Шоу бизнес. Книга четвёртая

– Куда ты? – Валера привстал, и в голосе наконец прорезалась живая растерянность.

– На склад. Проверять поставки. Как ты и просил.

Дверь грохнула – по-уральски, от души, и хлопок этот был единственным честным звуком за всё утро. В шкафу тонко зазвенели бокалы. Елизавета в приёмной подняла голову, посмотрела, опустила – зафиксировала, как расходную статью: ещё один уход, людей много, контракт с Sony один.

Валера остался. Смотрел на дверь и не понимал чужой обиды – совершенно, искренне, как не понимают языка, которого не учили. Медленно сел, смахнул пылинку с манжеты, пододвинул остывающий кофе. Он верил, что произошла вздорная ссора из-за пустяка, – и в этой слепоте не было ни злобы, ни расчёта, одна только беда эпохи, подкидывавшей людям задачи, к которым их никто не готовил. Повернулся к окну. Внизу, на Якиманке, мелькнули широкие плечи – к метро, не к такси; а в девяносто втором такси ещё не означало успех, оно означало, что тебе есть куда ехать, – но Сергею уже было некуда.

Достал Marlboro – американские, из валютного. Закурил, хотя сам запретил. Правила – для тех, кто их соблюдает; для хозяев правил не существует, и это, пожалуй, первое правило, которое они соблюдают неукоснительно.

В дверь постучали – вежливо, аккуратно, так стучат те, кто знает, когда можно войти.

– Войдите.

Елизавета вошла с тем же собранным лицом, с каким входила всегда, – ни тени любопытства, ни намёка на то, что минуту назад в приёмной тряхнуло стены. Профессионализм высшей пробы – в девяносто втором он назывался проще: выживание.

– Уехал?

– Уехал.

Дым поплыл к итальянским светильникам, и в кабинете повисла тишина – та тишина, когда мебель цела, стёкла целы, а воздух другой, и дышать труднее. Валера молчал, глядя на огонёк сигареты, и что-то тянуло под рёбрами – смутно, глухо, необъяснимо. Он не знал ещё, что это болит, – а когда узнает – будет стоять над обломками и думать: как же так, ведь всё было на месте, всё работало, и трещина-то – вот она, вот она была, прямо под ногами, – но кто смотрит под ноги, когда бежит вперёд. Чашка стыла, дела не ждали.

– Кофе. И позвони Хатчинсу – скажи, две недели.

Елизавета кивнула – и дверь за ней закрылась тихо, послушно. За окном Москва-река тащила свою мутную воду, безразлично перемалывая всё, что в неё бросали, – пенопласт, бутылки, чьи-то планы, – и город вокруг неё жил, не замечая, что в одном из кабинетов на Якиманке только что дала первую трещину империя, которую ещё предстояло построить.

Глава 3. Чёрный блокнот

или Как выжить в цирке, где все клоуны вооружены

В каждой конторе есть человек, который знает больше хозяина. Не потому что умнее – потому что слушает, когда другие говорят, и записывает, когда другие забывают. В «Серебряном диске» этим человеком была двадцатичетырёхлетняя девочка из Саратова, которая варила кофе, подшивала накладные и держала в голове столько чужих секретов, что хватило бы на три уголовных дела и одну докторскую диссертацию.

Приёмная на Якиманке жила по законам фронтовой полосы: три телефона трезвонили наперебой, факс выплёвывал бесконечную ленту термобумаги – телефону можно соврать, а факсу нет, там бумажка, подпись, печать. Матричный принтер трещал на весь этаж – зато свой, не надо бегать в машбюро и унижаться перед машинистками. Воздух пах термобумагой, табачным дымом и горячим тонером – запах девяносто второго, его ни с чем не спутаешь.

Левой рукой Елизавета прижимала трубку к уху, правой подписывала накладную – навык, которому не учат ни в каких институтах и который приходит сам, вместе с первой сединой и пониманием того, что люди врут.

– «Серебряный диск», добрый день… Валерий Иванович на совещании… Нет, соединить не могу… Номер и суть вопроса.

Бросила трубку, схватила вторую – в этом офисе телефоны не клали, их бросали, как гранаты, и подбирали новые, как патроны, а паузы между звонками хватало ровно на одну затяжку.

– Да, Андрей Николаевич… Тридцать коробок «Кар-Мэн» в Воронеж, двадцать «Технологии» в Ижевск. Счета через пятнадцать минут.

«Кар-Мэн» в Воронеж, «Технология» в Ижевск – география поставок рисовала карту страны точнее любого атласа, и по этой карте выходило, что Россия слушает музыку везде, кроме Москвы, где музыку не слушают, а продают. Третий звонок – прижала плечом, обе руки заняты, сигарета дымилась в пепельнице, четвёртая за утро, и утро ещё не кончилось.

– «Серебряный диск»… Алиночка, привет! Как Казань?.. Аншлаг? Молодец… Что? Музыканты подрались с местными?.. Ясно, разберёмся, – положила трубку, затянулась, выдохнула в потолок. Собственно, это и была её работа: разбираться. Каждый день, без выходных и перерывов, в чужих скандалах, чужих долгах и чужих амбициях. В шоу-бизнесе утро растяжимо, как совесть продюсера, а вечер наступает, только когда последний артист перестаёт звонить – то есть никогда.

Дверь открылась – без стука, но робко. Так входят те, кто ещё не понял, можно ему сюда или нельзя.

Курьер. Костик, двадцать два года, третья неделя на работе, если не считать разгрузки вагонов на Казанском. Костюм с Черкизовского рынка сидел на нём как на вешалке, забытой в примерочной, – серый, мешковатый, с пуговицами, которые уже расходились от неравной борьбы с владельцем. Кроссовки белые, с надписью «Abibas» – на настоящий «Adidas» денег не хватило, а на поддельный хватило с избытком. И одеколон «Тройной» – рубль двадцать за флакон, и даже тараканы в офисной кухне от него переселялись на другой этаж.

Таких Костиков в каждом московском офисе было по три штуки. Менялись безостановочно – один уходил, другой приходил, и все пахли одинаково, и все смотрели на Елизавету одинаково, и всех ждала одинаковая судьба.

– Елизавета Владимировна, документы на отправку готовы?

– На столике. Квитанции в трёх экземплярах.

Костик взял папку, но не ушёл – стоял, переминался с ноги на ногу, как школьник перед учительницей. Елизавета это чувствовала спиной, знала, чем закончится, – и всё равно каждый раз удивлялась тому, как безошибочно мужское самомнение опережает мужской здравый смысл.

– Чего стоишь?

– Елизавета Владимировна… – он набрал воздуха – много, про запас, словно собирался нырнуть и не вынырнуть. – А вы сегодня вечером свободны?

Она медленно повернулась. Посмотрела на него – снизу вверх, от «Абибаса» до макушки. Взгляд задержался на часах – «Полёт», ещё отцовские, единственная приличная вещь на всём человеке. Потом вернулся к ногам, потому что обувь говорила правду, а часы – только о том, каким был отец.

– Свободна ли я, – повторила она, и в тоне не было ни злости, ни насмешки – только усталость человека, который слишком много раз отвечал на этот вопрос. – Костик, ты фильм «Красотка» смотрел?

– С Джулией Робертс? – Он оживился, решив, что разговор пошёл в правильном направлении. – Ну да, клёвый фильм. Про любовь.

– Помнишь, сколько Ричард Гир заплатил?

– Чего заплатил?

– Три тысячи долларов за неделю. – Она стряхнула сигарету в вазочку – подарок от артиста, который думал, что хрусталь поможет ему получить контракт; не помог. – Я получаю две тысячи в месяц. В долларах, Костик. Как говорил Остап Бендер: «Вы хотите поговорить о чём-то серьёзном или так, пошутить пришли?» Посчитай разницу и подумай, что ты можешь мне предложить, кроме «Тройного» и «Абибаса».

Костик моргнул – раз, другой, третий. В глазах его что-то мелькнуло и погасло, не сумев оформиться в мысль, – ни Черкизовский рынок, ни Казанский вокзал не продавали того, чего ему не хватало.

– Я не понял…

– Я тоже, – Елизавета повернулась к факсу, который как раз дополз до конца очередной ленты. – Свободен.

Он вышел тихо – понял наконец, что ему здесь не место. Дверь закрылась.

Жестоко? Наверное. Но в девяносто втором нежность стоила дороже, чем «Абибас», а Елизавета не могла позволить себе роскошь жалеть каждого, кто путал вежливость с приглашением. Жизнь выставила прейскурант, и цены были не в её пользу.

Из ящика стола достала блокнот – чёрный, кожаный, с золотым тиснением «Ежедневник 1992». Елизавета открывала его трижды в день, как верующий открывает молитвенник, – только молитвы здесь были другие: встречи, звонки, долги, должники, враги, союзники, и отдельной строкой – списки увольнений. Тот же аккуратный почерк, которым она когда-то конспектировала Цветаеву на семинаре у Орлова, – только Цветаева с тех пор осталась на полке, а почерк пошёл по другому ведомству.

Напротив фамилии «Костин К.» она поставила минус и дописала: «Заменить. Если нормальные ещё водятся в этом городе».

Блокнот вернулся в ящик. Пятая сигарета за утро – рекорд; обычно пятая была после обеда, но сегодня обед придётся пропустить. Артисты в Казани подрались, контракт с Sony горит синим пламенем, а один из двух хозяев ходит по офису как грозовая туча и смотрит на всех так, будто ищет, в кого ударить молнией.

Два хозяина делили власть наверху – шумно, с обидами, с хлопаньем дверей. А здесь, внизу, в приёмной, власть давно принадлежала ей. Не та власть, что на визитках и в учредительных документах, – а настоящая, будничная, незаметная: кому дозвониться, кого пустить, кого задержать в коридоре, чей звонок переключить, а чей потерять. Мелочи – но из таких мелочей здесь всё и держалось, а когда перестанет держаться, виноватых будут искать наверху, хотя смотреть надо было сюда, в приёмную.

Телефон зазвонил снова. Трубка – левой рукой, правая потянулась к блокноту.

– «Серебряный диск», добрый день…

Трубка – левой рукой, блокнот – правой, сигарета – в зубах. Двадцать четыре года, красный диплом, семинар Орлова, Цветаева на полке – и вот сидит, разруливает чужие драки в чужих городах и ставит минусы напротив фамилий, как ставят оценки в школе, где она – и учитель, и завуч, и уборщица. Пока – уборщица. Но это пока.

Глава 4. Двадцать три точки

или Человек, который любит цифры больше людей

Некоторые люди рождаются стариками – с калькулятором в кармане, с убеждением, что мир есть бухгалтерская книга, где каждая строчка обязана сходиться. Такие люди в России либо становятся миллионерами, либо сходят с ума – третьего не дано, потому что страна не терпит порядка в чужих головах и сделает всё, чтобы от него избавиться.

Склад «Серебряного диска» располагался в подвале за Горбушкой – той самой Горбушкой, где по выходным собиралась вся меломанская Москва, где продавали всё, от битловских бутлегов до порнографии на VHS, где деньги меняли хозяев быстрее, чем кассеты меняли обложки, и где каждый второй покупатель был либо ментом в штатском, либо бандитом в куртке, причём отличить одного от другого не смогли бы даже они сами.

От офиса на Якиманке до этого подземелья – полчаса на машине и целая вечность по статусу. Там – паркет, фарфор, секретарша с окладом в долларах. Здесь – бетон, плесень и сырость, от которой кассеты отмокали, а люди черствели. Стены метровой толщины строили при Хрущёве, когда боялись американских бомб больше собственного начальства, – а теперь в бывшем бомбоубежище хранилось единственное, что ещё имело ценность: товар. Кассеты с музыкой, за которую народ готов был платить последние деньги, – без хлеба прожить можно, а без песен нельзя, душа не выдержит, сопьётся окончательно.

Ряды металлических стеллажей уходили в полумрак – улицы города, населённого не людьми, а упаковками. «Ласковый май», «Мираж», «Комбинация», Алина Лапина – вся новая русская эстрада, рассортированная по артикулам, оценённая до копейки, готовая к отправке в регионы. В Воронеж – тридцать коробок. В Ижевск – двадцать. В Казань – сорок, там Алина только что отработала концерт и спрос подскочил – закон рынка, который Андрей Николаевич знал лучше, чем собственное отчество.

Посреди этого царства – худощавая сутулая фигура с амбарной книгой в руках, в вязаном жилете цвета несвежей овсянки, в белой рубашке с пожелтевшим воротничком. Двадцать два года, а выглядел на сорок – жизнь взяла аванс за будущие страдания. Москвич, начинал световиком в «Технологии» – таскал прожекторы, крутил фильтры, следил, чтобы Роман Рябцев выглядел на сцене полубогом, а не парнем из Подмосковья. Работу любил не за творчество, а за порядок: прожектор на месте, кабель подписан, лампа учтена. Когда «Технология» начала работать с «Серебряным диском», Валера заметил парня, который считал быстрее калькулятора и помнил каждую накладную, – забрал к себе, сначала продавцом на точку у Горбушки, потом на склад: таланты нужно использовать там, где они приносят прибыль, а не там, где они приносят удовольствие.

– Артикул 00347… тридцать две упаковки… помножить на двенадцать… – бормотал Андрей, и заикание, мучившее его с детства, отступало перед священным языком цифр, – священник у алтаря, и голос звучал молитвой: для Андрея числа и были молитвой, религией, которая не обманывала.

* * *

У дальних полок работали двое грузчиков – невидимые, пока на смене, незаменимые, пока не уволят, часть интерьера, как ящики и лампы дневного света.

Василий – здоровенный, косая сажень в плечах, руки, в которых коробка с кассетами казалась спичечным коробком. Бывший слесарь с «Красного пролетария», уволенный, когда завод встал, – с тех пор перебивался случайными заработками: грузчик, вышибала, снова грузчик, карьера по нисходящей, которая давно стала нормой для всех, кого выбросило с закрывшихся заводов. На шее – алюминиевый крестик, на пальце – наколка «Вася», сам набил в армии от тоски и с тех пор жалел: имя собственное на собственном теле – расписаться в том, что ничего другого о тебе и сказать нечего.

Петрович – жилистый, молчаливый, с лицом, на котором жизнь оставила свои автографы. Пять лет за грабёж, три за хулиганство, ещё два – за то, что сказал судье правду, а думать вслух – статья. Вышел в восемьдесят девятом, в перестройку, когда двери тюрем открылись и на волю хлынули те, кого раньше держали за решёткой, и те, кого раньше держали за людей, – и все перемешались так, что отличить зэка от депутата можно было только по качеству костюма.

Они работали молча, переглядываясь, когда андреевское бормотание становилось громче обычного. Между ними давно сложился язык жестов – указательный палец у виска означал «опять понесло», ладонь горизонтально у горла – «ещё полчаса не меньше», два пальца буквой V – «держись, брат, зарплата через неделю». Им повезло с начальником: не орёт, не бьёт, платит в срок и в долларах. Но есть одна беда, один крест, который приходится нести за эти деньги, – Андрей Николаевич любил разговаривать. Слова были его валютой, копил всю жизнь и тратил щедро, не считаясь с курсом.

– В-вася! – позвал Андрей. – П-подойди на минуту.

Глаза Петровича за полками закатились медленно и театрально. Василий на ходу изобразил повешенного – высунутый язык, обвисшая голова. Петрович в ответ показал воображаемую купюру: сто пятьдесят баксов, терпи.

– Иду, Андрей Николаич.

– С-смотри сюда. – Карандаш ткнулся в страницу амбарной книги, словно открывал тайну мироздания. – Артикул 304, «Ласковый май», альбом «Белые розы». З-знаешь, сколько мы на нём заработали за январь?

– Не знаю, Андрей Николаич.

– А д-должен! – Глаза Андрея вспыхнули – так оживляется проповедник перед паствой, так актёр расцветает перед публикой. – Себестоимость кассеты – два рубля четырнадцать копеек. Материал, запись, упаковка, накладные расходы – всё учтено, до копейки. Продаём оптовикам за четыре пятьдесят. Прибыль с единицы – два тридцать шесть. Январские продажи – две тысячи сто пятнадцать штук…

Он достал из кармана Casio – потёртый до такой степени, что цифры на кнопках стёрлись, но пальцы знали дорогу сами, – и защёлкал с виртуозностью, от которой хотелось плакать или аплодировать.

Петрович демонстративно уронил коробку – нарочно, чтобы было оправдание отвернуться и не видеть лицо Василия, который стоял перед Андреем с выражением человека, попавшего в капкан.

– Четыре тысячи девятьсот девяносто один рубль сорок копеек! – объявил Андрей торжественно. – Это т-твоя зарплата за полгода, Вася! И это только один артикул. Один! А у нас их сто сорок семь. Представляешь масштаб?

За рядами коробок Петрович повернулся спиной и беззвучно заржал – плечи тряслись, но ни звука: зона выдрессировала держать рот на замке, и навык этот пригодился в мирной жизни больше любого диплома.

Перед глазами Василия плыло: дома жена варит борщ из того, что удалось достать. Пиво в ларьке у метро – три рубля, холодное, запотевшее, ждёт его. Петрович давится от смеха, сволочь, а ему, Василию, стоять тут и кивать – потому что сто пятьдесят долларов, потому что жена, потому что жить на что-то надо.

– П-понимаешь, Вася, – Андрей перешёл на шёпот, интимный, доверительный, делясь не отчётностью, а сокровенным, – люди думают, что деньги – это бумажки. Зелёные, с портретами президентов, которых никто не помнит. Линкольн там, Франклин… Но это неправда. Деньги – это чистая математика. А математика не врёт. Люди врут. Женщины врут. Государство врало семьдесят лет и развалилось. А корень из четырёх – всегда два. Был два при царе, был при Сталине, остался при Ельцине. Останется, когда нас всех уже не будет.

– Это да, – выдавил Василий, и больше сказать было нечего.

Петрович в дальнем углу расставлял кассеты так медленно, что хотелось заплакать. Одна кассета – пауза. Вторая – вздох. Третья – взгляд на часы.

– Вот ты сегодня сколько раз курить выходил? – спросил вдруг Андрей, и тон переключился мгновенно – не восторженный, а бухгалтерский, не мечтательный, а бритвенный.

Василий напрягся – голос начальника заледенел, переход от философии к ревизии произошёл так быстро, что и в коленях похолодело.

– Ну… пару раз, может…

– Т-три. – Андрей поднял три пальца, тонкие, бледные. – Я считал. Три раза по пятнадцать минут – сорок пять минут. При твоей ставке – три рубля семь копеек потерь для компании. Три рубля! На эти деньги можно купить пачку «Примы» или половину буханки хлеба…

Он снова защёлкал калькулятором, и Василий почувствовал, как по спине пробежал холодок – не от подвальной сырости, а от понимания: этот тихий человек в овсяном жилете видит всё, помнит всё и каждый вздох оценивает в рублях и копейках.

– Если все грузчики… а вас четверо в смену… получается сорок шесть рублей двадцать копеек в день! Тысяча триста восемьдесят шесть в месяц! Шестнадцать тысяч в год! – Цифры произносились с тем восторгом, с каким другие люди произносят признания в любви. – Это «Жигули», Вася! Целые «Жигули» улетают дымом! Буквально в трубу!

– Понял, Андрей Николаич. Буду меньше курить.

– Н-не меньше. – Голова качнулась с терпением учителя, объясняющего очевидное. – Надо не курить вообще. Курение – это п-плохая инвестиция. Отрицательная доходность при стопроцентном риске. Любой экономист скажет: глупость. Чистая, незамутнённая глупость.

Петрович достал пачку «Примы», неспешно вытряхнул сигарету, чиркнул спичкой – за полками не видно, зато Василий видел, и это было хоть утешением. Солидарность грузчиков, негромкий бунт пролетариата, маленькое восстание без знамён и манифестов.

Всякий мелкий начальник считает чужие сигареты, а свои – нет. Считает чужие опоздания, а своих не замечает. Считает чужие копейки, а своим тысячам счёта не ведёт. Это не жадность, это вера: когда веришь в цифры, хочется, чтобы и паства верила, – а паства хочет курить, и подобные противоречия таблицей умножения не решаются.

Где-то в глубине склада Петрович закашлялся – подозрительно, надрывно, так кашляют, когда давятся смехом и пытаются это скрыть. А на лице Василия медленно проступало то выражение покорности, усталости и лёгкого недоумения, которое бывает у собак, заставленных выполнять трюки: зачем, почему, за что.

– Л-ладно. Иди работай. Но запомни: цифры – это всё. Остальное – шум.

Василий рванул в проход между рядами – почти бегом, пока начальник не передумал, пока не вспомнил ещё что-нибудь про амортизацию или налог на добавленную стоимость.

– Ну? – тихо спросил Петрович, стряхивая пепел в пустую коробку из-под «Миража».

– «Жигули».

– Опять?

– Опять. И ещё про Франклина. И про партию. И про то, что математика не врёт.

Петрович затянулся, уставился на огонёк – задумчиво, философски, с тем глубоким спокойствием, которое дают несколько лет в местах, где думать было единственным дозволенным занятием, а за остальные давали новый срок.

– Знаешь, Вася, я на зоне всяких видал. Воров, убийц, насильников, стукачей. Но таких – не видал. Это новая порода. Раньше таких в дурку сдавали. А теперь они начальники.

– И платят хорошо.

– В том-то и беда. Платят хорошо – значит, терпеть придётся. А терпеть – это я умею. Этому на зоне учат. Первый предмет в программе.

Они продолжили работу молча, слаженно – слова закончились, а деньги стоили слишком дорого, чтобы их терять. Тут они были согласны с Андреем, хотя никогда бы ему в этом не признались.

* * *

На Якиманке, в начальственных кабинетах, у Андрея слушателей не было. Там все были заняты – важными делами, важными разговорами, важными людьми. Елизавета глядела сквозь него – секретарша с окладом вдвое больше, и этого хватало, чтобы не замечать. Валера кивал, не слушая, – хозяин, которому нет дела до строчек в ведомости, за него считают другие. Сергей на склад не спускался вовсе – то ли брезговал, то ли просто забыл, что склад существует.

Зря.

Человек, который считает всё, считает и обиды – заносит их в ту же книгу, не карандашом, так памятью. Непринесённая чашка, взгляд сквозь, небрежное «свободен» – всё учтено, подшито, пронумеровано. Придёт день – и он предъявит счёт со всеми процентами, двадцать три знака после запятой.

А здесь, внизу, хозяин – он. Маленький хозяин маленького мира, населённого кассетами и грузчиками, – но всё-таки хозяин, и подданные должны слушать: внимательно, почтительно, с уважением во взгляде, пусть даже фальшивым. Пусть даже они закатывают глаза, когда он отворачивается. Пусть даже вся эта власть – иллюзия, картон, декорация, – все декорации рано или поздно становятся реальностью, а кассеты нужно пересчитать к вечеру.

Амбарная книга раскрылась снова, и мир вокруг послушно сузился до языка цифр – того, что никогда не подводил. Ладонь прошлась по корешкам коробок – двенадцать кассет в каждой, сорок пять минут музыки на каждой, копейки прибыли с каждой, складывающиеся в рубли, рубли – в тысячи, тысячи – в то, ради чего всё затевалось. В его мире всё имело цену, вес и артикул – а то, что не имело, не существовало – ни эмоции, ни обиды, ни надежды в ведомость не влезали. Где-то наверху кипели страсти, рвались партнёрства, люди ненавидели друг друга и называли это бизнесом, – а здесь, в подвале, под метром бетона, царил порядок, абсолютный и совершенный в своей бесчеловечности.

Карандаш скрипел по бумаге – ровно, мерно, как перо писаря, выносящего приговор. На новой странице аккуратным почерком легли цифры: «3.02.92. Приход: арт. 304 – 215 уп.» Лампы дневного света гудели под потолком – две из пяти перегорели, но менять их никто не торопился: экономия. Где-то капала вода – три капли в минуту, сто восемьдесят в час, четыре тысячи триста двадцать в сутки. Андрей знал это точно – считал.

Считал всегда. Всё остальное в жизни получалось кое-как, но считать – считать он умел, и это ещё имело смысл в мире, где смысл потерялся, где верность стала диагнозом, а предательство – нормой. Да и цифры предают – когда их начинают считать против тебя. Об этом он узнает позже. Здесь все узнают позже.

Глава 5. Курский вокзал

или Как кружат над чужим успехом

В любом деле есть тот, кто строит, и тот, кто ждёт, пока построят, чтобы отнять. Первому нужен талант, второму – терпение. Россия всегда награждала второго щедрее, потому что терпение здесь ценится дороже таланта, а умение ждать – дороже умения делать.

Кабинет Владимира Мальцева располагался в старом административном здании на площади Курского вокзала – там, где при Сталине сидели железнодорожные начальники, а теперь селились те, кто эти самые дороги приватизировал. Из окон открывался вид на привокзальный муравейник – таксисты, чемоданы, ларьки с шаурмой, вечная толчея тех, кто приезжает и уезжает, ищет и теряет. Вид напоминал, что всё держится на потоках, а кто контролирует потоки – контролирует всё.

Кабинет был обставлен с тем сочетанием роскоши и безвкусицы, которое отличало новых хозяев жизни, – персидский ковёр соседствовал с кожаным диваном кислотно-зелёного цвета, на стене подлинник Айвазовского мирно уживался с календарём, где полуголые девицы рекламировали немецкие шины. Письменный стол из морёного дуба, размером с катафалк, – символ статуса, который здесь ценился выше любых бумаг, что на нём лежали.

У окна – радиотелефон Motorola прижат к уху, последняя модель, величиной с кирпич, стоимостью в половину подержанной машины. Сорок два года, и каждый прожит с пользой – для себя. Биографию Мальцева читатели этой книги уже знают: комсомол, барахолка, осведомительство, «Русская музыка» – путь, который в любой другой стране привёл бы в тюрьму, а здесь привёл в кабинет с подлинником на стене. Важно другое: за шесть лет он превратил свою контору в монополиста концертного рынка. Талант тут ни при чём – безжалостность и умение ждать.