Барышня хакер

Часть 2

Дни в «Muromets-Valley» обладали коварным, почти зловещим свойством стирать память, размывать границы между «сегодня» и «вчера». Они были как чистые, пронумерованные листы в дизайнерском блокноте от Moleskine: безупречные, дорогие, но на редкость пустые и взаимозаменяемые. Различия были статистическими погрешностями, шумом в данных: сегодня в утренний смузи добавили на 2.5 грамма больше семян чиа, завтра имитация рассвета запустилась на 37 секунд позже из-за локальной облачности над Виштынецом, зафиксированной спутником. Суть же – глубинное, экзистенциальное чувство пребывания внутри гигантского, бесшумного, идеально отлаженного механизма, где ты сам являешься шестерёнкой, – оставалась неизменной, давящей. Лиза начала подозревать, что её отец изобрёл не просто курорт. Он изобрёл персональную, кастомизированную реальность с нулевым коэффициентом трения. Здесь ничего не цеплялось за кожу, не царапало сознание, не имело своего навязчивого, характерного запаха. И от этой бесплотности, от этой тактильной и эмоциональной гладкости, начинала звенеть в ушах особая, тихая, но настойчивая паника – как высокочастотный писк в абсолютной тишине.

Её цифровым спасением, единственным окном в мир с трением, стал побег в гиперреальность простой жизни. Но не в миры игр или гламурных соцсетей. Она сбегала в сырую, пахнущую, текстурированную вселенную обыденности. Её браузер хранил тайные, не синхронизированные с облаком вкладки: форум «Дикий Виштынец», где рыбаки хвастались уловом на самодельные снасти и спорили о лучшей наживке, перемежая речь матерными поэмами; сайт местной газеты «Красное знамя» с объявлениями о продаже дров «с доставкой, колоть – дороже» и услугами экскаватора «коплю всё, кроме могил»; паблик «Наш Нестеров» с бесконечными, яростными спорами о ямах на дорогах, равных по глубине ущельям, и тёплыми, немного размытыми фотографиями пирогов с картошкой и грибами. Это был её кислород, её наркотик. Она вдыхала концентрированный аромат подлинности через эти кривые, с ошибками строчки, смазанные фото, эмоциональные капслоки и сердечки. Здесь жизнь имела вес (в килограммах картошки и кубах дров), вкус (описываемый словами «ах, тает во рту!») и последствия (пробитое колесо, ссора с соседом, удачная рыбалка). Здесь можно было провалиться в яму, отравиться собственноручно собранными грибами, влюбиться в женатого соседа и попасть в хронику происствий. Здесь не функционировали. Здесь жили.

Настоящая, дикая, неукротимая весна бушевала за чёрным, ажурным забором. Она была мокрой от талого, грязного снега, липкой от пробивающейся на свет грязи, оглушительной от истеричных криков возвращающихся грачей и запаха влажной, оттаявшей земли – первого, самого сильного наркотика года. И именно в этом буйстве, в этом хаосе обновления, она нашла его. Словно алгоритм рекомендаций самой Вселенной выдал ей нужный результат.

Ролик был снят на телефон, который, судя по всему, только что вытащили из кармана мокрых, глинистых рабочих штанов. Из динамика её наушников шипел и выл ветер, настоящий, не стилизованный. Он стоял посреди поля, ещё не тронутого плугом, по колено в бурой, мокрой прошлогодней траве, похожей на потрёпанный временем ковёр. На нём была пропитанная влагой и потом армейская парка неопределённого цвета, на голове – помятая, ручной вязки шапка с безнадёжно обвисшим помпоном. В руках – не планшет с чертежом, а обычная, корявая, обломанная ветка, которую он использовал как указку.

– …и вот тут, – его голос был сорванным ветром, то перекрывался порывом, то звучал громко, чётко и страстно прямо в микрофон, – мы не будем ставить пластиковую, готовую горку из каталога. Фигня! Мы построим горку. Из земли! Из насыпного холма! И обложим её дёрном! Чтобы она каждую весну зеленела по-новому, а зимой на ней можно было кататься на ледянках, как наши деды! Чтобы она жила и менялась вместе с детьми! Чтобы даже самый маленький карапуз понимал – вот, смотри, даже горка может быть живой! Ей тоже нужно внимание, полив, чтобы трава на ней росла густая-густая!

Он говорил, размахивая веткой, как дирижёрской палочкой перед невидимым оркестром земли и неба. И в самый пафосный момент, с его шапки, подчиняясь только законам физики, свалился комок мокрого, талого снега прямо за шиворот, под куртку. Он аж подпрыгнул от неожиданности, скривился в гримасе, а потом рассмеялся – громко, открыто, заливисто, от всей своей широкой груди. Этот смех был полной, абсолютной противоположностью тихому, одобрительному, размеренному похлопыванию по плечу в мире её отца. Этот смех был над самим собой. Над нелепостью положения. Над жизнью, которая всё время, в самые ответственные моменты, подкидывает тебе мокрый снег за шиворот и не позволяет быть монументально серьёзным.

Лиза почувствовала, как что-то в её груди, привыкшее к ровному, синхронизированному с серверами «Долины» ритму, сжалось в тугой, болезненный, но живой комок. Это была не зависть. Это была тоска по праву на нелепость. По праву пачкаться, мёрзнуть, выглядеть глупо, смеяться над собой, быть неэффективным, увлечённым и немного смешным. Её мир не прощал нелепостей. Он их исключал на уровне архитектуры, дизайна, расписания. Здесь же нелепость была частью ландшафта, частью обаяния.

Под роликом висела скромная, неброская подпись, как будто стесняясь: «Алексей Берестов. Эскизы «Живых аттракционов». Мечтаем вслух».

Принц. Не короны и скипетра, а лопаты, живой изгороди и мокрого снега за шиворотом. Принц, чьё королевство пахло навозом и яблоневой пастилой.

Её руки, почти без её ведома, сами потянулись к клавиатуре. Она погрузилась в его цифровые следы, как археолог в раскоп. Это была не лента в соцсети. Это был гербарий случайностей, собранный не для показухи. Фотографии, где главным героем был не его задумчивый профиль, а процесс. Вот он, весь в снегу и смехе, пытается починить покосившийся забор, а рядом с ним, положив огромную лохматую голову на сугроб и смотря в кадр умными, понимающими глазами, лежит пёс. Не ухоженная, выставочная породистая собака, а метис невероятных, почти былинных размеров и окрасом «всё-в-клубничку»: рыжие, веснушчатые подпалины на белом фоне, одно ухо стоячее, настороженное, другое – висит тряпочкой, будто прислушиваясь к чему-то внутреннему. Пёс смотрел на Алексея с таким безграничным обожанием и пониманием сути происходящего, будто был не питомцем, а старшим, более опытным товарищем по всем этим прекрасным и бестолковым глупостям. Под фото: «Барс и его философские размышления о тщетности ремонта забора в метель. Пришёл к выводу, что надо просто переждать. Мудр». Барс. Кличка отсылала не к породе (барс? в Калининградской области?), а к чему-то дикому, снежному, свободному, сильному. Идеальное имя.

Лиза зависла на этой фотографии. Она разглядывала не Алексея, а морду Барса. Умные, чуть грустные, карие глаза, шрам на брови, словно от старой драки, язык, высунутый от усердия или духоты. Этот пёс был частью пейзажа, таким же естественным и неотъемлемым, как коряги на берегу озера или валуны, принесённые ледником. Он не служил. Он сопровождал. И в его преданности не было и тени раболепия – было молчаливое, полное достоинства соучастие в безумии своего человека.

На других фото Барс тащил на себе, как санитарную упряжку, толстую верёвку, «помогая» буксировать сломанную садовую тачку; спал, раскинувшись посреди главной садовой дорожки, вынуждая всех обходить его с почтительным почтением; серьёзно, склонив голову набок, наблюдал, как Алексей копает яму под столб, будто мысленно давая оценку глубине и ровности. Их связь была немой, построенной на совместном, молчаливом созидании и абсолютном принятии друг друга со всеми недостатками – с кривым ухом у Барса и с непрактичными, утопическими мечтами у Алексея.

Кристи, дремавшая на тёплой клавиатуре, фыркнула во сне, учуяв, кажется, даже сквозь цифровую пелену виртуальный, но от этого не менее реальный для неё запах собаки. Агата, сидевшая на подоконнике спиной к комнате, демонстративно созерцая внешний мир, вдруг резко повернула голову. Её сапфировый, пронзительный взгляд скользнул по изображению Барса на экране, затем медленно, оценивающе перешёл на Лизу. В её глазах промелькнуло что-то сложное, вроде кошачьего презрения к этому шумному, слюнявому племени, смешанного с искрой уважения к силе и самостоятельности. Собака. Существо шумное, бестолковое, вечно пахнущее чем-то. Но… настоящее. Не продукт селекции, а результат стихийного союза воль и обстоятельств. Агата, кажется, признавала в Барсе достойного противника (или, страшно подумать, союзника?) в великой игре под названием «жизнь». Она мяукнула коротко, звонко и очень чётко, словно ставя точку в дискуссии: «Ну что? Твои двуногие уже дружат с волками? Деградация вида налицо. Но… интересно».

И тогда, под двойным, неотрывным взглядом своих пушистых инквизиторов, под впечатлением от этого пса-философа, её палец, почти против её воли, дрогнул и нажал. Лайк. Под той самой фотографией, где Алексей, красный от мороза и усилий, пытался надеть на стоически терпящего Барса самодельную, смешную попону из старого бабушкиного одеяла в цветочек, а пёс смотрел в камеру с выражением вселенской скорби и стоического терпения, будто говоря: «Ладно, хозяин. Ради тебя. Но в истории это будет считаться твоим позором, а не моим». Жест был мгновенным, импульсивным, лишённым всякой стратегии, расчёта, рефлексии. Чистый импульс: «Мне нравится ваша дружба. Мне нравится, что вы есть. Что вы настоящие».

И – тишина.

Не просто отсутствие уведомления о взаимности. Цифровой вакуум. Она смотрела на экран, пока края монитора не поплыли в её глазах, не начали расплываться в цветные круги от напряжения. Она обновила страницу. Раз. Пять. Десять. Она начала считать секунды, потом минуты, потом потеряла счёт. Её дыхание стало поверхностным, прерывистым, лёгкие отказывались наполняться этим стерильным, бесплодным воздухом. Она чувствовала себя призраком. Невидимым, бесплотным наблюдателем, который может смотреть, жаждать, но не может взаимодействовать, оставить след. Весь её статус, вся её выстроенная, отполированная цифровая личность, все её «лайки», которые в её кругу считались социальной валютой, мерой влияния, здесь, в этом мире, оказались фальшивыми деньгами. Его мир не принимал эту валюту. Его мир торговал в другой: в лопатах, в мозолях, в искреннем смехе, в безоглядной верности собаки со шрамом. Её жест затерялся в цифровой пустоте, как крик в безвоздушном пространстве.

Она откинулась в своём эргономичном кресле, которое тут же подстроилось под её позу с мягким шипением. В ушах зазвенела та самая, знакомая до тошноты тишина «Долины», но теперь она была наполнена новым, горьким смыслом – звуком её собственной незначительности в том, единственном мире, который вдруг начал иметь значение.

Вечером, выполняя еженедельный ритуал «поддержания социальных связей» из списка отцовских рекомендаций, она позвонила Кате, своей подруге из московской «золотой молодёжи». Сказала с нарочитой, лёгкой, светской небрежностью, в которой тонула дрожь: «Представляешь, тут есть один местный Леонардо да Винчи… от лопаты и дёрна. Я ему лайкнула фото с его бродячим псом-философом – тишина в ответ, ноль реакции. Я, кажется, стала цифровым невидимкой. Призраком в сети».

Катя, с бокалом прохладного совиньона в руке на фоне панорамы ночной, сверкающей как микросхема Москвы, расхохоталась так искренне и громко, что у Лизы задребезжал динамик.

– Ой, всё, Лизка! Ты меня просто убила! «Леонардо да Винчи от лопаты»! – Она вытерла набежавшую слезу восторга, не пролив при этом вина. – Дорогая, он не «местный». Он – местное бедствие, стихийное явление! У него, я уверена на все сто, даже Instagram скачан только для того, чтобы смотреть рецепты борща у бабулек или как прививать яблони! Лайк? Да он, наверное, увидел уведомление, подумал, что это система прислала предупреждение о вирусе, и сразу удалил! – Катя сделала элегантный глоток, её тон сменился с весёлого на снисходительно-деловой, стратегический. – Слушай сюда, надо действовать. У тебя же папа – Григорий Муромцев. Бренд! Сними сторис, но не просто так. На фоне хелоптера отца (если он, конечно, уже пригнал эту штуку на твоё болото). Или, ещё лучше, кинь папе намёк, купи рекламу у какого-нибудь топового travel-блогера, чтобы тот приехал и сделал хайповый обзор «Долины», а тебя ненароком, случайно в кадр попал, как таинственную наследницу. Пусть этот… землекоп-мечтатель увидит, с кем имеет дело! А, знаю! Нанять пиарщика, который создаст тебе цельный образ «IT-принцессы, ищущей простоты и аутентичности» – вот тогда он точно клюнет! Поверь, милая, в наше время всё продаётся. Даже образ этой самой «простой, настоящей» жизни. Это просто вопрос упаковки и бюджета.

Лиза слушала этот поток блестящей, безупречной, московской логики, и её постепенно охватывало леденящее, парализующее оцепенение. Катя не издевалась. Она искренне, от всей души пыталась помочь инструментами их общего мира. Мира, где всё было транзакцией, проектом, пиар-ходом, инвестицией. Мира её отца, который с математической точностью превратил её жизнь в стартап под названием «Лиза Муромцева». И совет Кати был безупречно логичен, точен, рационален и от этого – чудовищно, до тошноты пуст. Применить системный, стратегический подход к тому, что самой своей сутью системой не являлось. Купить то, что не продаётся. Сымитировать то, в чём он был подлинным, как тот самый мокрый снег за шиворот. Это было кощунство.

– Спасибо, Кать, – тихо, почти беззвучно сказала Лиза, чувствуя, как комок подкатывает к горлу. – Я подумаю.

Она положила трубку, и комната мгновенно, как ненасытный зверь, поглотила последний звук. Стало так тихо, что она услышала, как Агата, сидя у её ног, вылизывает лапу. Мерный, грубоватый, слегка шуршащий звук. Настоящий.

Она посмотрела на кошек, своих единственных судей и союзников. «Ну что, девочки? – прошептала она в тишину. – Ваша хозяйка – цифровой пустышкой оказалась. Её не видно в том мире, где видят только настоящее». Агата прекратила вылизываться, подняла голову и уставилась на неё своим пронзительным, всепонимающим взглядом. Потом медленно, с королевским, неспешным достоинством, подошла и ткнула её мягкой, но несгибаемой лапой прямо в коленку. Нежно, но с железной настойчивостью. «Выбрось эту штуку. Она тебя не видит, потому что смотрит не тем, чем нужно. Мы – видим. И видим, что ты здесь, и тебе плохо. Хватит смотреть в экран. Начни смотреть в окно. По-настоящему». Кристи, наблюдавшая за этой сценой с высоты подоконника, зевнула так медленно и широко, что были видны все её маленькие, острые, как иглы дикобраза, зубки, затем повернулась к Лизе спиной и начала тщательно, с преувеличенным вниманием вылизывать собственный шикарный хвост, демонстрируя полнейшее, абсолютное презрение к этой человеческой, слишком человеческой драме невидимости. Их реакция была в тысячу раз честнее и мудрее любого, самого изощрённого совета Кати.

И в этой тишине, под безмолвным, но красноречивым взглядом кошек, из глубины памяти всплыло воспоминание. Острое, как осколок. Ей десять лет. Она, насмотревшись старых фильмов и наслушавшись подруг из элитной школы, хочет проколоть уши. Не просто проколоть – хлопнуть пистолетом в самом обычном торговом центре, как все нормальные девочки, почувствовать этот щелчок, эту маленькую, личную боль, эту каплю крови как обряд инициации. Отец не запрещает. Он никогда не запрещает. Он оптимизирует. Он приглашает на дом целый консилиум: врача-хирурга с безупречным портфолио, ювелира с лупами и каталогами гипоаллергенных сплавов, и даже психолога, чтобы проанализировать мотивацию и минимизировать травматический опыт. Проводится многочасовая встреча. Выбирается оптимальная точка прокола, чтобы не задеть акупунктурные точки и важные капилляры. Подбираются титановые шпильки с микроскопическими, но чистейшими бриллиантами от утверждённого семейным офисом поставщика. Процедура проходит в стерильной, белой комнате «Долины», больше похожей на операционную. Её первый, робкий, детский бунт, её порыв к обыкновенному, к общему, к своему, был упакован, обеззаражен, опционайзирован и превращён в ещё один пункт в её многотомной медицинской карте и в раздел «эстетическое и социальное развитие» в её личном деле-досье. С тех пор она поняла железное правило: в её мире нельзя быть просто так. Нельзя хотеть просто так. Можно только хотеть правильно, а затем получать это в самой безопасной, самой эффективной и самой безличной форме.

Алексей со своим Барсом, со своим мокрым снегом и мечтами о живой горке, был полной, абсолютной противоположностью этой вселенной. Он был «просто так». Он мечтал «просто так», пачкался «просто так», дружил с дворнягой «просто так», и его никто не упаковывал в титановый, стерильный кейс. Его игнор, его молчание в ответ на лайк, был первым в её жизни по-настоящему честным, несистемным, неалгоритмизированным ответом. Он не анализировал её профиль на предмет полезных связей. Он его не увидел. И в этой невидимости, в этом цифровом небытии, таилась странная, головокружительная, пугающая свобода. Она могла быть для него кем угодно. Или никем. А быть «никем» после жизни в роли «Лизы Муромцевой» было самой сладкой, самой запретной из возможных фантазий.

И тогда волна обиды, уязвлённого самолюбия и унижения схлынула, как вода после отлива. Осталось холодное, чистое, твёрдое дно. Азарт. Не охотника, выслеживающего добычу. Азарт исследователя, картографа, хакера, который наконец-то нашёл интересную, живую систему, написанную не на сухом коде Python или Java, а на древнем, сложном языке дождя, земли, собачьей преданности и человеческой, чуть наивной мечты. Систему, которая не имела интерфейса для таких, как она. Систему, которую нужно было изучать не через API, а через погружение.

Вопрос «Почему он меня не заметил?» сменился более глубоким, более важным вопросом: «А как устроен его мир? Из чего он сделан? Какие у него уязвимости и защитные механизмы?». А потом, логично вытекающим: «Смогу ли я в него войти?». Не как Лиза Муромцева, наследница стеклянного царства. А как никто. Как чистая, незанятая переменная X. Как тень, которая сможет наблюдать за этим миром не через безупречное, но непреодолимое стекло, а изнутри, с расстояния вытянутой руки. Потрогать шершавую кору той самой яблони, которую он посадил прошлой весной. Вдохнуть едкий, щекочущий нос дым от его костра, на котором он, наверное, жарит картошку. Услышать, как он смеётся над очередной неудачей, не через хриплый динамик ноутбука, а настоящей, грудной вибрацией в жирном, влажном воздухе. И, может быть… быть увиденной. Не цифровым призраком, который ставит лайки, а живым, настоящим человеком. Пусть даже в чужой, украденной маске.

Искра, высеченная из кремня её одиночества и уязвлённой гордости, упала в сухой, готовый трут её тоски по всему настоящему – по боли, по грязи, по смеху, по запаху. И вспыхнула не мимолётным пламенем обиды, а ровным, уверенным, устойчивым огнём намерения. Плана.

Весна за окном, с её наглой грязью, дерзким ветром и ядовитой, пробивающей асфальт зеленью, перестала быть просто декорацией, красивой картинкой. Она стала сообщницей, соучастницей заговора. Пришло время сбросить стерильный, тесный кокон предопределённости. Прорасти сквозь асфальт безупречности. Совершить самое большое, самое рискованное и самое желанное безумие в своей жизни – перестать быть проектом и стать настоящей.

Она закрыла ноутбук с тихим, но решительным щелчком. Темнота комнаты, обычно угрожающая своей пустотой, была теперь уютной, обволакивающей, как плащ-невидимка, как мантия тайного агента. Она подошла к окну. Огоньки «Береста-парка» мигали вдалеке неровно, хаотично, будто передавая ей на примитивном, но понятном языке светлячков короткую, ясную морзянку: «Иди. Попробуй. Что тебе терять, кроме цепей?»

Игра в пассивное наблюдение, в тоску из-за стекла, закончилась. Начиналась операция. Операция по проникновению в реальный мир. Операция под кодовым названием «Лина».

Часть 3

Пламя решения, заполыхавшее в её груди, было опасным и прекрасным, как северное сияние над озером – холодным, но ослепительным. Оно не просто согревало – оно очищало, выжигая до тла остатки детских сомнений и парализующего страха, но при этом оставляя нетронутым холодный, стальной стержень воли, который она и сама в себе не подозревала. Теперь предстояло не жечь, а строить. Из пепла старых страхов и пепла сожжённых мостов – возвести новый. Первый кирпич в его основание – ложь. Но ложь особого рода. Не корыстная, не мелкая, не для личной выгоды. Ложь как акт творения, как алхимическое преобразование одной субстанции в другую. Как написание с нуля новой, более сложной и свободной операционной системы для собственной жизни, с обходом всех родительских блокировок.

Акт первый. Код: цифровой двойник, или создание призрака.

Лиза откинулась в своём эргономичном кресле, которое теперь казалось не троном, а креслом пилота перед сложным полётом. Пальцы её, длинные и тонкие, уже порхали над клавиатурой в знакомом, почти медитативном танце слепой печати. Но теперь она взламывала не чужие, защищённые корпоративные системы. Она взламывала матрицу собственной реальности, переписывала свои метаданные в базе данных мира. Она создавала не просто аккаунт в соцсети. Она создавала цифрового клон-призрака. Лину Петрову.

Работа шла с холодной, хирургической точностью. Она выкупила через цепочку полуанонимных посредников «мёртвую» SIM-карту, зарегистрированную три года назад на подставное лицо в Тульской области. Через цепочку прыгающих прокси-серверов, с маскировкой MAC-адреса и эмуляцией браузера старого телефона, она создала почту на бесплатном сервисе. Потом – профили. Не броские, не яркие. Камуфляжные. ВКонтакте – пара альбомов с нерезкими, будничными фото: групповая школьная (лицо Лизы было аккуратно, с помощью графического редактора, вписано на место другой, похожей девушки), снимок в лесу (спина к камере, солнце в лучах, типичная «фотография друга»). Инстаграм – три поста за два года. Репост старой статьи про «экологичное воспитание детей», фото чашки чая на деревянном, поцарапанном столе (скачано с фотостока и обработано фильтром «дешёвый телефон 2018»), снимок рассады помидоров на запотевшем подоконнике хрущёвки (тот же приём). Она не пыталась сделать Лину интересной, харизматичной. Она делала её фоновой, максимально неинтересной для алгоритмов рекомендаций и человеческого внимания. Настоящей цифровой серой мышью, чьё присутствие в сети было минимальным и нефальшифицируемым. Это была её стихия – игра с восприятием, манипуляция на уровне метаданных, IP-адресов и цифровых отпечатков. Она чувствовала почти физическое, щекочущее удовольствие, когда её собственноручно написанный «ифрит» – скрипт для поиска цифровых нестыковок – пробежал по всем созданным следам и выдал зелёный, сияющий результат: цифровая тень «Лины Петровой» устойчива, непротиворечива, не вызывает вопросов при поверхностной и даже при глубокой проверке. Первая, самая важная маска была готова. Она прилегала к её лицу идеально, как вторая кожа.

Акт второй. Сценарий: спектакль для единственного, но самого важного зрителя.

Отец. Григорий Муромцев. Ему нельзя было просто солгать в лоб. Его радар лжи был откалиброван на обнаружение малейших эмоциональных колебаний, нестыковок в логике. Его нужно было убедить, переиграть, сыграв на его главных, любимых струнах: железной логике, тотальной эффективности, безусловном превосходстве его системы мышления.

Она выждала момент его «цифрового спокойствия» – время вечернего анализа биржевых сводок и отчётов, когда его разум был чистым, высокопроизводительным процессором, лишённым эмоционального шума, настроенным только на приём и анализ фактов. Войдя в кабинет, она не села в кресло для посетителей. Она осталась стоять, приняв позу докладчика – прямая, как струна, спина, руки, сцепленные за спиной, подбородок чуть приподнят. Поза уверенности, поза того, кто принёс выгодное предложение.

– Папа. Требуется стратегическая корректировка по проекту «Летняя практика». Появились новые вводные.

Он медленно, не отрываясь сразу, отвёл взгляд от бегущих строк котировок. Его взгляд был пустым, как сенсорный экран в режиме ожидания, готовый отобразить любые данные.

– Говори.

– Получен новый, закрытый брифинг от куратора из БФУ, – начала она, её голос звучал ровно, технично, без эмоциональных модуляций, почти пародируя его собственную манеру. – Ключевая гипотеза их последнего исследования: уязвимости в системах IoT проявляются и эксплуатируются не столько под направленной, таргетированной атакой, сколько под давлением системного, низкоуровневого хаоса. Непредсказуемость человеческого фактора, физический износ в агрессивной среде, накопление мелких ошибок. Для проверки нужна не лабораторная среда. Нужно поле. Не тестирование в контролируемых условиях, а стресс-инфильтрация. Погружение оператора на низовую, неприметную позицию в среду с максимальным коэффициентом аналогового шума, нулевой цифровой дисциплиной и тотальным, неконтролируемым человеческим фактором.