Юность

– Ев! Что случилось? Где ты пропадала?

Она уже мчалась ко мне, её лицо исказилось готовностью к бою. Она схватила меня за плечи, пытаясь поймать мой бегающий, ничего не видящий взгляд.

– Говори! Или мы идем к учителю, я не шучу…

Я открыла рот. Я должна была выпалить это. «Он пригласил меня на свидание». Но слова застряли где-то глубоко в горле, тяжёлые и невероятные, как глыбы льда. Я лишь беспомощно замотала головой, чувствуя, как по щекам катятся предательски горячие слёзы от перенапряжения, паники и полнейшей растерянности.

– Я… он… – начала я хриплым шёпотом.

Но в этот момент, неумолимо, как удар гильотины, прозвенел звонок на урок. Резкий, пронзительный звук врезался в тишину, которая начала было сгущаться вокруг нас. Учитель уже стоял у доски, поднимая брови в нашу сторону. Одноклассники нехотя, с недовольным ворчанием, потянулись к своим местам.

Аманда сжала мои плечи, её пальцы впивались в ткань пиджака.

– После. После урока ты мне всё расскажешь. Всё до мелочей. Поняла? – прошипела она, это уже не паника, а стальная решимость. – А сейчас – дыши. Просто дыши и иди садись.

Она буквально развернула меня и подтолкнула к парте. Я плюхнулась на стул, как пустой мешок. Рюкзак со стуком упал на пол, но я даже не наклонилась, чтобы его поднять. Уставилась в пространство перед собой, в то место на доске, где ещё не было надписей.

«Свидание».

Слово отдавалось в висках глухим, нелепым эхом. Оно не вписывалось ни в одну из построенных мной за эти дни теорий. Ни в «опасного маньяка», ни в «загадочного поэта». Оно выбивало почву из-под ног, оставляя меня в свободном падении.

Аманда не сводила с меня пристального, тревожного взгляда. Всем своим видом показывая, что урок для неё сейчас не существует. Существовала только я, её лучшая подруга, которая только что влетела в класс с лицом человека, увидевшего пришельцев.

А я сидела и пыталась заставить свой разум принять новую, невозможную реальность. От этой мысли было не менее, а может, и более страшно, чем от всех его предыдущих действий.

Обычно урок математики – земля, куда я ступала с осторожностью и где постоянно терялась среди формул и теорем. Но сегодня это не имело никакого значения.

Учитель, мистер Грэй, писал на доске доказательство какой-то сложной теоремы, его мел скрипел, выписывая аккуратные, почти каллиграфические символы. Голос был ровным, методичным, как тиканье метронома. Обычно этот звук погружал меня в лёгкую дремоту или заставлял с тоской смотреть в окно.

Сегодня же каждый скрип мела, каждое слово учителя пролетали мимо, не задевая сознания. Я сидела, уставившись в раскрытый учебник, где ряды цифр и букв сливались в серую, бессмысленную рябь. Внутри бушевал хаос, куда более сложный и не поддающийся решению, чем любая задача на доске.

Мои ладони были влажными, я вытирала их о складки юбки, но они снова покрывались липкой испариной. Сердце колотилось неровно, то замирая, то набирая бешеный ритм. Я украдкой, боковым зрением, видела Аманду. Её взгляд был тяжёлым, полным вопросов и немого требования объяснений. Она сидела неестественно прямо, пальцы барабанили по обложке тетради. Она была готова в любой момент сорваться с места, схватить меня за руку и вытащить из класса, чтобы наконец всё выяснить.

Его слова всплывали в памяти с пугающей чёткостью. В них не было ни капли романтики, ни намёка на смущение. Была только холодная, пугающая рациональность. Он пригласил меня, потому что я «не похожа на других». Как будто он отбирал кандидата на важную должность, а не девушку для свидания.

И что самое ужасное – в этой рациональности была своя, извращённая логика. Та самая, что вела через звёздные карты и ночные встречи.

– …Кейн!

Я вздрогнула, оторвавшись от созерцания собственных коленей. Мистер Грэй смотрел на меня с лёгким раздражением. Весь класс, кажется, тоже.

– Вы можете прокомментировать второй шаг доказательства?

Я перевела взгляд на доску. Знаки и символы плясали перед глазами, не складываясь ни в какие смыслы. В моей голове был только один «второй шаг» – от приглашения до моего бегства. И его я прокомментировать никак не могла.

– Я… не уверена, – прошептала я.

Мистер Грэй вздохнул.

– Пожалуйста, постарайтесь присутствовать на уроке не только физически.

В соседнем ряду кто-то сдержанно хихикнул. Я опустила голову, чувствуя, как жар стыда добавляется ко всему винегрету эмоций внутри. Аманда бросила на обидчика такой убийственный взгляд, что хихиканье мгновенно прекратилось.

Я механически переписывала с доски в тетрадь, но строки были просто чёрными закорючками на бумаге. Весь мир сузился до какофонии в моей голове, где голос Адама перебивал скрип мела, а образ его взгляда вытеснял все формулы.

Оставшиеся уроки пролетели на одном дыхании, вернее, они не пролетели вовсе, а просто исчезли. Время перестало иметь значение. Я сидела на литературе, на английском, на физкультуре, от которой меня освободили под предлогом головной боли, и мир вокруг был как размытый акварельный фон. Голоса учителей, смех одноклассников – всё это было тихим, незначащим гулом за толстым стеклом. Внутри же царила оглушительная тишина, в которой эхом отдавались только два слова: «На свидание».

И вот мы собрались, как и планировалось, у магазина пончиков после последнего звонка. Вечерний воздух был прохладен, и запах жареного теста и сахарной пудры, обычно такой уютный, сегодня казался приторным и чужеродным.

Аманда буквально пылала решимостью. Она уже достала из рюкзака свёрнутую в трубку распечатку с фотографией «идеального принца», маленькую баночку с чем-то подозрительным, «клей момент, намертво прилипнет!» и свисток на ярком шнурке.

– Так, слушайте сюда, – начала она, разворачивая импровизированную карту-скриншот от Юмы. – Подход с севера, здесь, у этого дерева с обломанной веткой. Юма, ты…

– Ничего мы делать не будем, – перебила я.

Мой голос прозвучал тихо, но так плоско и окончательно, что Аманда замолчала на полуслове, а Юма замер с поднятым для жеста телефоном в руке. Они уставились на меня. Аманда – с выражением полного непонимания, как будто я заговорила на другом языке. Юма – с растерянной опаской.

– Что? – выдавила наконец Аманда.

– Ничего. Не пойдём. Не нужно, – я повторила, не в силах поднять на них взгляд. Мне было стыдно. Стыдно за их готовность, за их потраченные силы, за то, что я сейчас всё это рушу. Но мысль о том, чтобы идти туда после его слов, казалась теперь чудовищным, кощунственным предательством. Не его – самой себя. Как будто мы собирались осквернить что-то, что ещё даже не успело родиться, но уже изменило всё.

– Ева, ты в порядке? – спросил Юма, осторожно. – Он… он что, угрожал тебе?

Аманда пришла в себя. Она отбросила карту и шагнула ко мне, схватив за плечи.

– Говори. Что он сказал? Что такого он сказал, чтобы ты сдулась вот так, в ноль? Он угрожал? Шантажировал? Я сейчас вернусь в школу и лично…

– Клинк пригласил меня на свидание.

Слова вырвались сами, тихо и безвозвратно, как воздух из лопнувшего шарика.

Наступила тишина. Гулкая, абсолютная. Даже шум машин на дальнем перекрёстке куда-то исчез. Аманда разжала руки, отступив на шаг. Её лицо было маской чистого, неподдельного шока. Юма просто широко раскрыл рот.

– Ч… что? – прошептала Аманда.

– На свидание, – тупо повторила я. – Так и сказал. «Я хотел бы пригласить тебя на свидание». Потому что я «не похожа на других».

Аманда молчала ещё несколько секунд, переваривая. Потом её лицо исказилось. Но не гневом, а каким-то странным, почти болезненным смятением.

– То есть… весь этот цирк со звёздами, хватание за руки, ночные приглашения… это всё было… флиртом?

– Не знаю, – честно сказала я, и голос задрожал. – Я не знаю, что это было. Но теперь… теперь мы не можем туда идти. Не можем клеить эти дурацкие картинки.

– И что теперь? – почти крикнула Аманда, её смятение прорывалось наружу. – Что, теперь ты с ним на свидание пойдёшь? В эту самую обсерваторию в полночь?

– Нет! – вырвалось у меня, и это была правда. Идея свидания пугала не меньше, а может, и больше всего предыдущего. – Я не знаю, что я буду делать. Я ничего не понимаю.

Я чувствовала, как слёзы снова подступают к глазам от беспомощности и этой чудовищной неразберихи.

– Мне… мне нужно побыть одной. Простите. Простите за… за всё.

И, не дожидаясь их ответа, я развернулась и пошла прочь. Не побежала, как от Адама. Просто ушла, погружённая в прострацию, уступая место внутри лишь одному желанию – добраться до дома, до своей комнаты, до тишины, где можно попытаться склеить обратно разбитые вдребезги представления о мире, об Адаме Клинке и о самой себе.

Их растерянные, обескураженные взгляды я чувствовала на своей спине ещё долго, пока не свернула за угол и не осталась наедине с вечерними тенями и оглушающим гулом собственных мыслей.

Глава 8

Я забежала домой, запыхавшись. Дверь захлопнула за спиной, и я прислонилась к ней лбом, пытаясь отдышаться и загнать обратно ком, подступивший к горлу.

– Ласточка, ты что, бежала? – раздался с кухни мамин голос, встревоженный.

– Всё хорошо! – выкрикнула я слишком громко и бросилась вверх по лестнице, в свою комнату, не давая ей возможности задать ещё вопросы.

В безопасности четырёх стен я наконец рухнула на кровать, уткнувшись лицом в прохладное одеяло. Запах стирального порошка и домашнего уюта, обычно такой успокаивающий, сейчас казался издевкой. Какой уют? Какой покой? Всё перевернулось с ног на голову.

Я лежала, и перед глазами снова и снова проигрывалась сцена в кладовке. Его снятые очки. Прямой, не моргающий взгляд. И эти слова, сказанные с такой же лёгкостью, с какой можно было бы сказать «передай соль».

Свидание.

Слово обжигало изнутри, как глоток чего-то слишком крепкого и непривычного. Оно не вписывалось. Ни во что. Вчера он был загадочной, пугающей угрозой. Сегодня утром – назойливым, высокомерным контролёром. А теперь… потенциальным парнем на свидании? Мой мозг отказывался складывать эти картинки в одно целое.

Я встала и подошла к зеркалу. Отражение было знакомым: растрёпанные каштановые хвостики, один всё ещё сидел выше, бледное лицо, слишком широко открытые серые глаза, в которых читалась паника. «Ты выглядишь неприемлемо», – сказал он утром. А через несколько часов пригласил эту же самую «неприемлемую» версию меня куда-то.

Что он такого увидел? Это же не комплимент. Он не сказал «ты милая» или «мне нравится что-то». Он просто… выделил меня из общего списка по неким, только ему понятным параметром. И самое ужасное – это работало. Не так, как должно было бы, не так, как в книгах. Не было трепета и смущения. Был шок, замешательство, даже испуг.

Я потянулась к тумбочке и вытащила из-под груды бумаг ту самую синюю рукописную книгу о созвездиях. Раскрыла её. «Малая Медведица: её часто не замечают, глядя на яркую Большую. Но именно она указывает путь. Иногда нужно быть маленькой и неяркой, чтобы стать самой важной». Маленькой и неяркой… Указывающей путь… Кому? Ему? Он что, видел во мне какой-то свой личный путеводный маяк? От этой мысли стало не по себе.

Швырнула книгу обратно на тумбочку. Она приземлилась рядом с биноклем. Мысль о том, чтобы пойти в субботу, всё ещё вызывала леденящий ужас. Но теперь к ужасу примешивалось нечто новое – острое, режущее любопытство. К тому, что скрывается за этим безупречным, ледяным фасадом. Что он скажет, когда мы останемся одни в ночной тишине? Будет ли он всё так же говорить отрывками из устава? Или его голос изменится, как изменился сегодня на лестнице, когда он спросил «можем ли мы поговорить»?

Я села на пол, обхватив колени. Аманда была в ярости и растерянности. Юма – в недоумении. Они готовились к битве с монстром, а монстр внезапно предложил чаю. Я их подвела. Сорвала их план, оставив в полном неведении.

Достала телефон. На экране – несколько пропущенных звонков от Аманды и одно сообщение от Лизи: «Ев, ты жива? Отзовись. Волнуюсь.»

Я не была готова ни с кем говорить. Закрыла глаза, прижав ладони к векам, пытаясь выдавить из головы весь этот хаос. Но он не уходил.

Пятница и суббота прошли в странном, густом тумане. Я пробыла дома, запершись в своей комнате, как в коконе. Мир за окном – шум машин, голоса людей, даже привычный путь до школы – казался чем-то далёким и нереальным.

Мама, видя моё состояние – бледность, отсутствующий взгляд, полную потерю аппетита, – даже не стала спрашивать. Она просто положила прохладную ладонь мне на лоб, внимательно посмотрела в глаза, в которых, наверное, читалась целая буря, и тихо сказала: «Не надо сегодня никуда идти». Мама позвонила в школу, сообщив, что я приболела. Никаких лишних вопросов.

Я не собиралась идти в обсерваторию. Это решение созрело где-то в глубине, холодное и твёрдое. Всё, что происходило, вышло за рамки. Даже если за всем этим стояло неуклюжее приглашение, способ, которым оно было доставлено, перечёркивал всё. Хватать за руку, следить, запугивать загадками, а потом просто заявить о своём намерении… Нет. Как бы ни било по самолюбию это странное внимание, как бы ни щекотало любопытство, чувство самосохранения и простого человеческого достоинства оказалось сильнее.

Я не общалась с друзьями. Телефон лежал в ящике стола на беззвучном режиме. Конечно видела, как экран периодически загорался: настойчивые вызовы Аманды, осторожные сообщения от Юмы, обеспокоенные длинные голосовые от Лизи. Я не могла ответить. Что им сказать? «Извините, ваш план по борьбе с чудовищем отменяется, потому что чудовище, кажется, не такое уж плохое, а я сижу дома и не знаю, что чувствую»? Это звучало бы как предательство – и по отношению к их готовности меня защитить, и по отношению к самой себе.

Вместо этого я провалилась в тишину. Спала урывками, просыпаясь от снов, где смешивались синеватый свет обсерватории и тёплая рука незнакомца из второго сна. Читала, но слова не цеплялись, пролетая сквозь сознание. Смотрела в окно, где сменился день, наступил вечер пятницы, потом рассвет субботы. Время текло медленно.

Наступила суббота. Вечер. Я сидела на подоконнике в темноте, обняв колени, и смотрела, как на небе одна за другой загораются звёзды. Где-то там была та самая «Ящерица». И старая обсерватория. И он, наверное, уже там. Ждёт. Смотрит на часы. Его безупречное лицо, наверное, оставалось таким же невозмутимым, но, может быть, в уголке глаза дрогнула бы тончайшая сетка разочарования? Или облегчения, что непредсказуемый фактор «Ева Кейн» наконец устранён из уравнения?

Мысль о том, что он стоит там один в пустой, холодной башне, почему-то вызывала не злорадство, а странную, щемящую грусть. Как будто я прервала какой-то важный, хоть и пугающий, эксперимент. Как будто мы оба что-то потеряли – он свой контроль и свою загадку, а я… возможность узнать, чем бы всё это кончилось.

Но я не сдвинулась с места. Осталась сидеть на подоконнике, маленькая и неяркая, как та самая Малая Медведица, которая в этот раз указала путь не вперёд, к звёздам, а назад – к себе. К безопасности четырёх стен, к тишине, к необходимости всё это как-то переварить.

Где-то далеко пробили часы, возвещая полночь. Свидание, которого не было, началось и закончилось в один и тот же миг. В пустой обсерватории и в моей переполненной тяжёлыми мыслями комнате. И в горле снова встал комок – на этот раз от чего-то, похожего на сожаление. Или на понимание, что какой бы путь я ни выбрала, он будет непростым.

Воскресное утро застало меня с тяжёлой, будто налитой свинцом, головой. Сны снова были беспокойными и тревожными: в них я брела по тёмному полю к обсерватории, но дверь в неё была заварена наглухо, а с неба вместо звёзд сыпались обрывки странных фраз и смех Аманды, полный обиды.

Я проснулась с чётким, неожиданным даже для самой себя, решением. Оно пришло не как озарение, а как простая, бытовая необходимость – вырваться из этого замкнутого круга мыслей и бездействия. И в голове всплыло то самое, почти забытое за неделей сумасшествия, – кафе «Под старым фонарём». Свидания вслепую.

Было жалко. Жалко потраченных Амандой усилий, её азарта, тех мест, на которые она нас записала и которые теперь, скорее всего, пропадут. Эта мысль ущипнула сильнее, чем страх. Мне вдруг дико захотелось сделать что-то нормальное. Что-то из той, старой жизни, где были простые, понятные страхи: боязнь показаться глупой, сказать что-то не то.

И я пошла. Сама. Не сказав никому.

Кафе оказалось маленьким и уютным, пахло кофе, корицей и старой древесиной. Внутри царил приглушённый свет, на столах горели свечи в стеклянных колпаках, а большинство посетителей действительно носили лёгкие, полупрозрачные маски – бархатные, перьевые, кружевные. Зрелище было одновременно волшебным и немного нелепым.

Моё сердце бешено колотилось, когда я подошла к стойке администратора – милой девушке в маске в форме крыльев бабочки.

– Здравствуйте, у меня, кажется, была запись… от имени Аманды Рош, – пролепетала я.

Девушка провела пальцем по списку на планшете, улыбнулась.

– А, да! На двоих. Но ваша подруга не пришла. Место свободно. Хотите попробовать? Правила просты: маска, номер столика, полчаса общения. Если понравится – можете снять маски и продолжить. Если нет – вежливо поблагодарить и уйти.

Я колебалась всего секунду. Потом кивнула. Мне выдали лёгкую маску из чёрного кружева с бархатными завязками и проводили к маленькому столику в дальнем углу, задрапированному тёмной тканью. За ним уже сидел кто-то. Мужской силуэт. В маске, изображавшей морду лиса – хитрую, с острыми ушками.

Я села, чувствуя, как под маской горят щёки. Руки вспотели. Это была та самая, чистая, неразбавленная тревога, к которой я почти успела привыкнуть. Но в ней не было леденящего ужаса. Только дикий стыд и желание сбежать.

– Привет, – раздался из-под маски-лиса голос. Низкий, немного скрипучий, как будто парень нервничал не меньше моего. – Я… Лис. Ну, по маске, ха-ха.

Он неуверенно рассмеялся. И от этого смешка что-то внутри меня дрогнуло. Он был таким же, как я. Неуверенным и глупым.

– Привет, – выдавила я. – Я… ну, просто я.

– Отличное имя, – сказал он, в голосе появилась тень настоящей, лёгкой иронии. – Просто Я. Мне нравится. Меньше шансов перепутать с кем-то другим.

И вот так, с этого дурацкого, неуклюжего начала, пошел наш разговор. Мы говорили о страхе быть неинтересным, о нелепости всей этой затеи с масками, о том, как сложно бывает просто начать беседу. Он оказался студентом из соседнего городка, приехавшим на выходные к родственникам. Увлекался старыми мотоциклами и плохо разбирался в современной музыке.

За эти полчаса я почти забыла об Адаме Клинке, об обсерватории, о звёздной карте, жгущей карман моего заброшенного в углу рюкзака.

Когда время истекло, администратор-бабочка мягко подошла к нашему столику. Лис посмотрел на меня своими нарисованными хитрыми глазками.

– Ну что… снимаем маски? Или оставляем всё как есть – красивой и странной историей на один вечер?

Я подумала всего секунду. Потом покачала головой.

– Оставим как есть. Спасибо. Это было… очень мило.

Он кивнул, не выглядев разочарованным.

– Согласен. Иногда тайна милее разгадки. Удачи тебе.

Следующий парень, который подсел к моему столику, принёс с собой новую волну неловкости. Его маска была простой – чёрный бархат, закрывавший верхнюю часть лица, с прорезями для глаз. Но что-то в его фигуре, в манере опускаться на стул – плавно, без суеты, – показалось мне смутно знакомым. Лёгкий холодок пробежал по спине, но я списала это на общую нервозность.

– Здравствуйте, – сказал он. Голос был ровным, спокойным, без тени той скрипучей неуверенности, что была у Лиса. – Надеюсь, я не помешал вашим размышлениям.

– Нет, всё в порядке, – ответила я, стараясь, чтобы мой голос не дрогнул.

Он заказал чай, не спрашивая меню, точно зная, что хочет. И начал разговор не с шуток или неловких признаний, а с вопроса:

– Вы много читаете?

Вопрос застал врасплох. Я кивнула, потом, вспомнив, что маска скрывает движения, добавила:

– Да. В основном… ну, разные романы.

– Любовные? – уточнил он, в ровном голосе послышался едва уловимый оттенок чего-то… не насмешки, скорее, научного интереса.

– В основном да, – призналась я, удивляясь сама себе. Почему-то с ним не хотелось притворяться. – В них есть своя… предсказуемая утешительность.

– Предсказуемость – это форма порядка, – заметил он. – А порядок, даже искусственный, успокаивает нервную систему. В отличие от хаоса неопределённости.

От его слов по мне снова пробежали мурашки. Слишком умно. Слишком… точно. Но разговор уже затягивал.

Мы заговорили о книгах, и он, к моему изумлению, знал не только классику, но и те самые забавные, не претендующие на глубину романы, которые я обожала. Он не восхищался ими, но анализировал их структуру, как инженер – механизм: «Здесь автор использует типичный приём для усиления эмоциональной связи, но делает это достаточно искусно, чтобы не вызвать отторжения».

Потом речь зашла о школьных предметах. Я, сама не ожидая, пожаловалась на химию и сложность запомнить все эти формулы. Он выслушал и сказал:

– Химия – это язык материи. Формулы – его алфавит. Бессмысленно учить буквы, не понимая, какие слова они могут складывать. Вам, вероятно, не объяснили, какую историю рассказывает каждая реакция.

И он начал объяснять. Даже лучше учителя. О том, как встреча двух веществ могла быть подобна случайному знакомству, приводящему к взрыву или к тихой, прочной связи. Его слова были странными, метафоричными, но они вдруг расставили всё по местам в моей голове. Хаос формул начал обретать смысл.

И вот что было самым странным: я чувствую небывалую лёгкость. Не было привычного комка в горле, дрожи в руках, желания сбежать. Его спокойная, размеренная речь, его умные, хоть и немного отстранённые вопросы, действовали на меня успокаивающе. С ним не нужно было пытаться быть остроумной или интересной. Слова текли сами, без привычного внутреннего цензора, который шептал: «Молчи, скажешь глупость».

Когда администратор снова дала знак, я с искренним сожалением осознала, что время вышло.

– Спасибо, – сказала я, и это прозвучало очень искренне. – Это было… необычайно интересно.

Он кивнул, его бархатная маска склонилась в том же чётком, вежливом жесте.

– Взаимно. Вы – хороший собеседник. Способны слушать и делать неочевидные выводы. Редкое качество.

Он поднялся, и снова эта плавность движений, эта легкость силуэта заставила моё сердце ёкнуть. Но прежде чем я успела что-то сообразить, он уже растворился в полутьме кафе, оставив после себя лишь лёгкий, чистый запах – не парфюма, а просто свежего воздуха и чего-то ещё, неуловимого.

Я сидела за столиком, держа остывшую чашку, и в голове у меня царила непривычная тишина. Тревога и смятение последних дней куда-то отступили. Их место заняло странное, ясное чувство. И осознание одного простого факта: за маской бархата мог скрываться кто угодно. Но той лёгкости, которую я только что ощутила, я не чувствовала никогда и ни с кем.

Когда объявили окончание вечера и гости начали расходиться, снимая маски и обмениваясь на прощание смущёнными улыбками, я почувствовала странную смесь облегчения и лёгкой грусти. Вечер выполнил свою миссию – отвлёк, напомнил о другом мире. Я уже накидывала своё пальто оверсайз, собираясь раствориться в ночи, как вдруг передо мной возник тот самый парень в бархатной маске.

Он стоял неподвижно, не суетясь, и в его позе не было ни навязчивости, ни неуверенности. Просто ждал, пока я его замечу.

– Простите, – сказал он тем же ровным, спокойным голосом, что и за столиком. – Я не хотел вас задерживать, но…

Я замерла, глядя на него сквозь остатки полумрака в прихожей кафе. Его маска теперь казалась ещё более таинственной. Он протянул руку. В длинных, тонких пальцах была аккуратно сложенная бумажная салфетка из кафе.

– Мне редко бывает так… комфортно в разговоре, – произнёс он, это было что-то похожее на искреннее признание. – Я был бы не против продолжить наше общение. На более… постоянной основе.

Он осторожно вложил салфетку мне в ладонь. Его пальцы на мгновение коснулись моей кожи – прикосновение было лёгким, быстрым и совершенно нейтральным, но от него по руке побежали мурашки.

– Здесь мой никнейм, – пояснил он. – Если захотите, конечно.

Не дожидаясь ответа, кивнул и вышел на улицу, растворившись в потоках прохожих так же быстро и бесшумно, как и появился.

Я стояла, сжимая в ладони бумажную салфетку. Она была слегка влажной от конденсата с его стакана. Сердце заколотилось с новой силой, но уже не от страха. От догадки, которая начала складываться в голове, такая невероятная, что я боялась в неё поверить.

Медленно, почти не дыша, я развернула салфетку.