Естественный отбор

Три раза в неделю, маленький Дима садился на девяносто седьмой автобус и, опуская в кассу пятачок, ехал примерно полчаса. Удивительно, но в то время, никому и в голову не приходило волноваться о том, как десятилетний мальчик съездит на занятия и вернётся домой. Тем более, что накануне соревнований с другими командами, я нередко возвращался домой позже десяти часов вечера. Именно здесь я стал серьёзно заниматься техникой, а в двенадцать лет уже вовсю умел работать на токарном и фрезерном станках. Помнится, когда папа первый раз подвёл меня к этому дому, он показался мне огромным, особенно по сравнению со школой. Поэтому название «Дворец пионеров», звучало очень к месту.

Я слегка отпускаю педаль газа, позволяя машине притормаживая двигателем, немного сбросить скорость и стараюсь рассмотреть, что сталось с этим зданием. Одному Богу известно, что там сейчас делается. Во всяком случае, о бесплатных кружках и многочисленных спортивных секциях, в которые с удовольствием ходила окрестная ребятня со всего района, теперь можно точно забыть. Когда во главу угла ставятся одни лишь деньги, как правило, всё остальное отходит на второй план.

Казалось, что само здание сжалось, несколько уменьшившись в размерах, а может это мне, уже не маленькому мальчику так показалось? Но теперь само слово «Дворец», звучит как будто даже издевательски. Так владелец маленького домика на шести сотках, гордо именует свое владение «Фазенда», подражая героям первой мыльной оперы14, показанной в нашей стране.

Мы уже почти приехали и, пользуясь тем, что гружёная «Газель» становится более проходимой, я подкатил почти к самому подъезду, попутно снеся, маленький сугробик. Пока пенсионеры осторожно выгружались со своей стороны машины, я закинул на крышу фургона тент и подхватил крайний ряд коробок. Три коробки ещё вполне можно нести, вот четыре уже слишком тяжело, да из-за них ничего и не видно. Фургон я оставил открытым, специально опустив нижний борт, надеясь, что проходящие мимо «добрые люди», позаимствуют несколько коробок, избавив меня хоть от какой-то части груза.

Лифта нет, подниматься на четвёртый этаж, но даже с отягощением в виде трёх коробок, я на пару этажей опередил поднимающихся следом за мной стариков. Внезапно одна из дверей на четвёртом этаже открылась и в плохо освещённый коридор выглянула молоденькая, темноволосая девушка. Совсем худенькая и угловатая, в вороте футболки видны выступающие ключицы, а тёмные волосы, стянутые сзади в пучок, открывают тоненькую, бледную шею. Заметив меня, нагруженного коробками, она вздрагивает и, замерев в дверях, взирает на меня как на привидение. Я не знаю, какая квартира принадлежит пенсионерам, а девчонка ничего не спрашивает, поэтому пару секунд мы, молча, разглядываем друг друга.

В этот момент, добравшись до площадки третьего этажа, бабуля кричит, чтобы я не держал коробки, а ставил их на пол. Они с дедом потом сами занесут их в квартиру. Её голос действует как катализатор, из глаз девушки разом уходит тревога и она, широко распахивает входную дверь, пропуская меня в квартиру.

– А что это? – тихим и неожиданно мелодичным голосом поинтересовалась она.

– Консервы, – выходя из квартиры, на ходу бросаю я.

Я быстро прощаюсь с пожилой супружеской парой и вежливо, отказавшись от чаю, выбегаю во двор. Выйдя из подъезда, я застал целый консилиум, состоящий главным

образом из ровесниц, подвезённых мной пенсионеров, которые сидя на лавочке, обсуждали, кто и с какой целью приехал, а главное, что находится в коробках? Судя по тому, что из раскрытого настежь фургона ничего не пропало, «добрые люди» ещё не появлялись. Сидящие на лавке бабки хоть и тянули шеи, стараясь разглядеть, что находится внутри, но подойти поближе не решались.

Маленький дворик, окружённый со всех сторон старыми пятиэтажками, в которых большинство семей живёт с самого начала и они, разумеется, хорошо знают жильцов из соседних домов. Заезд во двор посторонней машины – целое событие для местных аборигенов. И тут мне в голову приходит интересная мысль. Я подхожу к любопытным бабкам и вкратце, объяснив ситуацию, начинаю быстро выгружать стоящие с краю коробки, расставляя их рядами около подъезда. Уяснив в чём дело, старушки тут же налетают на вынутые мной коробки и, вскрыв несколько из них, начинают перебирать их содержимое. А одна быстро уходит в подъезд, видимо за подмогой в лице своего старика.

Через какие-то десять минут, весь подход к подъезду оказывается, заставлен рядами из коробок, а из стоящего напротив соседнего дома, подтягиваются «на помощь», несколько местных выпивох. Тяжело дыша, я запрыгиваю в кабину и аккуратно, стараясь ненароком никого не задеть, задним ходом выезжаю из тесного двора на улицу.

Пережив несколько кризисов и несколько денежных реформ, которые окончательно обесценили все накопления, потеряв вместе с деньгами уверенность в завтрашнем дне, оказавшись не раз обманутыми властью и не готовым к потрясениям рынка, мой народ стал испытывать особое почтение к слову «бесплатно». И надо быть последним глупцом, чтобы осуждать его за это.

Примерно через двадцать минут, я припарковал «Газель» у своего дома. Большой сугроб и снежный вал сбоку, которые, я специально не расчищаю, способствуют тому, что моё парковочное место, часто остаётся свободным. Из-за сугроба трудно заметить, а заметив, далеко не каждый сможет припарковаться задним ходом, точно попав в глубокие колеи, оставленные моим автомобилем. Ну, если только кто-нибудь сунется на полноприводном внедорожнике.

Заглушив мотор, я смотрю на свой родной подъезд и сидящего около него на лавочке дядю Сашу. Когда то кажется давным-давно в моём детстве, когда на всей почти километровой Челябинской улице парковалось от силы три-четыре автомобиля и проблемы свободного места для парковки не существовало в принципе, мой подъезд выглядел иначе.

Огромные панорамные окна, пропускающие с улицы много света, позволяли включать освещение только поздно вечером. А красивые деревянные двери, где по всей длине вертикальные стеклянные панели чередовались с деревом, создавая, неповторимый уют и исключали возможность травмы, так как входящий и выходящий человек были прекрасно видны друг другу.

Сейчас же подъезд выглядел как ДОТ15, приготовившийся отразить вражеское нападение. Все стёкла были заварены листовым железом, а на входе появилась безликая, металлическая дверь, мышиного цвета. Свет горел в подъезде теперь и днём и ночью.

Давно канула в лету красивая деревянная скамейка с резной спинкой, теперь её место занимала уродливая лавка, с двумя серыми бетонными основаниями по бокам. Именно на ней и восседал дядя Саша, в прошлом стройный мужчина с кудрявой шевелюрой, катающей свою семью на мотоцикле с коляской. Помнится, мы с ребятами часто усаживались на этот мотоцикл, а кому не хватало места, осторожно толкали его, позволяя немного прокатиться, забравшимся на него счастливцам. Однажды дядя Саша попал на мотоцикле в аварию, и всё лето провёл в больнице. Говорили, сильно разбил голову. Как только он выздоровел, то первое, что сделал – это починил, а затем сразу же продал мотоцикл. А потом начал пить…

Поздоровавшись, я рассказываю ему про груз у себя в машине и предлагаю быстренько распределить его по «заинтересованным товарищам». Услышав про халявную закуску, он тут же скрылся в подъезде, бросившись за собутыльниками как петух, созывающий своих кур на неожиданное угощение. Я тоже поднимаюсь домой, чтобы взять несколько вместительных сумок. В конце концов, консервы и самому не помешают, да и ребят на службе угостить можно будет.

Возвратившись к машине, я застал начало кипучей деятельности. Дядя Саша и ещё, трое из его постоянных «коллег» быстро и деловито разгружали автомобиль, выставляя коробки прямо на сугробах. Ну что ж, можно сказать, что на закуску они себе уже заработали. На всякий случай, предупредив их, чтобы не вздумали продавать, а отдавали бесплатно всякому желающему, я забрался внутрь фургона и начал набивать свои сумки.

Когда я служил ещё на срочной службе, на границе, мама написала в письме, что неподалёку от нашего дома, при въезде в Москву, перевернулась огромная фура. Как выяснилось, перевернувшаяся на шоссе Энтузиастов, как раз напротив поста ГАИ фура была доверху загружена коробками с куриными яйцами. От удара тент на боковинах лопнул, и огромное количество коробок разлетелось по асфальту. Со всех окрестных домов сбежались люди и стали хватать вылетевшую продукцию птицефабрики.

Выбравшийся из кабины водитель, сначала попытался отогнать любителей халявы, защищая куриное добро. Он даже попытался сгоряча собрать все разлетевшиеся по дороге коробки и опять загрузить их в лежащую на боку машину. Но вскоре, понял бессмысленность этой затеи и, махнув рукой, уселся на вывалившуюся запаску. Даже выбежавшие на шум гаишники и то затащили к себе несколько коробок, а их скучающий в конуре пёс получил целую миску битых яиц. И потом ещё несколько дней питался сверх нормы продуктом куриной жизнедеятельности.

Тогда дядя Саша принёс маме целую сумку яиц, ничего не требуя взамен. Теперь выходит я расплатился с ним консервированными кальмарами. Так сказать натуральный обмен по-соседски.

Неожиданно свалившаяся на страну напасть в виде рыночных отношений и инфляции, качнула экономику к натуральному обмену. Что уж говорить, когда многие предприятия выдавали сотрудникам зарплату не деньгами, а выпускаемой продукцией. И конечно это не могло не сказаться в повседневно-бытовых отношениях между людьми. Привыкшее жить поколениями при плановой экономике Союза, защищённое социальными гарантиями огромной страны, большинство людей, не смогло безболезненно вписаться в новые экономические реалии. Правы были мудрые философы, утверждавшие: «Не дай Бог жить в эпоху перемен».

Между тем, из проходящих мимо людей, у подъезда образовался этакий мини рыночек. Вот милая старушка, которая живёт прямо надо мной. Весной, она почти каждый день выходит в маленький палисадник и, вскопав землю, сажает разную растительность. Перекинувшись парой слов с выгружающим коробки дядей Сашей и улыбнувшись мне, она взяла пару баночек и довольная пошла домой. Две женщины из соседнего подъезда, набрав почти полные сумки банок, стали активно обсуждать, как лучше распорядиться таким неожиданным подарком. В итоге сошлись, что салат из кальмаров и варёных яиц под майонезом будет неплохим дополнением к ужину. От всех этих гастрономических разговоров, у меня разыгрался сильный аппетит и, заперев кабину, я решил тоже сходить пообедать. Хорошо бы так всю машину полностью разгрузили и унесли себя по домам все банки.

Выйдя из дома после обеда, я опять застал сидящим на лавочке дядю Сашу. И судя по его весёлому лицу, проблема закуски на ближайшие дни была им с успехом решена.

– Ну, Димка, ты даёшь стране угля, мелкого, но много. – Он с удовольствием затягивается сигареткой. Это ж надо, половину дома кальмарами накормил, ко мне даже люди из соседних подъездов подходили и интересовались, кто это такой щедрый?

– Всё разобрали? – Я киваю на открытый фургон «Газели»

– Да нифига подобного, ещё в рассыпушку куча банок осталась и несколько коробок.

– Ну, себе ещё возьми, с запасом.

– У меня уже весь коридор коробками заставлен, в квартиру боком захожу.

Я заглядываю в фургон, хотя и видно, что банок стало заметно меньше, но их ещё вполне достаточно, чтобы полностью заполнить мусорные баки на всех ближайших помойках. Да, проблемка, не кататься же на самом деле по помойкам, забивая доверху контейнеры. Только времени на это уйдёт уйма, не говоря уже о том, что половина мусорный баков будет уже забита другим мусором.

– Дим, тебе машина к завтрашнему утру пустая нужна? – Спросил дядя Саша.

– Ну да, завтра рано утром еду под загрузку.

– Тогда и думать нечего, поехали ко мне на работу.

– Куда это ещё? – Мне пол Москвы с этими банками кататься?

– Да какое там пол Москвы, – дядя Саша от негодования даже закашлялся. – Ты теплицы на 16- Парковой знаешь? Вот я там и подхалтуриваю иногда.

Эти теплицы я прекрасно знал. В школьные годы мы ходили туда всем классом на трудовую практику, перебирая луковицы тюльпанов, гиацинтов и других растений. В своё время это был огромный садово-тепличный комплекс, снабжавший город не только цветами, но и саженцами плодовых деревьев. Построенный на остатках древней крепости,

где молодой Пётр I, играя в «солдатиков», водил в атаки таких же рослых недорослей, из которых впоследствии сформировался цвет русской гвардии. Садовый комплекс одной своей стороной упирался в Измайловский лес, а другой выходил как раз на 16-Парковую улицу.

Однажды среди теплиц я нашёл остатки древней кладки, торчащей из земли, состоящей из крупных, не виданных мной ранее кирпичей с витиеватым рисунком. Даже спустя несколько веков, кладка, держала крепко и у меня, не получилось отбить ни одного кирпича, а лома под рукой не было.

Со стороны Измайловского леса, наследие Петра оказалось более практичным и даже востребованным в наши дни. Большой земляной вал, тянущийся в длину на несколько сотен метров. Отличная горка, где зимой, на уроках физкультуры, мы всем классом отрабатывали спуск и подъём на лыжах.

А летом, кто-то забрался на высокий и могучий дуб, росший, на вершине вала и подвязал, за одну из его мощных веток, далеко вытянувшейся в сторону, широкий пожарный шланг. На нижнем конце шланга, в качестве сидения, была закреплена широкая доска. В итоге получились шикарные качели-тарзанка, которые за счёт высоты вала раскачивались с огромной амплитудой. И летом и зимой около них постоянно толпились дети и подростки, да и я, со знакомыми ребятами часто бывал там. Зимой сильно раскачавшись, можно было прыгнуть в огромный сугроб, который наметало около вала. И с замиранием сердца, визжа от возбуждения и на несколько секунд презрев земное притяжение, поддаться прелести свободного падения.

Разумеется, во времена юного Петра, вал был гораздо выше и круче, а Измайловского леса не было и в помине. Да и могучего дуба, за ветвь которого привязали тарзанку, не существовало даже в «проекте», в виде жёлудя. Всё это появилось гораздо позже, когда на остатках осыпающейся и заброшенной насыпи, стали появляться одиночные деревья, разросшиеся позже в молодой лесок.

Может быть, как раз на том самом месте, где впоследствии появился дуб с тарзанкой, несколько столетий назад бежал молодой Пётр, подбадривая свои потешные команды на штурм. И возможно, будущий Царь, кричал с не меньшим возбуждением и восторгом, как и его далёкие ровесники-потомки, прыгающие с остатков насыпи более трёх столетий спустя. Может быть, все места, где человек чувствует себя хорошо, ощущает радость и прилив энергии, в прошлом уже были свидетелями подобных эмоций, со стороны наших предков. И в наши дни, это ни что иное как энергия, пронесённая сквозь время. Ведь энергия не возникает из ничего и не пропадает в никуда, а лишь переходит из одного состояния в другое. А дети, стоящие к природе гораздо ближе, чем взрослые, чувствуют это намного острей.

– Ну чего задумался, поехали что ли. Вывел меня из размышлений голос дяди Саши. – Мне собраться – только подпоясаться, он точным щелчком отправил сигарету в урну и встал. – На обратном пути притормози у ларька, в начале улицы, – надо же с чем-то попробовать закуску, – хитро́ подмигнул он мне.

Примерно, через десять минут, я уже стоял у въезда в садовый комплекс, разглядывая из машины стенд, с плакатом, призывающим на концерт известного певца, отличающегося от прочей поющей тусовки высоким ростом и любовью к перьям.

Неизвестный художник, не нарушая пропорций композиции, мастерски подрисовал на уровне его открытого рта мужской «прибор с побрякушками». Создавалась иллюзия, что улыбаясь зрителям и радостно скосив глаза на «прибор», певец, хочет заглотить его, к своему собственному восторгу. Так сходу не нарисуешь, судя по всему, художник из народа обладал не дюжим талантом, умудрившись несколькими штрихами маркера даже обозначить волосяной покров. Наш народ не обманешь, скрытую суть он всегда видит.

Я перевожу взгляд на вышедшего из проходной дядю Сашу, делающего недвусмысленные знаки, что, дескать, можно заезжать. Приостановившись в створе ворот, чтобы охранники смогли сразу перетащить себе несколько коробок, я предупредил их о том, что не все банки могут оказаться «съедобными».

– Давай прямо и до конца,– командует залезающий в кабину дядя Саша. – Они там весь мусор складируют, а раз в неделю приезжает грузовик и всё увозит. – Вот мы туда всё и свалим.

Я медленно, на второй передаче качусь по огромной территории. Ранние зимние сумерки уже опустились на город и белый днём снег, сейчас смотрится с лёгким голубоватым отливом. Ряд больших засыпанных снегом теплиц, среди сугробов выглядят заброшенными строениями из фантастического фильма. Уже зажглось тусклое освещение, но людей на территории не видно. С одной стороны лес, а с другой не слишком оживлённая улица, находящаяся за забором. Кругом тихо и грустно.

– Развалили всё, – дядя Саша крутит по сторонам головой, будто оказался здесь в первый раз. Раньше, какой комбинат был, теплицы круглый год работали, автопарк свой. А теперь половина теплиц даже не отапливается, а из всего транспорта – трактор «Беларусь», который едва заводится и чистит несколько главных тропинок. – А ведь когда то мы отсюда саженцы для нашего дома брали.

– Я помню.

В своё время это было целое приключение для мальчишек нашего двора. Однажды после обеда, наигравшись у подъезда в домино, несколько взрослых мужчин организовались в группу и, взяв с собой нас, своих детей, двинулись через Измайловский лес к комбинату.

Видимо всё уже было обговорено заранее, потому что обратно, в кузове бортового Зилка, всех нас вместе с саженцами и лопатами привёз молодой и смешливый парень. Сколько мне тогда было, где-то четыре или пять лет. Вместе с остальными ребятами и взрослыми, не поместившимися в кабине, я сидел на голых досках кузова и радостно визжал, когда машину подбрасывало на колдобинах. Держась одной рукой за борт, а другой, придерживая тонкую веточку саженца рябинки, с влажным комом земли в мешочке, я тянул шею, стараясь заглянуть за борт кузова.

Удивительно, но все посаженные таким образом кусты и саженцы прижились, а веточка рябины, посаженная прямо под нашим окном, сейчас превратилась в высокое деревце, достающее своими верхними ветвями до четвёртого этажа.

Развернувшись у присыпанного снегом мусора, мы начинаем быстро выбрасывать из фургона оставшиеся банки. Дядя Саша, вытащив лопату, сгребает их в кучи и выталкивает наружу. За считанные минуты мы успеваем освободить всю машину. А при выезде, открывающий ворота охранник, показав большой палец, прокричал, что если ещё будем что-то выкидывать из продуктов, то милости просим, только вечером, когда начальство разъедется по домам.

– Мужики то зря время не теряли. – Засмеялся дядя Саша, – уже успели оценить. Хорошее я тебе место показал?

– Отличное. Неподалёку от дома и разгрузить Камаз можно, никто и не помешает.

– Вот, теперь пользуйся.

После ужина, поздним вечером, когда я уже собирался лечь спать, компенсируя этим несколько предыдущих ранних подъёмов, в дверь неожиданно позвонили. Мама уже лежала у себя в комнате в кровати, что-то досматривая по телевизору, поэтому открывать дверь, потопал я. Заглянув в глазок, я быстро распахнул входную дверь. На пороге стояла красивая и скуластая женщина, соседка с четвёртого этажа. Высокая, с красивыми по-восточному миндалевидными карими глазами. Мать-одиночка, воспитывающая сына-подростка и живущая со своей матерью.

– Добрый вечер,– она слегка покраснела, немного смутившись, видимо не ожидала увидеть меня в шортах и майке-тельняшке, и решила, что разбудила, подняв с постели. – Я пяток банок взяла, – сказала она робко, – деньги принесла. Она раскрыла чёрный кошелёк, который я сразу и не заметил, сконцентрировавшись на её стройных, слегка полноватых ногах, в красивых, балетках.

– Ничего не надо, – Я отрицательно покачал головой, – это всё бесплатно, не волнуйтесь.

– Ой, правда? – А мне мать говорит: «Ты пойди, узнай у него самого, может всё- таки заплатить надо»?

– Нет, нет, ничего не нужно.

Улыбаясь, она робко и в то же время с какой-то материнской нежностью смотрит на меня. Красивая женщина, лет на пятнадцать постарше. Если в ближайшее время не начнёт ограничивать себя в еде, то неминуемо станет полнеть. Но сейчас, она находится на пике своей женской формы с красивой фигурой, щедро пользуясь отпущенной природой женственностью.

Короткий халатик особо не скрывает, а больше подчёркивает её округлые формы крутых бёдер. В свою очередь, она тоже окидывает взглядом мои голые ноги, на мгновение, задержав взгляд чуть ниже пояса. Если старая и скандальная дура из соседней квартиры сейчас смотрит в глазок, то это, несомненно, её звёздный час. Завтра будет интересная тема, о чём посплетничать, сидя у подъезда на лавочке.

– Ну, тогда я пошла, моя собеседница ещё раз улыбается и не торопясь, как мне кажется с некоторой неохотой идёт к лестнице. Закрыв дверь, я запоздало понимаю, что скорей всего она просто воспользовалась предлогом, чтобы поговорить со мной, а может узнать дома ли сегодня моя мама, или ночует на даче? Только теперь, начиная перебирать в памяти наши случайные встречи в подъезде и на улице, я вспоминаю, что здороваясь со мной, она вкладывала гораздо больше теплоты в приветствие, чем требовалось.

Когда, только вернувшись «из леса» на гражданку, я привыкал к городскому шуму, разноцветным пуховикам и сам, улыбаясь каждому встречному, не обращал на это внимания, воспринимая как должное. А сама она, воспитанная ещё девочкой в восточных традициях, не могла позволить себе большего.

А в халатике она очень даже ничего… Интересно, если бы мама и в самом деле была на даче, а я зазвал бы её на «чай», она бы пошла?

Я вспоминаю весь наш короткий разговор, стараясь не упустить ни одной детали. Скорей всего пошла бы. Конечно, на всю ночь она бы не осталась, но на час-полтора наверняка. Я чувствую лёгкое шевеление у себя под шортами. Вот сейчас, для девушек самое время смотреть мне пониже пояса.

Как сказал один философ: «В двадцать лет мы нравимся тридцатилетним женщинам, а в сорок лет управляем двадцатилетними девушками. Возможно. Но у нас в училище, ребята выражались более кратко и точнее: «Х… ровесников не ищет». Как говорится: «Краткость – сестра таланта».

Глава II.

1.

Мы с Олегом прогуливаемся неподалёку от станции метро «Рязанский проспект», неспешно фланируя по ближайшим улицам и разглядывая прохожих. Тепло пригревающее с утра солнышко, после обеда скрылось за низкими серыми тучами, и налетающий холодный ветерок заставляет зябко ёжиться. Мы не просто гуляем от нечего делать, а как сказал Владимир, ведём наблюдение за потенциальными наркоманами, собирающимися где-то здесь неподалёку.

– Делать ничего не надо, – инструктировал нас Володя, – просто ходите и смотрите, ну и старайтесь сами им на глаза поменьше попадаться. Провожать их до квартиры не надо, смотрите издали, в какой дом и в какой подъезд будут заходить. Собираться они начинают ближе к вечеру, поэтому до обеда там делать нечего. Нарики не толпой ходят, а по одному двое, редко когда больше.

Дав ещё несколько рекомендаций, на тему по каким приметам можно опознать и выделить наркомана, Володька ушёл отсыпаться после дежурства, ну а у нас появилось занятие на ближайший вечер. Вчера, с этой же целью здесь прогуливались Борис с Игорем. Потом мы расскажем обо всём подозрительном Володе, а он уж сам сравнит все наши наблюдения и примерно определит круг поисков.

День начинает неумолимо клониться к вечеру и народу на улицах прибывает, позволяя нам не бросаться в глаза, среди спешащего домой люда. Сейчас мы с Олегом как будто актёры в спектакле, играющие роль: «людей толпы». Прошлись полсотни метров и остановились у ларька с музыкой, сделав вид, что интересуемся музыкальными новинками, потом опять прошлись, до палатки с едой. После пары таких кругов, начинаешь замечать и других людей, которые в отличие от спешащего большинства, так же как и мы, никуда не торопятся.

Вот полноватый пожилой мужик, покупает сигареты и не торопясь, отойдя от ларька, закуривает, окидывая взглядом прохожих. Знакомый персонаж, в сотне метров от автобусной остановки, стоит его машина, видавшая виды тридцать первая Волга. Таксист, вышедший купить сигарет и немного размяться.

А на парапете подземного перехода, ведущего на другую сторону Рязанского проспекта, обосновалась группа алкоголиков из соседнего двора. Трое обросших, грязно одетых мужиков и одна дама в ярком спортивном костюме, с лицом, похожим на варёную и неочищенную свёклу. Она что-то эмоционально втолковывает апатичным мужикам, размахивая перед ними руками, как дирижёр перед оркестром. У её ног стоит сумка, сшитая как будто из грязной половой тряпки и набитая таким же тряпьём. Сержант милиции, вышедший из перехода, равнодушным взглядом окидывает эту компанию и торопится к ближайшему аптечному киоску.