Юность

Мы зашагали по знакомому утреннему маршруту, но теперь в обратном порядке. И снова заговорили. На этот раз о чём-то совсем простом – о том, почему осенние листья именно таких цветов, с точки зрения биологии и химии. Его объяснение было столь же чётким и увлекательным.

Когда мы подошли к моему дому, он остановился у калитки, не делая ни шага дальше.

– Вот мы и пришли, – немного с грустью произнес он.

– Спасибо, – ответила я. – За… прогулку.

Адам кивнул.

– Завтра, в 7:40, на перекрёстке.

Он уже развернулся, чтобы уйти. Но я, движимая внезапным порывом, окликнула его:

– Адам.

Он обернулся, брови чуть приподнявшись в вопросе.

– Зачем ты всё это делаешь? – спросила я наконец. Не про вчерашнее, а про всё. Про звёздные карты, про кафе, про вот это вот.

Он смотрел на меня несколько секунд, в его глазах, казалось, мелькнула тень той самой сложной мысли на экзамене при выборе правильного ответа.

– Потому что, – начал он наконец, но в голосе прозвучала лёгкая, неуловимая неуверенность. – Потому что… я так хочу.

И с этими словами, самыми личными из всех, что я от него слышала, он повернулся и зашагал прочь, оставив меня стоять у калитки с бьющимся сердцем и одним ясным пониманием: что бы ни стояло за его «хочу», наши отношения определённо изменились.

Так начался наш новый ритуал. Утром на перекрёстке, вечером у школьных ворот. Дни выстраивались вокруг этих двух точек, как планеты вокруг солнца. Невидимые, но незыблемые.

Сначала разговоры были осторожными, как зондирование почвы. Он рассказывал о проекте студсовета – цифровом архиве школьных публикаций, который он разрабатывал почти в одиночку. Я, преодолевая смущение, делилась мыслями о прочитанных книгах, и он не высмеивал мою любовь к «клишированным романам», а разбирал их структуру, как инженерную схему, находя в них неожиданную изобретательность.

Потом темы стали глубже. Как-то раз, глядя на первую звезду на вечернем небе, я спросила:

– Почему именно звёзды? Почему не что-то… более приземлённое?

Он долго молчал, и я уже подумала, что нарушила какое-то негласное правило.

– Они прекрасны, – сказал он наконец. Его голос в сумерках звучал тише обычного. – Их свет идёт до нас миллионы лет, и он рассказывает историю о том, что было, а не о том, что кто-то хочет, чтобы ты увидел.

От этого объяснения у меня похолодело внутри.

– А люди? – рискнула я спросить.

Он посмотрел на меня.

– Люди почти всегда транслируют не информацию, а своё состояние. Страх, желание понравиться, амбиции. Вычленить из этого чистые данные – трудоёмкая и часто бессмысленная задача.

Я вдруг с болезненной ясностью поняла его «странность». Он не был высокомерным. Он был… уставшим. Уставшим постоянно декодировать чужие скрытые мотивы. И потому он выбрал прямой, безрадостный, но честный путь – говорить то, что думает, и делать то, что считает логичным. Даже если это выглядело как грубость или чудачество.

После этого разговора что-то сдвинулось. Я перестала бояться его прямолинейности. А он, кажется, начал ценить моё мнение немного больше.

Однажды вечером, когда мы шли под моросящим дождём под одним зонтом, он, конечно, носил с собой складной, чёрный, идеально функциональный зонтик, он вдруг сказал:

– Я ошибся в своём первоначальном подходе к тебе. Записки, намёки… это была попытка коммуникации на языке, который я считал… подходящим для загадочности. Это было неэффективно и вызвало ненужный стресс.

Я остолбенела. Это еще что? Признание? От него?

– Но как ещё ты мог… начать? – спросила я, пряча улыбку в воротник куртки. – Подойти и сказать: «Здравствуйте, вы мне интеллектуально симпатичны, давайте общаться»?

Он задумался.

– Да, – серьёзно ответил он. – Именно так. Это было бы логичнее. Но я предположил, что такой метод будет отвергнут как слишком странный. Я выбрал промежуточный вариант, который оказался ещё более странным.

От его абсолютно серьёзного тона я рассмеялась. Тихим, сбивчивым смешком, который давно не слышала от себя. Адам посмотрел на меня, и уголок его рта дрогнул. Не улыбка. Но что-то очень близкое к ней.

– Ты смеёшься, – констатировал он.

– Прости, – выдохнула я, вытирая слезу. – Просто… ты сейчас говоришь о своих ошибках, как о погрешностях в лабораторном эксперименте.

– Потому что это так и есть, – невозмутимо ответил он. – Человеческие отношения – самый сложный и плохо воспроизводимый эксперимент. Переменных слишком много.

Мы дошли до моего дома. Под зонтом, в круге жёлтого света от фонаря, мир сузился до нас двоих и стука капель по ткани.

– До завтра, – сказал он, как всегда.

– Да, до завтра, – кивнула я.

Он развернулся, чтобы уйти, но задержался на секунду.

– Ева, – произнёс он моё имя. Не «Кейн». – Спасибо, что дала мне шанс.

И ушёл, оставив меня стоять под дождём с зонтом в руке и с таким смятением в груди, по сравнению с которым все предыдущие страхи казались детской игрой. Потому что это было не страшно. Это было невыносимо сложно, непонятно и… невероятно важно.

Я поняла, что втянулась в самый главный эксперимент в своей жизни. С единственным, самым ненадёжным и самым точным инструментом – собственным сердцем, которое уже не знало, чего бояться больше: его странностей или того, что однажды эти прогулки могут закончиться.

Войдя домой, я сбросила мокрую куртку и, даже не переодеваясь, уселась за стол с телефоном в руках. В пальцах всё ещё чувствовался холод от ручки зонта, а в ушах стояло его «Спасибо» и не «Кейн», а Ева.

Раньше его профиль в школьной сети был для меня просто ещё одной страницей, частью цифрового пейзажа, который я избегала. Сегодня же мне дико захотелось заглянуть за тот скупой фасад, который он представлял миру. Я открыла приложение, нашла его по никнейму и нажала на аватарку.

Профиль был аскетичным, как и всё, что он делал. Никаких постов, никаких статусов, только сухая информация: имя, класс, должность в студсовете. Но ниже был раздел с фотографиями. И вот они-то и заставили меня затаить дыхание.

Чёрно-белые снимки. Десятки! Не селфи, не с друзьями. Фотографии старых вещей: ржавая водокачка на фоне грозового неба, потрескавшаяся кора дерева с причудливым узором, разбитое окно заброшенного цеха, в котором отражались облака. В них не было ни капли сентиментальности. Была только холодная, почти хирургическая точность. Он фиксировал следы времени, распад, геометрию разрушения. И в этой эстетике угасания была своя, леденящая и безумно красивая, правда.

А дальше – звёзды. Не яркие, красочные астрофотографии из интернета. Снимки, сделанные, судя по всему, с самодельного или не самого мощного телескопа. Немного смазанные, зернистые, но от этого ещё более настоящие. Туманности, похожие на клубы космической пыли, далёкие галактики – бледные пятна света на чёрном бархате. К каждому снимку было короткое, техническое описание: координаты, выдержка, телескоп. Никаких восторженных комментариев. Только данные.

Я листала эти фотографии, и мой мир, и без того перевернувшийся, снова качнулся. Художник, фиксирующий увядание. Астроном-любитель, влюблённый в холодный свет далеких звезд. Человек, который видел красоту в том, что другие считали хламом или просто фоном.

И мне захотелось написать ему. Не из вежливости, а просто потому, что этот тихий, чёрно-белый мир, который он выставил на всеобщее обозрение и который, кажется, никто не замечал, вдруг стал мне безумно близок. Мне хотелось сказать что-то. Что-то настоящее.

Но пальцы замерли над клавиатурой. С чего начать? «Привет, видела твои фото, они клёвые»? Это звучало бы фальшиво и глупо. «Мне понравились твои снимки звёзд»? Слишком банально.

Я отложила телефон, встала и подошла к окну. Ночь была ясной, дождь кончился. Я смотрела на небо, пытаясь представить, как он видит его через объектив своего телескопа – не как романтический полог, а как бесконечную, упорядоченную, холодную и прекрасную карту данных.

И тогда меня осенило. Я не буду писать о чувствах. Он их не поймёт, вернее, поймёт неправильно. Я напишу о данных. О наблюдении.

Я снова взяла телефон, открыла наш чат. Последним сообщением всё ещё было его сухое «Сегодня 16:30.». Я набрала новое сообщение, тщательно подбирая слова, стараясь быть точной, как он:

Ева: Рассмотрела данные в твоём профиле. Черно-белая серия: интересная фиксация паттернов распада. Особенно водокачка. Линии ржавчины повторяют трещины в небе. Фотография туманности в Лебеде: зернистость добавляет ощущения глубины, как будто смотришь сквозь пыль веков. Хороший материал для наблюдения.

Я отправила и замерла, прижав телефон к груди. Это было не то, что пишут обычно друг другу друзья. А нас вообще можно считать друзьями?

Ответ пришёл не сразу. Прошло пять минут. Десять. Я уже начала думать, что перегнула палку, показалась претенциозной или просто надоела. Но вот телефон тихо вибрировал.

А.К.: Водокачка. Снято 12 марта, 17:43. Угол падения света создал нужный контраст. Зернистость на снимке – следствие низкой светочувствительности матрицы старой камеры, но ты права, эффект вторичной художественной ценности присутствует. Спасибо.

Я прочитала его ответ раз, потом ещё. В груди что-то расправилось, тёплое и лёгкое. Он мне ответил! Согласился с оценкой. Наш первый настоящий, цифровой диалог.

Я улыбнулась в темноте комнаты. И, недолго думая, написала снова:

Ева: Завтра, если будет ясно, можно будет наблюдать за поясом Ориона. После 22:00.

На этот раз ответ пришёл почти мгновенно.

А.К.: Давай, могу я прийти к тебе домой?

Я посмотрела на окно, на тёмный двор. Мама будет не в восторге. Но…

Ева: Давай, у нас просторный задний двор. После 22:30.

А.К.: Хорошо, не забудь тепло одеться.

Я положила телефон, и меня вдруг охватил смешок. Мы только что договорились о ночном астрономическом наблюдении на моём заднем дворе. Как о чём-то самом обыденном. Как о продолжении наших вечерних прогулок.

Предвкушение было безумным. И понимание, что наш эксперимент вышел на новую стадию. Стадию практических исследований. И главным объектом изучения, как и прежде, оставались мы сами. И звёзды, конечно. Звёзды, которые начинали казаться немного ближе.

Глава 11

Адам.

Увидел её сообщение – и обалдел, честно. Сидел в своей комнате, проверял расписание на завтра, и тут вибрирует телефон. От Евы.

Открыл. А там не просто «привет» или «спасибо, что проводил». Она написала про фотографии. Про те самые чёрно-белые снимки, что я выкладывал просто потому, что некуда больше было деть. Никто на них никогда внимания не обращал. Ну, кроме мамы, она всегда всё хвалит, но она же мама.

А Ева… она разглядела. Не просто «классно». Она увидела, как ржавчина повторяет трещины в небе. И про зернистость на фото туманности сказала – «как будто сквозь пыль веков». У меня аж дыхание перехватило. Сижу и тупо смотрю на экран. В школе они такое не проходят.

Не знал даже, что ответить. Подумал минут десять, наверное. Боялся снова облажаться и сказать что-то глупое или слишком сухое. В конце концов, решил просто про водокачку уточнить – когда снял, про свет. И про камеру старую признался, что из-за неё зерно. А она не испугалась, не засмеялась. Написала про Орион. Прямо предложила посмотреть вместе.

Вообще, я такого не планировал. Ну, то есть, провожать – да, это логично, безопасность. Но вот чтобы к ней во двор… Это уже что-то другое. И я, как идиот, сразу согласился. Даже не подумав.

Отложил телефон и потёр лицо ладонями. Комната моя, обычно такая упорядоченная, вдруг показалась слишком тихой. Взгляд упал на рамку на тумбочке – старое фото с отцом. Мы на рыбалке, мне лет десять, я улыбаюсь во весь рот, а он меня за плечи обнимает. Он бы сейчас точно подколол. Сказал бы что-то вроде: «Ну что, сынок, нашёл себе наконец ту, которая на твои звёзды смотреть согласна?» И засмеялся бы своим громким, раскатистым смехом.

Стало немного грустно. И… странно тепло. Потому что он был бы прав. Ева – она и правда такая. Не такая, как все. Не лезет с дурацкими вопросами, не пытается меня «исправить» или над моей прямотой смеяться.

Признаться, она мне нравится давно. Ещё с прошлого года, когда увидел, как она на перемене сидит в углу библиотеки, вся в своих мыслях, и рисует котиков на полях тетради. Пряталась от всех, как мышка. Но взгляд у неё был острый, всё замечающий. Меня это зацепило. Потом пытался как-то начать… ну, знакомиться. Но как это делать, я не умел. Получалось только страшно и странно. Эти записки, звёздная карта – это был мой кривой, дурацкий способ сказать: «Хочу пообщаться поближе».

Завтра ночью будем смотреть на Орион. Сказал ей тёплую одежду взять. Надо самому не забыть термос. И, может… булочки какие-нибудь? Мама всегда говорит, что на свиданиях нужно угощать. Хотя это вряд ли свидание. Скорее, совместное наблюдение за звездами. Или все-таки свидание?

Но от мысли о том, что мы будем стоять в темноте, плечом к плечу, глядя в один окуляр… стало как-то очень непривычно и… здорово. Надеюсь, небо будет ясным. И надеюсь, я не скажу ничего лишнего и не напугаю её снова. Хочется, чтобы всё было правильно.

Сижу, и от мыслей о завтрашнем вечере меня вдруг откидывает куда-то далеко. В детство. Такое старое воспоминание, что я думал, оно стёрлось.

Мне было лет шесть. Мы тогда с семьёй только переехали сюда, в этот район. Со старшим братом частенько убегали на старую площадку за домом. Качели скрипучие, горка ржавая, песочница. И вот там я её впервые и увидел.

Маленькая девочка, вся в песочных замках. Каштановые волосы, даже тогда, кажется, в два хвостика. Сидит, сосредоточенно лепит куличики, а потом вдруг начинает разговаривать с ними, как с живыми. Я, помню, стоял и смотрел, как заворожённый. Брат уже носился с палкой, изображая самурая, а меня к ней магнитом тянуло.

Подошёл. Не помню, что сказал. Наверное, что-то очень умное вроде «можно с тобой?». Она посмотрела на меня своими большими серыми глазами, кивнула и сунула мне в руки совок. «Будешь моим помощником», – сказала. Так мы и играли. Она – архитектор песочных королевств, я – главный снабженец песком и охранитель от кошек, которые норовили всё разрушить.

А потом, уже ближе к вечеру, когда нас звали домой, она взяла меня за руку и очень серьёзно заявила:

– Когда мы вырастем, я буду твоей женой.

Брат, конечно, услышал и долго смеялся, пока мы шли домой. А я… я ничего не сказал. Просто покраснел и крепче сжал её ладошку. Для меня это не было шуткой. Это как то, что солнце садится на западе.

Потом её семья куда-то уехала, кажется, на лето, а может, и насовсем – я тогда не вдавался в детали. Площадка опустела. Я ещё какое-то время ходил туда, но песочные замки без архитектора были не те. Постепенно забылось. Перемешалось с другими детскими воспоминаниями.

А сейчас сижу и понимаю: это точно была Ева. Та самая девочка с песочного замка. Которая обещала стать моей женой.

Невероятно. Судьба, что ли? Или просто дикое совпадение? Но теперь-то она совсем другая. Тихоня, которая боится своего голоса. И я… я тоже не тот мальчишка, что верил в песочные пророчества.

И всё равно. Щемит где-то внутри. Оттого что жизнь такие крутые повороты выкидывает. Оттого что та маленькая Ева где-то там, внутри сегодняшней, всё ещё сидит. И, может, именно поэтому мне было так важно её найти? Не просто потому что она «не такая». А потому что она… она моя. Ещё с той песочницы.

Завтра скажу ей? Нет, глупость. Она наверняка и не помнит. Испугается ещё больше, решит, что я совсем чокнутый. Лучше помолчу. Просто постоим вместе, посмотрим на звёзды. Как тогда, в детстве, строили замки из песка. И как-то от этой мысли на душе становится очень спокойно и… правильно. Как будто что-то, начатое много лет назад маленькими руками в песке, наконец-то получает свой шанс быть достроенным.

Решил, что одного термоса с чаем и булочек маловато будет. Надо что-то… своё. Чтобы помнила. Не магазинную безделушку, а что-то, в чём будет частичка смысла.

Долго ломал голову. Книгу? Но она уже была. Ещё одну карту? Банально. И тут взгляд упал на старую коробку с мамиными рукодельными штуками. Она раньше бисером увлекалась, делала всякие фенечки. Сейчас забросила, но материалы остались.

Идея ударила, как молния. Браслет. Но не простой. А со звёздами.

Пока мама смотрела сериал в гостиной, я как диверсант прокрался в её комнату. В коробке нашёл всё необходимое: прочную чёрную леску, крошечные серебристые бисеринки – как звёздочки, и несколько бусин побольше – тёмно-синих, как ночное небо. Ещё отыскал одну особенную бусину – маленькую, медного оттенка, в форме медвежонка. Ну, или что-то очень на него похожее. Для Малой Медведицы.

Уселся за свой стол, включил настольную лампу. Руки, привыкшие к пайке микросхем и настройке телескопов, впервые взялись за такое деликатное дело. Поначалу получалось криво, бисеринки норовили разбежаться. Пришлось сосредоточиться, как на сложной задаче по физике. Разложил схему в голове: чередование синих «небесных» бусин и россыпей серебристых «звёзд». И главный акцент – тот самый медный медвежонок.

Пальцы постепенно привыкли. Леска то и дело впивалась в кожу, но я даже не замечал. Весь был в процессе. Представлял, как это будет на её тонком запястье. На том самом, которое я когда-то так грубо схватил. Теперь там будет лежать это – тёмное небо со звёздами и маленький путеводный медвежонок.

Когда завязывал последний узелок, аж вспотел от напряжения. Положил готовый браслет на чёрный бархат от старой футлярной коробки. Получилось… неплохо. Даже хорошо. Не идеально ровно, где-то бисеринки легли чуть кривовато, но в этом был свой шарм. Ручная работа. Моя работа.

Спрятал браслет в маленькую деревянную шкатулку, где у меня хранились разные важные мелочи. Рядом положил термос и завёрнутые в бумагу булочки с корицей, мама испекла их еще утром. Всё готово.

Лёг спать, но заснуть не мог. Ворочался, думал о том, как всё пройдёт. Что скажу, когда буду дарить. Просто протяну и скажу: «Держи. Чтобы с пути не сбивалась». Или что-то в этом роде. Главное – не сморозить чепухи.

И снова вспомнилась та девочка из песка. Руки, серьёзные глаза и её детское «буду твоей женой». Сейчас мы будем смотреть на настоящие звёзды. И на её руке будет браслет с моими звёздами. Круг замкнулся. Как-то так.

Всё-таки уснул с одной мыслью: надеюсь, ей понравится. И надеюсь, небо будет ясным.

Утро было по-настоящему весенним. Солнце светило так ярко, что даже мой строгий внутренний режим дал сбой – вышел на перекрёсток на пять минут раньше. И ждал.

Когда она появилась, идя своей привычной, немного сутулой походкой, в груди что-то ёкнуло. Я всегда замечал детали, но сегодня они били в глаза с особой силой. Солнечный луч запутался в её каштановых хвостиках, отливая медью. На сером свитере оверсайз впервые разглядел едва заметный узор – мелких, спящих котят. На щеке, у внешнего уголка глаза, была крошечная родинка, которую раньше не замечал. Она казалась самой важной точкой на карте её лица.

– Привет, – сказала она, и голос её звучал менее скованно, чем обычно.

– Привет, – кивнул я, стараясь не смотреть пристально, чтобы не спугнуть. – Погода соответствует оптимальным параметрам для утреннего перемещения.

Она фыркнула, и этот звук был лучше любой похвалы.

Шли, болтая о пустяках. Вернее, она больше слушала, а я, нарушая все свои правила, рассказывал о том, как вчера чуть не спалил булочки, пытаясь их разогреть. Она смеялась тихо, зажав ладонью рот, и я ловил себя на мысли, что хочу запомнить этот звук.

У ворот, как всегда, разошлись. Сегодня у меня не было уроков – день был отведён под студсовет. Но сегодня даже кропотливая работа над отчётами и графиками не шла на ум. Мысли то и дело уплывали к деревянной шкатулке на столе и к вечеру, который наступит через несколько долгих часов.

Дела закончились к одиннадцати. Обычно я оставался в школе, занимаясь своими проектами, но сегодня каждые полчаса ловил себя на том, что смотрю на часы. Время тянулось невыносимо. Я попытался почитать, но слова не цеплялись. Включил музыку – классическую, инструментальную, – но и она не могла заглушить тиканье мыслей о предстоящем вечере.

В 16:25 уже стоял у главного входа, засунув руки в карманы, стараясь выглядеть непринуждённо. Когда она вышла, мое лицо, как показалось, сохраняло полное спокойствие.

– Точно по расписанию, – отметил я.

– Не люблю опаздывать, – улыбнулась она в ответ, и сегодня в её улыбке было меньше тревоги, и больше лёгкости.

Дорога домой пролетела незаметно. Ева была оживлённее обычного, рассказывала про смешной случай на уроке литературы, когда учитель перепутал имена персонажей двух разных романов. Я слушал, кивал, изредка вставлял замечания, и внутри росло тёплое, непривычное чувство – будто я не просто сопровождаю её, а являюсь частью этого маленького, мирного момента.

У её калитки я, как всегда, остановился.

– До завтра, – сказала она.

– До вечера, – поправил я, и в голосе прозвучала та самая, неуловимая нотка, которую сам в себе не признавал.

– Ой, точно, прости, – она слегка покраснела, кивнула и скрылась за дверью.

Я развернулся и пошёл домой. Шаг был бодрым, почти пружинистым. Весь остаток дня прошёл в тихом, сосредоточенном ожидании. Ещё раз проверил телескоп, почистил окуляры, переложил булочки в чистую ткань. Браслет в шкатулке лежал, будто излучая собственное, слабое тепло.

Когда стемнело, я снова посмотрел на часы. До 22:00 оставалось ещё три часа. Самое долгое ожидание в моей жизни. Часы, казалось, специально замедлили ход. Я перекладывал вещи из сумки, проверял заряд батареи в фонарике, пересчитывал булочки. Даже попытался почитать, но буквы плясали перед глазами.

В 21:45 не выдержал. Коротко бросил маме на кухне: «Выхожу, звёзды смотреть». Она только кивнула поверх книги, даже не спросив, куда и с кем. Видимо, моя репутация местного чудака-астронома работала на меня.

Когда подошёл к её дому, сердце колотилось так, будто я пробежал марафон. Всё внутри дрожало. Руки, обычно такие твёрдые и уверенные, предательски тряслись. Я так не волновался даже на самой важной презентации в студсовете. Прислонился к дереву в тени, стараясь дышать глубже. В кармане куртки лежала та самая шкатулка, и она жгла мой бок.

И вот, боковая дверь дома тихо приоткрылась, и в проёме вырисовалась её фигурка. Она была закутана в огромный пуховик, на голове – шапка с помпоном, из-под которой выбивались хвостики. В руках – плед и, я удивился, термос.

Она увидела меня, кивнула и жестом показала «иди за мной». Мы, как настоящие шпионы, тихо прокрались вдоль стены дома в глубь двора. Ни слова. Только шуршание гравия под ногами и мой собственный гулкий стук сердца в ушах.

За домом был небольшой, запущенный сад. Старая яблоня, кусты смородины. И чистая лужайка, идеально подходящая для наблюдений. Небо здесь и правда было темнее, чем в центре района.

– Здесь, – прошептала она, расстилая плед на ещё холодную землю.

Я кивнул, снял с плеча сумку с телескопом и начал собирать его. Дрожь в руках понемногу утихла, сменившись знакомой сосредоточенностью. Механические действия успокаивали. Установить треногу, закрепить трубу, найти примерное направление на Орион.

Когда всё было готово, я выпрямился. Она сидела на пледе, обхватив колени, и смотрела то на меня, то на тёмное небо. Её лицо в лунном свете казалось бледным и очень серьёзным.

– Готово, – сказал я, и мой голос прозвучал хрипловато. – Сейчас найдём.

Я наклонился к окуляру, покрутил ручки настройки. Звёзды плыли в поле зрения. И вот он – знакомый пояс Ориона, а чуть ниже – то самое размытое, таинственное пятнышко. Туманность.

– Смотри, – сказал я, отстраняясь и жестом приглашая её занять моё место.

Она осторожно подошла, наклонилась. Замерла.

– Ой, – выдохнула она через несколько секунд. Просто «ой». Но в этом звуке было столько изумления и тихого восторга, что у меня в груди расправилось что-то тёплое и огромное. – Это… оно прямо там. Дымчатое. И звёздочки внутри…

– Да, – просто сказал я, глядя не на небо, а на её профиль, освещённый слабым светом от окна дома. В этот момент волнение окончательно ушло. Осталось только это – тишина, тёмный сад, туманность в окуляре и она рядом. Всё было правильно. Как и должно было быть.

Она смотрела в окуляр, затаив дыхание, а я смотрел на неё. На её ресницы, отбрасывающие тени на щёки, на кончик носа, побелевший от холода. Она шептала что-то про «космическую пыль» и «колыбель звёзд», и каждый её тихий восторженный вздох отзывался в моей груди глухим, тёплым ударом.

Рука моя лежала на холодном металле треноги, в сантиметре от её руки, лежавшей рядом. Расстояние было мизерным, но оно казалось пропастью. В пальцах вспыхнуло дикое, почти физическое желание – накрыть её ладонь своей. Просто прикоснуться. Не хватать, как тогда утром у ворот. А просто коснуться, чтобы ощутить тепло её кожи через тонкую ткань перчаток.