Барышня хакер

Этот мир был расточителен. Он тратил тепло на обогрев огромных помещений с щелями в окнах. Тратил время на неторопливые беседы. Тратил силы на то, чтобы таскать дрова и чинить старые лодки. Он был полон неэффективностей, потерь, душевных метаний и простой, немудрёной радости. И он жил. Громко, запашисто, неопрятно. А её мир тихо и безупречно функционировал.

Кристи медленно обернулась. Её синий взгляд, холодный и всевидящий, как сканер, пронзил Лизу. В нём не было вопроса. Был вердикт. И кошачье, снисходительное презрение: «Мы, высшие существа, снизошли до соседства с вашим родом. Мы допускаем ваше обслуживание. Но даже нашему ангельскому терпению есть предел, когда мы видим такое непотребство. Ты дышишь, пьёшь, ешь. Но ты не живёшь. Это оскорбляет наши эстетические чувства. Исправь.»

Дверь (бесшумный гидравлический привод, срабатывающий на чип в её браслете) растворилась, впуская Григория Муромцева. Он вошёл не как отец. Он вошёл как проверяющая инстанция. Свежевыбритый до состояния идеальной гладкости (робот-брадобрей, программа «Максимальная уверенность»), в тёмно-сером комбинезоне из умной ткани, которая отслеживала осанку и мышечный тонус. От него не пахло. Совсем. Была лишь легкая, холодная аура чистоты, как от вскрытой упаковки стерильного хирургического инструмента.

– Доброе утро, Лиза, – произнёс он. Голос – ровный, монотонный, лишённый тембральных колебаний, идеальный для передачи информации без эмоциональных помех. – Согласовано. Летняя практика. База – кафедра кибербезопасности БФУ. Научный руководитель – профессор Воронцов. Тема: «Разработка протокола безопасного обмена данными для распределённых IoT-сетей в условиях низкой пропускной способности каналов на примере объектов природного наследия». Старт – первое июня. Отчётность – раз в неделю, структурированная, по форме №4 в корпоративном портале.

Он не спросил «Как самочувствие?». Не поинтересовался «Что снилось?». Он внёс коррективы в её жизненный алгоритм. В его цифровой вселенной «Семья» дочь была самым ценным и сложным активом. Любовь выражалась в постоянной оптимизации этого актива: максимальная защищённость (физическая, цифровая, ментальная), максимально релевантные знания, формирование сетки контактов с максимальным потенциалом полезности. Эмоциональный модуль был отключён за ненадобностью – он потреблял ресурсы и вносил ошибки в вычисления. Это не было бесчувственностью. Это было рациональным аскетизмом. Чувства, по его мнению, были архаичным интерфейсом, который человечество давно должно было заменить на что-то более эффективное.

– Хорошо, папа, – прошептала Лиза. Слово вышло тихим, сдавленным, как будто его выдавило из неё давление стерильного воздуха. Она смотрела не на него, а сквозь него, на своё бледное отражение в стекле, за которым бушевал другой мир.

Он кивнул, его взгляд – быстрый, аналитический – скользнул по кошкам, застывшим на подоконнике, как две изящные фарфоровые статуэтки зла. В его глазах мелькнуло знакомое раздражение системного архитектора перед непонятным legacy-кодом. Эти существа были аномалией. Их поведение не описывалось его моделями. Они спали по двадцать часов, а потом две минуты носились как угорелые, снося всё на пути. Неэффективно. Нелогично. Но… графики показывали, что в дни, когда Лиза проводила более часа в физическом контакте с ними, её нейроактивность показывала паттерны, ассоциируемые с «расслабленным сосредоточением». Польза пока перевешивала издержки. Они были допущены в систему на правах живых, пушистых дебаггеров.

Он развернулся и вышел. Дверь съехала на место, оставив после себя не пустоту, а насыщенное отсутствие. Воздух снова стал просто воздухом «Долины» – чистым, мёртвым, предсказуемым.

Агата спрыгнула беззвучно, как тень, отделившаяся от стены, и обвила её ноги, впиваясь когтями в дорогой ковёр – ровно настолько, чтобы оставить следы, но не порвать. Её мурлыканье было не звуком, а низкочастотной вибрацией, которая шла из самого центра земли и нарушала акустическую стерильность комнаты. Это был акт маленького, ежедневного терроризма. Бунт одной живой, тёплой, непокорной системы против мёртвого, идеального порядка.

Лиза вздохнула. Не так, как рекомендовало приложение для дыхательных практик (4-7-8). Она вдохнула резко, глубоко, пытаясь наполнить лёгкие не воздухом, а ощущением. Ощущением жизни. Но лёгкие наполнились лишь стерильной смесью азота и кислорода. Она прильнула к стеклу. Дым над «Береста-парком» почти рассеялся, но в её воображении, упрямом и неподконтрольном, он теперь висел постоянно. Призрачный шлейф, маяк.

Она вдруг с жуткой ясностью осознала: её жизнь – не золотая клетка. Золото – металл живой, тёплый, он имеет вес, ценность. Её жизнь была белым, беззвучным, бесконечным контейнером. Клинически чистым. Абсолютно безопасным. С предсказуемым результатом на выходе. И абсолютно, до панического ужаса, пустой. Любовь отца была самым прочным полимером в стенках этого контейнера. Он любил её, как любят уникальный, сложный, дорогой эксперимент. Он обеспечивал идеальные условия. И он никогда не задастся вопросом, хочет ли эксперимент быть экспериментом.

А там, за тонкой чёрной линией, бушевал, стонал и ликовал мир без контейнеров. Мир, где можно было поцарапаться, промокнуть, отравиться грибами, влюбиться в первого встречного, разбить сердце, испечь невкусный пирог, найти клад, потерять кошелёк, замерзнуть у костра и понять, что ты живой. По-настоящему. До мурашек. До слёз. До восторга.

Кристи издала короткий, шипящий звук, полный кошачьего презрения к человеческой нерешительности, и ткнула её холодным, влажным носом в ладонь. Их взгляды снова встретились. В бездонной синеве кошачьих глаз не было сочувствия. Там был пакт. И древнее, фелинное высокомерие, граничащее с мудростью: «Мы знаем, что ты слаба и глупа. Но ты наша. И эта стеклянная коробка нам надоела. Найди выход. Или мы найдём его для тебя. Не для твоего блага. Для нашего комфорта. Потому что смотреть на твои страдания скучно.»

Первый, самый тихий выстрел в их войне с миром Григория Муромцева прозвучал. Это был не выстрел. Это был вздох. Но от этого вздоха в идеально сбалансированной атмосфере комнаты дрогнула, заколебалась невидимая струна. Сценарий дня, загруженный отцом, продолжил исполнение. Но в его ядре теперь зияла фатальная брешь. Уязвимость, для которой нет патча. Её имя – не тоска. Её имя – вопрос. Вопрос, начавший шевелиться в самой глубине, подобно личинке, которую что-то разбудило: «А что, если?..»

И где-то в цифровых глубинах, среди рекламы и мемов, уже неслась по оптоволоконным жилам искра. Маленькая, ничтожная, случайная. Всего лишь палец, коснувшийся экрана. Лайк под видео, где парень в замасленной футболке, стоя по колено в грязи, с горящими глазами рассказывал о том, как здорово, когда дети видят, откуда берётся морковка. Но для души, высушенной в конвейере безупречности, закупоренной в вакууме предсказуемости, и этой микроскопической искры было достаточно. Чтобы началось тление. А там, глядишь, и пожар.

Часть 2:

Дни в «Muromets-Valley» обладали коварным свойством стирать память. Они были как чистые, пронумерованные листы в блокноте от Moleskine: безупречные, но пустые. Различия были статистическими погрешностями: сегодня в смузи добавили на 2 грамма больше чиа, завтра имитация рассвета запустилась на 30 секунд позже из-за локальной облачности над Виштынецом. Суть – чувство пребывания внутри гигантского, бесшумного, идеально отлаженного механизма – оставалась неизменной. Лиза начала думать, что её отец изобрёл не курорт. Он изобрёл персональную реальность с нулевым коэффициентом трения. Здесь ничего не цеплялось, не царапалось, не пахло. И от этой бесплотности начинала звенеть в ушах особая, тихая паника.

Её спасением стал цифровой побег. Но не в миры игр или соцсетей. Она сбегала в гиперреальность простой жизни. Её браузер хранил тайные вкладки: форум «Дикий Виштынец», где рыбаки хвастались уловом на самодельные снасти; сайт местной газеты «Красное знамя» с объявлениями о продаже дров и услугах экскаватора; паблик «Наш Нестеров» с бесконечными спорами о ямах на дорогах и фотографиями пирогов с картошкой. Это был её кислород. Она вдыхала аромат подлинности через эти кривые строчки, смазанные фото, эмоциональные капслоки. Здесь жизнь имела вес, вкус и последствия. Здесь можно было провалиться в яму, отравиться грибами, влюбиться в соседа и попасть в хронику происшествий. Здесь жили.

Настоящая весна, дикая и неукротимая, была за черным забором. Она была мокрой от талого снега, липкой от грязи, оглушительной от криков возвращающихся птиц. И именно в этом буйстве она нашла его.

Ролик был снят на телефон, который, судя по всему, только что вытащили из кармана мокрых рабочих штанов. Из динамика шипел ветер. Он стоял посреди поля, ещё не тронутого плугом, по колено в бурой, мокрой прошлогодней траве. На нём была пропитанная влагой армейская парка, на голове – помятая вязаная шапка с помпоном. В руках – не планшет с чертежом, а обычная, корявая ветка.

– …и тут, – его голос был сорванным, он то перекрывался ветром, то звучал громко и чётко, – мы не будем ставить пластиковую горку. Мы построим горку. Из земли. Из насыпного холма! И обложим её дёрном. Чтобы она каждую весну зеленела, а зимой на ней можно было кататься на ледянках! Чтобы она жила и менялась! Чтобы дети понимали – даже горка может быть живой! Ей тоже нужно внимание, чтобы трава на ней росла!

Он говорил, размахивая веткой, как дирижёрской палочкой, и с его шапки свалился комок мокрого снега прямо за шиворот. Он аж подпрыгнул от неожиданности, скривился, а потом рассмеялся – громко, открыто, заливисто. Этот смех был полной противоположностью тихому, одобрительному похлопыванию по плечу в мире её отца. Этот смех был над самим собой. Над нелепостью. Над жизнью, которая всё время подкидывает тебе мокрый снег за шиворот.

Лиза почувствовала, как что-то в её груди, привыкшее к ровному, синхронизированному с серверами ритму, сжалось в тугой, болезненный комок. Это была не зависть. Это была тоска по праву на нелепость. По праву пачкаться, мёрзнуть, смеяться над собой, быть глупым и увлечённым. Её мир не прощал нелепостей. Он их исключал на уровне архитектуры.

Под роликом висела скромная подпись: «Алексей Берестов. Эскизы «Живых аттракционов». Мечтаем вслух».

Принц. Не короны и скипетра, а лопаты и живой изгороди.

Её руки сами потянулись к клавиатуре. Она погрузилась в его цифровые джунгли. Это была не лента. Это был гербарий случайностей. Фотографии, где главным было не лицо, а процесс. Вот он, весь в снегу, пытается починить забор, а рядом с ним, положив огромную лохматую голову на сугроб, лежит пёс. Не ухоженная породистая собака, а метис невероятных размеров и окрасом «всё-в-клубничку»: рыжие подпалины на белом, одно ухо стоячее, другое висит тряпочкой. Пёс смотрел на Алексея с таким обожанием и пониманием, будто был не питомцем, а старшим товарищем по глупостям. Под фото: «Барс и его философские размышления о тщетности ремонта забора в метель». Барс. Кличка отсылала не к породе, а к чему-то дикому, снежному, свободному.

Лиза зависла на этой фотографии. Она разглядывала морду Барса. Умные, чуть грустные карие глаза, шрам на брови, язык, высунутый от усердия. Этот пёс был частью пейзажа, таким же естественным, как сосны или валуны на берегу озера. Он не служил. Он сопровождал. И в его преданности не было раболепия – было соучастие в безумии.

На других фото Барс тащил на себе верёвку, помогал «буксировать» сломанную тачку; спал, раскинувшись посолько садовой дорожки, вынуждая всех обходить; серьезно наблюдал, как Алексей копает яму, будто давая оценку глубине. Их связь была молчаливой, построенной на совместном молчаливом созидании и принятии друг друга со всеми недостатками – с кривым ухом у Барса и с непрактичными мечтами у Алексея.

Кристи, дремавшая на клавиатуре, фыркнула, учуяв виртуальный запах собаки. Агата, сидевшая на подоконнике, спиной к комнате, вдруг повернула голову. Её сапфировый взгляд скользнул по изображению Барса, затем перешёл на Лизу. В нём промелькнуло что-то вроде кошачьего презрения, смешанного с уважением. Собака. Существо шумное, бестолковое, пахнущее. Но… настоящее. Агата, кажется, признавала в Барсе достойного противника (или союзника?) в игре под названием «жизнь». Она мяукнула коротко и звонко, словно говоря: «Ну что? Твои люди уже дружат с волками? Интересно».

И тогда, под пристальным взглядом кошек, под впечатлением от этого пса-философа, её палец нажал. Лайк. Под той самой фотографией, где Алексей, красный от мороза и усилий, пытался надеть на Барса самодельную попону из старого одеяла, а пёс стоически терпел, глядя в камеру с выражением вселенской скорби. Жест был мгновенным, импульсивным, лишенным всякой стратегии. «Мне нравится ваша дружба. Мне нравится, что вы есть».

И – тишина.

Не просто отсутствие уведомления. Вакуум. Она смотрела на экран, пока края монитора не поплыли в глазах. Она обновила страницу. Раз. Пять. Десять. Она начала считать секунды, потом минуты. Её дыхание стало поверхностным, лёгкие отказывались наполняться этим стерильным воздухом. Она чувствовала себя призраком. Невидимым наблюдателем, который может смотреть, но не может взаимодействовать. Весь её статус, вся её выстроенная цифровая личность, все её «лайки», которые в её кругу считались валютой, здесь оказались фальшивыми деньгами. Его мир не принимал эту валюту. Его мир торговал в другом: в лопатах, в смехе, в верности собаки со шрамом.

Она откинулась в кресле. В ушах зазвенела та самая тишина «Долины», но теперь она была наполнена новым смыслом – звуком её собственной незначительности.

Вечером, выполняя ритуал «поддержания социальных связей», она позвонила Кате. Сказала с нарочитой легкостью: «Представляешь, тут есть один местный Леонардо да Винчи от лопаты. Я ему лайкнула фото с его бродячим псом – тишина в ответ. Я, кажется, стала невидимкой».

Катя, с бокалом вина в руке на фоне панорамы ночной Москвы, расхохоталась так, что у Лизы задребезжал динамик.

– Ой, всё, Лизка! Ты убила! «Леонардо да Винчи от лопаты»! – Она вытерла слезу. – Дорогая, он не местный. Он – местное бедствие. У него, я уверена, даже Instagram скачан, чтобы смотреть рецепты борща. Лайк? Да он, наверное, думает, это система прислала уведомление о вирусе! – Катя сделала глоток, её тон стал снисходительно-деловым. – Слушай сюда. У тебя же папа – Григорий Муромцев. Сними сторис на фоне хелоптера отца (если он, конечно, уже пригнал его на это болото). Или, ещё лучше, купи рекламу у какого-нибудь travel-блогера, чтобы он приехал и сделал хайповый обзор «Долины», а тебя ненароком в кадр попал. Пусть этот… землекоп увидит, с кем имеет дело! Или, я знаю! Нанять пиарщика, который создаст тебе образ «IT-принцессы, ищущей простоты» – вот тогда он точно клюнет! Всё продаётся, милая, даже образ простоты.

Лиза слушала, и её постепенно охватывало леденящее оцепенение. Катя не издевалась. Она искренне пыталась помочь инструментами их общего мира. Мира, где всё было транзакцией, проектом, пиар-ходом. Мира её отца, который превратил её жизнь в стартап. И совет Кати был логичен, точен и от этого – чудовищно пуст. Применить системный подход к тому, что системой не являлось. Купить то, что не продаётся. Сымитировать то, в чём он был подлинным.

– Спасибо, Кать, – тихо сказала Лиза. – Я подумаю.

Она положила трубку. Комната поглотила звук. Было так тихо, что она услышала, как Агата, сидя у её ног, вылизывает лапу. Мерный, грубоватый звук. Настоящий.

Она посмотрела на кошек. «Ну что, девочки? – прошептала она. – Ваша хозяйка – цифровой пустышкой оказалась. Её не видно». Агата прекратила вылизываться, подняла голову и уставилась на неё своим пронзительным взглядом. Потом медленно, с королевским достоинством, подошла и ткнула её лапой прямо в коленку. Нежно, но настойчиво. «Выбрось эту штуку. Она тебя не видит. Мы – видим». Кристи, наблюдавшая с подоконника, зевнула так широко, что были видны все её маленькие острые зубки, повернулась к Лизе спиной и начала тщательно вылизывать собственный хвост, демонстрируя полнейшее презрение к человеческой драме. Их реакция была честнее и мудрее любого совета Кати.

И в этой тишине, под взглядом кошек, всплыло воспоминание. Ей десять лет. Она, насмотревшись фильмов, хочет проколоть уши. Не просто проколоть – хлопнуть пистолетом в торговом центре, как все. Отец не запрещает. Он приглашает на дом врача-хирурга, ювелира и психолога. Проводится консилиум. Выбирается оптимальная точка прокола, чтобы не задеть акупунктурные точки. Подбираются гипоаллергенные титановые шпильки с микроскопическими бриллиантами от утверждённого поставщика. Процедура проходит в стерильной комнате «Долины». Её первый бунт, её порыв к обыкновенному, был упакован, обеззаражен, опционайзирован и превращён в ещё один пункт в её медицинской карте и в раздел «эстетическое развитие» в её личном деле. С тех пор она поняла: в её мире нельзя быть просто так. Можно только быть правильно.

Алексей со своим Барсом был полной противоположностью. Он был «просто так». Он мечтал, пачкался, дружил с дворнягой, и его никто не упаковывал в титановый кейс. Его игнор был первым в её жизни честным, несистемным ответом. Он не анализировал её профиль. Он его не увидел. И в этой невидимости таилась странная, головокружительная свобода. Она могла быть для него кем угодно. Или никем.

И тогда волна обиды и унижения схлынула. Осталось холодное, чистое дно. Азарт. Не охотника. Исследователя. Хакера, который нашел систему, написанную не на коде, а на языке дождя, земли и собачьей преданности. Систему, которая не имела интерфейса для таких, как она.

Вопрос «Почему он меня не заметил?» сменился вопросом «А как устроен его мир?». А потом: «Смогу ли я в него войти?». Не как Лиза Муромцева. А как никто. Как чистая переменная. Как тень, которая сможет наблюдать за этим миром не через стекло, а изнутри. Потрогать шершавую кору дерева, которую он посадил. Вдохнуть дым от его костра. Услышать, как он смеётся над мокрым снегом за шиворот, не через динамик, а вибрацией в воздухе. И, может быть… быть увиденной. Не цифровым призраком, а живым человеком.

Искра, высеченная из кремня её одиночества и уязвлённой гордости, упала в сухой трут её тоски по всему настоящему. И вспыхнула не пламенем обиды, а ровным, уверенным огнём намерения. Плана.

Весна за окном, с её грязью, ветром и дерзкой зеленью, перестала быть декорацией. Она стала сообщницей. Пришло время сбросить стерильный кокон. Прорасти сквозь асфальт предсказуемости. Совершить самое большое безумие в своей жизни – стать настоящей.

Она закрыла ноутбук. Темнота комнаты была теперь не угрожающей, а уютной, как плащ невидимости. Она смотрела на огоньки «Береста-парка». Они мигали неровно, будто передавая ей морзянку: «Иди. Попробуй».

Игра в наблюдение закончилась. Начиналась операция. Операция «Лина».

Часть 3

Пламя решения, заполыхавшее в груди, было опасным и прекрасным. Оно не просто согревало – очищало, выжигая остатки сомнений, но оставляя нетронутым холодный стальной стержень воли. Теперь предстояло не жечь, а строить. Из пепла старых страхов – мост. Первый кирпич в его основание – ложь. Но ложь особого рода. Не корыстная, не мелкая. Ложь как акт творения. Как написание новой операционной системы для собственной жизни.

Акт первый. Код: цифровой двойник.

Лиза откинулась в эргономичном кресле, пальцы уже порхали над клавиатурой в знакомом, почти медитативном танце. Теперь она взламывала не чужие системы, а матрицу реальности. Она создавала не аккаунт, а цифрового клон-призрака. Лину Петрову.

Она выкупила «мёртвую» SIM-карту, зарегистрированную на подставное лицо в другом регионе. Через цепочку прокси, с маскировкой MAC-адреса, создала почту. Потом – профили. Не броские. Камуфляжные. ВКонтакте – пара альбомов с нерезкими фото: групповая школьная (лицо Лизы аккуратно вписано на место другой девушки), снимок в лесу (спина, солнце в лучах). Инстаграм – три поста. Репост статьи про «экологичное воспитание», фото чашки чая на деревянном столе (скачано с фотостока и обработано фильтром «дешёвый телефон»), снимок рассады на подоконнике (тот же приём). Она не пыталась сделать Лину интересной. Она делала её фоновой. Невидимой для алгоритмов рекомендаций. Настоящей цифровой серой мышью. Это была её стихия – игра с восприятием на уровне метаданных. Она чувствовала почти физическое удовольствие, когда её «ифрит», запущенный на поиск утечек, выдавал чистый результат: цифровая тень «Лины Петровой» устойчива, непротиворечива, не вызывает вопросов. Первая маска была готова. Она прилегала идеально.

Акт второй. Сценарий: спектакль для главного зрителя.

Отец. Григорий Муромцев. Ему нельзя было просто солгать. Его нужно было убедить, сыграв на его главных струнах: логике, эффективности, превосходстве.

Она выждала момент его «цифрового спокойствия» – время вечернего анализа биржевых сводок, когда его разум был чистым процессором, лишённым эмоционального шума. Войдя в кабинет, она не села. Она осталась стоять, приняв позу докладчика – прямая спина, руки за спиной.

– Папа, требуется корректировка по проекту «Летняя практика».

Он медленно отвёл взгляд от бегущих строк, взгляд был пустым, как сенсорный экран в режиме ожидания.

– Говори.

– Получен новый брифинг от куратора. Ключевая гипотеза: уязвимости в системах IoT проявляются не под направленной атакой, а под давлением системного хаоса. Нужна не лаборатория. Нужно поле. Не тестирование, а стресс-инфильтрация. Погружение оператора на низовую позицию в среду с максимальным коэффициентом аналогового шума, нулевой цифровой дисциплиной и тотальным человеческим фактором.

Она делала паузы, вбрасывая термины, которые он любил: «стресс-инфильтрация», «коэффициент шума». Его глаза сузились. Он перестал видеть дочь. Он видел модель ситуации.

– Цель? – отрубил он.

– Сбор эмпирических данных о точках отказа цифровых решений на стыке с «мокрой» реальностью. Составление карты сопротивления среды. Оценка глубины проникновения цифровых паттернов в аналоговое сознание персонала. Фактически – разведка боем.

– Полигон? – его вопрос был предсказуем, как вывод алгоритма.

– Оптимален «Береста-парк». Максимальный контрастный фон. Естественная враждебная среда для наших технологий. Если наши решения выживут там – они выживут где угодно.

Он откинулся в кресле, сложив пальцы домиком. В комнате повисла тишина, нарушаемая лишь тихим гулом мощного системного блока. Он взвешивал. Риск: репутационный (дочь Муромцева моет полы у Берестова – сплетни, потеря лица). Потенциал: бесценные рыночные данные, добытые легально; уникальный кейс для портфолио дочери; демонстрация силы (мы можем внедриться куда угодно). Его логика, холодная и беспристрастная, отбросила эмоциональный риск как нерелевантный. Выгода перевешивала.

– Интересная тактика, – произнёс он наконец, и в его голосе прозвучала тень… одобрения? Нет, профессиональной оценки. – Агрессивное тестирование границ системы. Одобряю. Веди журнал наблюдений. И, Лиза, – он посмотрел на неё прямо, и в его взгляде на миг вспыхнуло нечто, похожее на азарт полководца, отправляющего лучшего шпиона за линию фронта, – помни о миссии. Ты – наш сенсор в теле врага. Будь невидима. Собирай данные. И возвращайся с победой.

Он повернулся к мониторам. Диалог окончен. Перевёртыш свершился. Чтобы вырваться из-под его тотального контроля, она получила его благословение. Чтобы обрести свободу, она надела на себя ошейник самой изощрённой миссии. Ирония была столь грандиозной, что её чуть не вырвало от нервной дрожи, когда она вышла из кабинета. Она солгала гению контроля, использовав его же язык. И он, этот гений, этого не заметил. Потому что ложь была прекраснее, логичнее, амбициознее правды.

Акт третий. Плоть: обряд перерождения.

Следующий этап требовал не цифр, а физического мужества. Нужно было сменить кожу. Секонд-хенд в Нестерове оказался не магазином, а порталом в иное измерение. Дверь с колокольчиком захлопнулась за ней, отрезав от стерильного мира. И на неё обрушилось.

Запах. Он был не одним ароматом. Это был многослойный, густой бульон из прожитых жизней: пыль с ковровых дорожек семидесятых, едкая нота нафталина, сладковатый шлейф дешёвых духов, въевшийся пот, запах стиранного белья и молока, старой бумаги и человеческой усталости. Лиза задохнулась. Её рецепторы, привыкшие к озону и нейтральным ароматизаторам, взбунтовались. Она стояла, прислонившись к прилавку, и ждала, когда волна тошноты отступит.

Потом её взгляд упал на хаос. Стеллажи, заваленные грудой тряпья. Вешалки, на которых розовый капроновый халат соседствовал с кителем советского милиционера. Горы обуви, сваленной в корзины, как отрубленные головы. Это был анти-музей. Музей всего, от чего бежал мир её отца. Мир бедности, старения, дурного вкуса, но – жизни.

И тогда включился не хакер. Включился археолог. Она пошла вдоль рядов, и её пальцы, тонкие и бледные, задевали ткани. Колючая шерсть армейского свитера («кто-то мёрз в этой вещи в карауле»). Прохладный, скользкий шёлк платья с выцветшим цветком («его надевали на танцы, под «Рио-Риту»). Мягкая, истёртая до дыр фланелевая рубашка («в ней носили на руках ребёнка, качали у печки»). Каждая вещь была криком. Немым рассказом о любви, потере, работе, надежде. Она не выбирала одежду. Она выслушивала исповеди.