но пионер должен оставаться вежливым.

— И помощь принято предлагать?

— Ну а откуда им знать, чего это ты на обочине торчишь? Вдруг ты поломался? Вдруг тебе вода нужна или инструмент? Бросить тебя на дороге и проехать мимо? У тебя же даже насоса нет.

— С чего ты взяла? — Фёдор стал ещё более малиновым, чем был.

— Интуиция, — злорадно протянула Рита. — И маршрут ты не знаешь.

— Я его скачал, но у меня в телефоне нечем открыть файл без интернета. Тут, наверное, сигнал слабый.

Да он что, прикалывается? Рита кое-как перевела дух и подумала, что в анекдотах про тупых качков есть доля истины.

— На этом участке вообще связи нет, никакой. А у замыкающего маршрут есть всегда, — она постучала пальцем по экрану своего велокомпьютера. — Это непреложное правило, как раз на такие случаи, если кто-то отвалится.

— Значит, если бы на моём месте оказался кто-то другой…

— …Я точно так же тащила бы его до финиша. Раз уж подписалась замыкать. Ты не хочешь спокойно перекусить? Не на обочине? Или дальше поедем?

— Я бы… перекусил.

— Тогда давай за деревья отойдём, а то к нам так и будут приставать все, кто мимо едет. Заодно в туалет можешь сходить. Цивилизованного на этом маршруте не предвидится.

— А ты?

— А я потом, — вздохнула Рита и снова вцепилась зубами в батончик. — Кто-то же велики сторожить должен.

Она смотрела, как широкая спина Фёдора в промокшей насквозь футболке мечется между редкими деревьями, пытаясь отыскать место вне её поля зрения, и отвернулась, чтобы не смущать его. Жара ещё не успела выйти на полные обороты, но солнце уже пекло верхушки деревьев, и редкие порывы ветра разносили вокруг густой и горячий сосновый дух. Под туфлями Риты мягко пружинил толстый бежевый ковер из прошлогодней опавшей хвои, из которого то там, то сям всплывали поросшие мхом и только начавшим цвести черничником кочки, складываясь в фантасмагорический узор, достойный галереи современного искусства.

Ладно, дипломатично решила Рита, плохо сегодня всё-таки не всё. Несясь за ведомой наскипидаренным Игорем группой, она все сто километров обречена была бы любоваться на обтянутые лайкрой чужие задницы, а не разглядывать, ощущать кожей, вдыхать этот волшебный, нагретый солнцем лес, сквозь который немного тянуло сыростью. Очевидно, где-то рядом ещё и водоём. Была бы она одна или с подружками, она бы полюбопытствовала, что скрывается там, в глубине, за уходящими в самое небо рыжеватыми стволами. Тёмная торфяная речка или чистое лесное озеро? А если бы нашелся подход к воде, Рита с удовольствием бы побродила в ней и плеснула бы во вспотевшее лицо пару горстей. Кожа собралась мурашками, лишь стоило вспомнить, как прохладная влага вытягивает усталость из перегретого тела.

За спиной мелькнула тень, и Рита, привычным движением скосив взгляд через плечо, обнаружила, что Фёдор не только вернулся, но и уже успел вытащить из рюкзака завёрнутый в бумагу сэндвич.

— Слушай, а мне тут нравится, — его широкая лапа дёрнулась, отгоняя явившуюся на запах еды осу. — Я в таком месте ни разу в жизни не был, представляешь?

По тебе видно, мысленно пнула его Рита. Привык поди под кондиционером сидеть, что в офисе, что в зале своём, и чтоб мухи не кусали.

— Пока ехал, думал, что страшно будет остаться вот так, посреди ничего, а оказывается, это такой кайф. Времени нет. Дел нет. Никого вокруг нет. Мыслей почти никаких нет, кроме как до финиша доехать. Только чистый дзен.

Он замолчал, тщательно пережёвывая кусок серого хлеба с отрубями, из которого свисал давно увядший салатный лист. Рита не нашлась, что ответить новообращённому поэту.

— Я в кустики отойду, ладно? — бросила она и побрела вглубь леса.

У неё гигиеническая пауза займёт гораздо больше времени. Этот клоун как раз успеет свой бутерброд доесть. В отличие от парней, которым не обязательно даже раздеваться, ей придётся полностью снять джерси и скинуть с плеч лямки шорт. Ей-богу, если нашёлся бы какой-нибудь краудфандинговый стартап, который только пообещает решить эту проблему, Рита готова была бежать вкладываться в него вперёд деньгами. Но пока женская одежда в велоспорте шьётся по образу и подобию мужской, терпеть или рассаживаться почти голыми по кустам вынуждены даже профессиональные гонщицы. Тяжела она, женская доля.

Фёдора она по возвращении обнаружила сидящим на лесной подстилке, привалившимся к дереву и блаженно закрывшим глаза. Охранник, ё-моё. От такого коней свести — две минуты.

— Поехали, что ли? — грубо прервала она этот послеполуденный отдых фавна.

Фёдор тут же подскочил. Видать, всё-таки не спал.

— Тебе как часто отдыхать нужно? — решила договориться на берегу Рита, пока здоровяк спешно застёгивал рюкзак и водружал его обратно на спину.

— Как скажешь. Ноги я всё равно уже забил, хуже не будет.

— Начнёшь крутить — станет полегче. Через десять километров ещё привал устроим.

— Я могу и больше проехать, — обиженно насупился Фёдор.

— Через десять километров будет магазин. Единственный на всю дистанцию. Спорю, вода у тебя уже кончилась.

Лицо Фёдора снова бросило в краску. Значит, угадала.

— Хорошо, если ты так говоришь, остановимся, конечно.

У магазина Фёдор обессиленно плюхнулся на сколоченную из грубых досок скамейку рядом с забитым мусором доверху жестяным ведром, обозначавшим урну. На крыльце сельпо курил папиросу подозрительный местный ханурик, и Рита, оставив велики на попечение человека, при одном взгляде на которого пропадает всякое желание завести душевную беседу, сама побрела в магазин, откуда вышла с пакетом порядком раскрошенного песочного печенья, полторашкой воды и литровой бутылкой колы.

— Пей давай, — она подсунула ему под нос колу и начала разливать воду по своим бачкам.

— Я не буду. Я таким не питаюсь, — заявил Фёдор.

— А чем ты питаешься? — Рита удивлённо уставилась в незамутнённые простой логикой светло-карие глаза.

Надо же, карие. Не почти чёрные маслины, как у Игоря, а тёмный рыжеватый янтарь, вроде того, которым был украшен сувенирный деревянный магнитик из Калининграда, прижимавший скукоженный от времени календарь на прошлый год к дверце её холодильника. Светлое дерево и янтарь. Обычно из-под таких выгоревших льняных чёлок выглядывало что-то холодное — голубое, или серое, как у неё самой, а тут какой-то диссонанс.

Пока Рита подбирала сравнения, обладатель диссонанса нудел в ответ на её вопрос:

— Здоровой пищей. Белок, сложные углеводы… У меня весь рацион по часам рассчитан. Всё в рюкзаке, по порциям.

— Тут тебе твой ЗОЖ не поможет, — окончательно очнулась Рита. — Для такой дистанции питаешься ты, во-первых, недостаточно, а во-вторых, не тем.

— Ты предлагаешь мне голый сахар жрать? — растерянно уточнил Фёдор, кивнув на бутылку колы, но Рита и бровью не повела.

— Именно. Сахар и кофеин. И печеньем закусывать. Причём прямо сейчас, иначе через полчаса тебя окончательно выключит, и у нас начнутся настоящие проблемы. Я могу тебе по науке раскидать, если хочешь, но пока я читаю тебе лекции про запасы гликогена, ты свалишься в гипогликемию и мы уже никуда не поедем. Можно остатки воды тебе в рюкзак положить?

Фёдор молча кивнул, услышав знакомые слова, и послушно пригубил прохладную коричневую жидкость. Сейчас она ему напитком богов кажется, ухмыльнулась про себя Рита. Ну точно — аж глаза прикрыл от счастья.

— Слушай, а ты с этим Игорем давно знакома? — спросил он, выдув половину бутылки и протянув остатки ей.

— Знакома лет шесть. Четыре года с его клубом езжу.

— Парень твой?

— Бывший, — Рита присосалась к бутылке.

— Не знаешь, что у него за прозвище такое странное? “Копьё”, если с английского, так? Что-то… рыцарское. Камелотом отдаёт.

Рыцарское, блин. Рита с трудом удержалась, чтобы не расхохотаться и не расплескать во все стороны пузырящуюся газировку. Если он о тех, кто устраивал себе право первой ночи и крестьян направо-налево резал только за то, что шапку перед господином не ломали, то, пожалуй, да, это про Игоря. Но наивный верзила, скорее всего, имел в виду что-то более… благородное. Тут совсем мимо.

— Ты что, вообще велоспортом не интересуешься? — она вопросительно наклонила голову.

Фёдор помотал головой.

— Это в честь Лэнса Армстронга. Был такой американский гонщик, семь раз Тур де Франс выиграл. А потом на допинге попался. Его всех наград лишили и изо всех итоговых протоколов вымарали, словно его никогда не существовало. При том, что он до сих пор жив-здоров и в каждой бочке затычка. Медийно, я имею в виду.

Губы её собеседника задумчиво сжались, почти скрывшись под пшеничными усами.

— Теперь вспомнил, я же фильм смотрел.

— “Допинг”? “Ложь Армстронга”? “Программа”?

— Нет, — он снова протянул руку к бутылке с колой и начал протирать горлышко краем футболки. — “Хороший год”. Там герой Рассела Кроу его именем французских велосипедистов троллил. Я эту шутку не выкупал, а вот ты объяснила, и теперь понял. Игорь так же крут?

— Нет, — усмехнулась Рита, — так же попался. В юниорах отлично выступал, и на треке, и на шоссе. Профессиональные команды к нему присматривались, ждали пока девятнадцать стукнет, чтобы контракт предложить. А потом в пробах эритропоэтин нашли. Если бы успел заключить контракт, то посыпал бы голову пеплом и отделался двухлетней дисквалификацией, иногда прокатывает. Команда особо ценных может и прикрыть от скандала.

— У этого… семикратного не прокатило, — едко заметил Фёдор и снова принялся за лимонад.

— Армстронг по всей строгости влетел в основном за то, что виноватым считал кого угодно, только не себя. Да и на пенсию к тому времени уже ушёл, ему в целом без разницы было, имя своё в историю он уже вписал. А если парень без контракта и не суперзвезда, проваленная проба — клеймо, от которого не отмоешься. Проблемного гонщика ни одна команда не возьмёт, как бы он крут не был. Так и закончил Игорь карьеру, в один момент.

— На что же он живёт? Вряд ли со взносов за заезды кормится. Работает?

— Тренирует любителей частным образом, посадку правит, планы подготовки составляет. Собственно, мы так и познакомились, мне план нужен был. В спортивных школах на их зарплату не разбежишься, он и соваться не стал. И клуб ему денег почти не приносит — он больше для души и поддержки былого величия. Чего-чего, а славы-то ему и не хватило в своё время. Если возвращаться к твоим метафорам — Игорь совершенно не Мордред. Скорее гордый дурачок Персиваль, решивший, что может играть по своим правилам.

— А почему вы расстались?

— А почему люди расстаются?

— Да куча причин.

— Причина ровно одна. Больше не хотят или не могут быть вместе.

Ноги скрючились словно сами собой и втянулись под скамейку, наткнувшись пяткой какой-то небольшой предмет, от лёгкого толчка отпрыгнувший в сторону. Фёдор явно хотел ещё что-то спросить, но Рита уже не слушала — перегнулась через скамейку и вытащила из пыльной травы крохотную чёрную сумку на молнии, с болтающимися по сторонам липучками.

— Глянь, кто-то подседельную сумку потерял. Странно, почти пустая, — она потрясла сумку, в которой, судя по звуку, болталась какая-то мелкая вещица, — и нахрена брали вообще? Наверное, кто-то из наших посеял. Сто процентов у них тут стоянка была, на водопой.

— А что внутри? — поинтересовался Фёдор. — Может, можно хозяина определить, если, ну… знакомые?

Рита расстегнула молнию и, прищурившись, заглянула внутрь.

— Зажигалка, что ли? Нет, прикинь, кто-то флешку на заезды таскает. Ладно, заберём с собой, вечером в чате спрошу, кто вещами так разбрасывается. Хорошая же сумочка, непромокаемая, да и новая совсем, даже засрать особо не успели.

— А если не признаются?

Рита пожала плечами.

— Значит, в других чатах спрошу, у нас тусовка тесная. Обязательно скажут, кто тем же маршрутом сегодня ехал. У этого магазина все так или иначе останавливаются, он летом поди только с велосипедистов и живёт. Бананы сегодня уже подчистую вынесли, но холодильник весь колой забит — знают, на что спрос есть. Если за неделю хозяин не отзовётся — тогда себе сумочку оставлю. Удобная. Ну как, силы появились? Едем?

Основательно повеселевший Фёдор кивнул.

— Силы-то есть. У меня задница закончилась. Кажется, я теперь несколько дней сидеть не смогу.

— Велоспорт — это страдание, — внезапно развеселившись, подмигнула ему Рита. — Смирись и терпи. Если совсем туго будет, крути стоя.

Глава 4

К дому Риты они приехали уже в сумерках. Федя огляделся и тут же почувствовал себя заблудившимся среди одинаковых хрущёвских пятиэтажек. Такие дворы были и в его городе — зелёные, с высокими старыми деревьями, спускающими ветви почти на головы прохожим, заставленные к ночи автомобилями так, что не пройти, с покосившейся жестяной горкой на детской площадке, окружённой цветущим шиповником. Он вдохнул ночной воздух, наполовину состоящий из горьковатого аромата диких роз, и первый раз за командировку ощутил себя дома.

Меньше всего на свете он хотел бы, чтобы Рита сейчас заметила, что он еле стоит на ногах. Мышцы ног горели огнём, спина и руки словно в камень превратились. Болела даже шея. Если бы его сейчас спросили, он сказал бы, что всю вторую половину поездки он хочет забыть, как страшный сон. Зря он похвалялся перед Ритой, что десять километров перегона он осилит как нефиг делать. Отъехав эти десять километров от магазина, он снова почувствовал себя смертельно уставшим, стиснул зубы, но ещё через пять стыдливо попросил Риту об остановке. Через полчаса они остановились снова. А потом и вовсе стали торчать чуть ли не у каждого столба, и Рита снова и снова впихивала в него ставшее невозможно отвратительным сладкое печенье. Печенье не лезло, но он старательно жевал, пытаясь не подавиться.

Оставшиеся километры дистанции таяли так медленно, что казалось, они никогда не доедут до финиша и навсегда застрянут в знойном летнем полудне посреди ровных шеренг корабельных сосен, их парочку засыплет до зимы с головой сухими бежевыми иглами и нераскрывшимися шишками, а потом сквозь них прорастут новые молодые сосны. Самое поразительное, что такой финал его истории уже не виделся Феде чем-то страшным или несправедливым. Мысль о том, как спина растягивается на лесном ковре, похрустывающем под его весом, была даже соблазнительной. Но потом за очередным поворотом показались многоэтажки, и Федя понял, что на этот раз он ошибся.

Проносящиеся мимо автомобили заставляли его судорожно хвататься за руль, и к финалу Федя почти смирился, что скрюченные пальцы никогда больше не разожмутся, а кожа задницы намертво срастётся с седлом. Он уже не помнил, когда проглотил последние мерзкие крошки из пакета с печеньем, чуть увлажненные остатками воды из бачка, и теперь его терзали голод и жажда. Но одновременно он ловил себя на мысли, что таким счастливым, как в этот момент, он чувствовал себя, пожалуй, лишь однажды, впервые взяв на руки новорождённую дочь. Ощущения были один-в-один. Словно он всё время до этого жил в коробке, стенки которой внезапно исчезли. Открывшийся вокруг мир не обещал быть дружелюбным, но он стал гораздо шире, чем прежде. За это стоило заплатить болью в ногах и стёртой задницей.

— Я поеду? — спросил он вместо “до свидания”.

— Куда? — округлила глаза Рита. — Без фонарей? Чтобы мы про тебя завтра в рубрике “Происшествия” прочитали и апельсины в больницу потом носили? Велик на плечо и марш-бросок на четвёртый этаж. Лифта нет, извини.

— Я могу… по тротуарам. Аккуратно.

— Ты еле живой. Забей на церемонии, переночуешь у меня на диване.

Нахлынувший стыд тут же отодвинул телесные муки на второй план и заставил Федю лихорадочно искать поводы отказаться от её предложения. Ночевать у малознакомой женщины было… неудобно. У Риты там, за дверью её квартиры, есть своя жизнь, подстроенная под неё, а он вломится туда непрошенным гостем и своим присутствием сломает все её отлаженные ритуалы. Он ведь даже не знает, одна ли она живёт. Вдруг он помешает не только ей?

Вместе с этим Федя был на сто сорок шесть процентов уверен, что не проедет сейчас и пяти километров. Даже зная, куда ехать — а он совершенно не понимал, где находится и каково расстояние отсюда до арендованной ими с Женей квартиры. Даже примерного направления не представлял, а наглухо разрядившийся телефон вряд ли бы смог помочь ему это направление отыскать. Все эти обстоятельства здорово склоняли чашу весов в пользу предложенной ночёвки. Может, он был и не против остаться один на один с ночными питерскими набережными, но не в таких обстоятельствах. Не сейчас.

— Идём? — напомнила о себе Рита.

Федя сдался и забросил ставший невероятно тяжёлым велик на плечо.

Пройдя через чистилище узких лестничных пролётов по казавшейся бесконечной череде ступенек, они втащили велики в тёмную прихожую, пахнувшую давно увядшими, но отчего-то не выброшенными цветами и растворителем. Рита помогла ему прислонить велосипеды к стене и только затем включила свет. Федя тут же заметил, как её лицо осунулось от усталости и снова засомневался, правильно ли он сделал, что согласился. Но жила она всё-таки одна. В квартире не было слышно ничего, кроме его собственного дыхания, до сих пор тяжёлого после такого восхождения.

— В душ сейчас пойдёшь?

Он поскрёб пальцами по шее, на которой уже застыла ощутимая корка из соли и дорожной пыли, и только молча покивал. Рита распахнула перед ним дверь в ванную.

Федя с наслаждением подставил тело под горячую воду, ощущая, как вместе с ней утекают в никуда не только грязь и пот, но и пережитой кошмар, оставляя в голове только жар раскалённого асфальта и залитый солнечным светом лес. И невероятное ощущение свободы, которое он испытал.

Но осталось в его памяти и кое-что ещё. Это чувство… Психологи, на одном из которых он даже был женат, называли это принятием, но слово было слишком мелким для того, что заполнило его изнутри целиком и даже немного выбралось за пределы. Что-то приятное, ранее незнакомое. Ладно, пусть будет принятие. Безусловное. Бескорыстное. Безоценочное.

Без…

Безопасное. Федя прекрасно видел, как Рита еле сдерживает раздражение, чтобы не обложить его последними словами у магазина, когда он пытался отказаться от спасительной колы, но вместе с тем очень ясно понимал, что она его не бросит посреди дороги, несмотря ни на что. Потому что он… свой. Да, только там и тогда, но свой. Пусть и в её понимании недоразвитый.

Стоило ему поднести к носу бутылочку с гелем для душа, чтобы понять, чем он пахнет, как дверь неожиданно распахнулась снова. Федя испуганно выронил бутылочку, с глухим стуком заметавшуюся под его ногами по белому акрилу, и высунул нос из-за шторки.

— Чего буянишь? — равнодушно спросила Рита, наклоняясь к куче сваленной на полу одежды.

— Эй, погоди! Ты чего делаешь?

— Шмотки твои в стирку кину. От них воняет, как от помойки. За ночь высохнут.

— А как же?..

— Я тебе халат повесила.

Вцепившись обеими руками в пластиковую шторку, Федя мог только беспомощно наблюдать, как Рита уносит абсолютно всё, что он надел сегодня утром, и беззвучно ругаться.

Завернув кран, Федя снова опасливо выглянул из-за шторки. Не обнаружив Риту и с облегчением вздохнув по этому поводу, он покрутил головой в поисках обещанной ей одежды, но увидев, что именно она предложила ему надеть, только поднял глаза в набранный из алюминиевых ламелей потолок и тоскливо выдохнул очередное проклятье. На обычном стальном крючке, впившемся в кафельную плитку прозрачной пластиковой присоской, висел Халат. Именно так, с большой буквы. Если бы этот халат мог разговаривать, Федя обратился бы к нему “сэр”.

Слишком уж он был… Федя пару секунд пошевелил будто взболтанными в кашу за поездку мозгами и родил в голове слово “джентльменский”. Глубокого бордового цвета, стёганый, в пол, с атласным шалевым воротником и пышными кистями на широком поясе. В таком полагалось выходить к накрытому прислугой утреннему кофе, а никак не сидеть голышом на кухне обычной хрущёвки.

Всем телом ощущая их с сэром Халатом мезальянс, Федя завернулся в это произведение искусства, предательски расходившееся на груди. Затянув пояс потуже, он бросил взгляд в раковину и озадаченно задумался: на расписанном потёками ржавчины фаянсе одиноко скрючился наполовину использованный тюбик мази. Федя такие уже видел раньше — когда его жена кормила грудью, она извела их больше десятка. Зачем Рита оставила его здесь?

И тут он понял.

Его отражение в зеркале побагровело, словно было сшито из той же бордовой ткани, что и халат на нём. Рита бесцеремонно решила побеспокоиться о его заднице в самом прямом смысле. На секунду Феде неудержимо захотелось швырнуть этот тюбик ей в лицо, заорать, что она не имеет права лезть в его жизнь, надеть обратно грязную, затвердевшую, как короста, одежду и уехать, куда глаза глядят. Он… он сам справится.

Но, едва отойдя от первого шока, Федя тут же пожалел о своих мыслях. Рита же явно положила тут мазь не для того, чтобы его оскорбить. Она просто хотела помочь. Как помогла бы любому, кто оказался бы на его месте.

Он аккуратно переложил тюбик на давно не мытую стеклянную полочку. Само заживёт. Как на собаке.

Федя вышел в коридор, и ему тут же ударил в нос запах еды. Он моментально осознал, насколько же он голоден — рот наполнился слюной от запаха банальных сосисок, наверняка очень жирных, и, что самое страшное — подкопчёных. Его тело само потянулось на их одуряющий дух, хотя голова продолжала отчаянно протестовать. Что ж, Федя ещё у сельпо догадался, что хозяйка брокколи на пару отродясь не варила и принадлежит к тому же виду всеядных организмов, что и Женя.

Желудок жалобно всхлипнул. Ладно, один раз можно.

На кухне Рита, уже переодетая в безразмерную футболку и ярко-зелёные шорты, наворачивала сосиски с кетчупом и варёной гречкой, задумчиво пялясь в экран ноутбука. Рядом стояла ещё одна тарелка, содержимое которой организм потребовал проглотить немедленно, даже не жуя.

Федя бросил взгляд на происходящее на экране. Что-то велосипедное. Какие-то парни в экипировке стояли на открытой сцене посреди мощёной старинной площади в закатных лучах и приветствовали собравшихся вокруг. В его голове всплыло уже приходившее ему сегодня на ум сравнение с рыцарским турниром. Яркие спонсорские баннеры трепетали на ветру, как знамёна, а логотипы компаний на форме спортсменов смотрелись гербами на коттах в цветах их сюзеренов. Пожилой глашатай в пиджаке невообразимой расцветки как раз объявлял следующую команду, название которой не говорило Феде абсолютно ничего, и камера выхватила восьмерых всадников, заезжавших на сцену прямо на великах по крутому помосту.

— Что смотришь? — поинтересовался он у Риты.

— Презентации команд перед Гран Департ. Завтра Тур де Франс стартует.

— Это прямая трансляция?

— Нет, запись. Извини, но стемнело сейчас уже даже в Европе. Не мал халат-то? — спросила она. — У меня больше ничего на тебя не налезет.

— Он… мужской. Хотя бы, — Федя сел к столу и взялся за вилку.

— Ну чего ты так подозрительно на меня смотришь? Это дедушкин парадный, он в оперетте пел, пока не заболел. Родственники хотели все вещи после его смерти выкинуть, но я не смогла. Оставила себе на память. Висит в комнате, как будто он ещё тут живёт. Мне всегда жутко нравился этот халат, дедушка в нём выглядел, как Шерлок Холмс.

— А я?

— Честно? — заулыбалась Рита. — Как порноактёр. Всё-таки он тебе маловат.

Федя плотнее запахнул полы и смущённо уточнил:

— Так значит, квартира…

— Ага. По наследству досталась. Вся семейка моя на говно изошла, но дед у меня до последнего был в разуме, завещание чётко в мою пользу составил, не подкопаешься. А подкопаться пытались. Понимаешь, он мне не родной дед. У него своих детей не завелось, я внучка его сестры. Они с бабушкой двойняшки были, не разлей вода, но она рано умерла, и когда он заболел, некому стало помогать. А мне несложно было раз в неделю приехать, купить продукты, сходить счета оплатить… Да и нравилось тут бывать, если честно. У него друзей театральных куча была, таких же древних, но кто ещё на своих ногах передвигался, те навещали частенько. Такие деды забавные! Называли друг друга “засраки”.

— Как? — наполовину обкусанная сосиска застыла в воздухе, так и не донесённая до Фединого распахнутого в удивлении рта.

— Заслуженные работники культуры. Они же не все на сцене сами выступали, кто художник, кто композитор, заслуженных артистов таким не дают. Соберутся и давай сплетничать под рюмашку коньяку, кто кого триста лет назад в спектакле подсидел, потом дед за пианино садился, а я каждый раз думала, что вот-вот соседи скандалить придут. Иногда приходили, кстати, дед открывал им прямо в этом халате и говорил: “У нас сегодня домашний концерт и шарады, не желаете присоединиться?”. Все почему-то отказывались.