Жизнь между строк. Книги, письма, дневники и судьбы женщин

Как и Уортон, хотя и по другим причинам, некоторые женщины из рабочего класса считали «Маленьких женщин» банальными. Об этом говорит Дороти Ричардсон в «Долгом дне» (The Long Day), где она рассказывает о жизни рабочего класса с точки зрения внедрившейся туда журналистки. Там есть любопытный эпизод, в котором автор высмеивает читательские предпочтения своих коллег по фабрике бумажных коробок. Сюжет их любимого романа, «Возлюбленные крошки Роузбад, или Жестокая месть» (Little Rosebud’s Lovers; or, A Cruel Revenge) Лоры Джин Либби, пересказывается устами одной из работниц как история триумфа женщины над всевозможными невзгодами, включая похищения и фиктивный брак с одним из злодеев. А вот краткое изложение «Маленьких женщин» работницу не заинтересовало: «Это не история, а просто повседневные события. Не понимаю, зачем такое писать в книгах. Готова поспорить на любые деньги, что дама, которая это написала, знала всех этих мальчиков и девочек. Они кажутся настоящими, живыми людьми, и, когда она о них рассказывала, я их ясно себе представила. <…> Наверное, фермерам нравятся такие истории. <…> Они не привыкли к тому же стилю, что и мы, городские жители»[118].

Производительницы коробок считали персонажей «Маленьких женщин» настоящими – это уже интересный момент, – но не хотели погружаться в сюжетную канву произведения. Хотя они не осознавали свой социальный класс в политическом смысле, понимание классового положения в целом отчасти могло объяснить их незаинтересованность в истории, героини которой не только выполняют рутинную работу, характерную для среднего класса, но и учатся приспосабливаться к повседневным реалиям довольно скучной взрослой жизни. Поскольку их собственные «повседневные события» состояли из изнурительной работы и низкой оплаты труда, привлекательность вымыслов о работающих девушках, которые блюли добродетель и обретали богатство либо через замужество, либо благодаря внезапному раскрытию их происхождения из среднего или высшего классов, вполне понятна. Для женщин, которые редко зарабатывали достаточно, чтобы содержать себя, и которые предвидели замужнюю жизнь, полную каторжного труда, такой исход вполне мог показаться наиболее вероятным способом выйти за рамки своего классового статуса – уж точно не более невероятным, чем будущее в загородном коттедже. В отсутствие в литературе или в жизни традиции успешного продвижения по карьерной лестнице для женщин, «сказка о Золушке», которая выходит замуж за принца, была для женщин из рабочего класса ближе всего к истории Горацио Элджера[119][120]. Для представительниц среднего класса ситуация была прямо противоположной. С появлением новых профессиональных возможностей амбициозные женщины могли представить себе жизнь, полную общественных достижений и достоинства, вне семейных обязанностей. В их случае гетеросексуальные романтические отношения, скорее всего, положили бы конец амбициям иного рода, кроме как домашним.

Практика чтения зависит не только от классовой принадлежности, но и от культурных норм, а также от того, кем человек хочет стать, а не только кем он является сейчас. Некоторые иммигрантки еврейского происхождения, которых можно было бы отнести к рабочему классу на основании семейного дохода и рода занятий, не только наслаждались «Маленькими женщинами», но и находили в этой книге путь к тому, чтобы вообразить для себя новый, более высокий статус. В отличие от работниц фабрики по производству коробок, эти иммигрантки читали «Маленьких женщин» как сказку, а не как историю о «настоящих, живых людях». Евреи не только избежали угнетения в Европе, но и верили в возможность начать все сначала на новой земле. Для молодых женщин классический роман Олкотт показывал, как выйти за рамки своего статуса этнических чужаков и получить доступ к американской жизни и культуре. Это был первый шаг к образу жизни среднего класса, отвергнутому такими женщинами, как Кэри Томас. Для них «Маленькие женщины» тоже были источником будущих возможностей, но другого рода.

В книге «Моя мать и я» (My Mother and I) Элизабет Штерн описывает путь, который проделала еврейская иммигрантка из России, а затем из городского гетто на Среднем Западе до попадания в американское общество: она окончила университет, изучала социальную работу, вышла замуж за образованного человека, стала социальной работницей и писательницей. «Маленькие женщины» занимают в повествовании ключевое место. Когда героиня находит эту книгу среди стопки газет в лавке старьевщика, роман полностью захватывает ее: «Я сидела в тусклом свете лавки старьевщика и читала пожелтевшие страницы этого потрепанного экземпляра “Маленьких женщин”. <…> Ни одна книга, которую я открывала до того, не значила для меня так много, как этот небольшой томик, рассказывающий простыми словами, такими же, какими пользовалась я сама, историю об американском детстве в Новой Англии. Я нашла новую литературу, литературу детства». Она также нашла литературу Америки: «Я больше не читала бульварные романы в бумажных переплетах на идише, которые продавал отец. На чердаке старой лавки я с жадностью поглощала англоязычные журналы и газеты». О книгах, которые приносили ей учителя из публичной библиотеки, она пишет следующее:

«Гораздо более чудесными, чем сказки, казались мне в гетто истории из жизни американских детей, все эти книги Олкотт и “Пять маленьких перчиков”[121] (The Five Little Peppers). Красивые мамы, наивные идеалы, открытые сады, дома со множеством комнат были для меня так же нереальны, как волшебные сказки. Но это чтение заставляло меня стремиться к прекрасному.

Мои книги были дверьми, которые открывали мне вход в другой мир. Часто я думаю, что росла не в гетто, а в книгах, которые читала, будучи ребенком в гетто. Жизнь в Сохо прошла мимо и не касалась меня, с тех пор как я начала читать»[122].

Свидетельство Штерн о важности чтения в формировании амбиций не так уж отличается от свидетельства де Бовуар, хотя контекст совершенно другой, как и характер возникающего желания. За чтением американской литературы гетто исчезало, и главная героиня открывала для себя и детство, и красоту. «Маленькие женщины» могли показаться еврейским иммигрантам экзотической американской сказкой, а вовсе не реалистичной книгой, какой она была для читателей из среднего и высшего среднего классов, родившихся в Америке. Действительно, некоторые «не по годам развитые» 13-летние школьные друзья рассказчицы «насмешливо утверждали, что таких людей, как Джо и Бесс, не существует». Однако, поднимаясь по образовательной лестнице, она обнаруживает, что такие люди действительно есть и что жизнь, полная красоты, возможна даже для тех, кто имеет скромное происхождение. Фокусируясь на домашней жизни среднего класса, книга «Моя мать и я» представляет собой историю американизации с женским уклоном[123].

В отличие от читателей из среднего класса, которые в большинстве своем считали само собой разумеющимся право на долгое и обеспеченное детство, еврейские иммигрантки не могли себе такого позволить. Слишком многим из них приходилось выходить на рынок труда в подростковом возрасте или даже раньше. Кроме того, выросшие в ортодоксальных еврейских семьях девушки не воспитывались на философии индивидуализма. Но их школьный опыт и чтение, особенно американских книг вроде «Маленьких женщин», позволили им узнать о непривычных для них стандартах приличия и уровне материальной культуры, которые мы склонны связывать с классом, но которые также связаны с общекультурным уровнем. Для некоторых читательниц «Маленькие женщины» приоткрыли окно в захватывающий американский мир. Мы с вами знаем то, чего не знали они, а именно, что мир, изображенный Олкотт, исчез еще при ее жизни. Тем не менее этот вымышленный мир наряду с общением в школе давал представление о том, какой может быть жизнь – американская жизнь.

Посредники в области культуры, включая учителей и библиотекарей, поощряли еврейских иммигрантов читать то, что к тому моменту стало считаться главной американской женской историей. Роман и его автор стали частью мифа, особенно после публикации книги «Луиза Мэй Олкотт: ее жизнь, письма и дневники» (Louisa May Alcott: Her Life, Letters, and Journals, 1889) подругой писательницы, Эдной Доу Чейни, через год после смерти автора. Интерес к творчеству Олкотт оставался высоким и в начале XX века. В 1909 году вышла биография, написанная Белль Мозес, а в 1912 году состоялась театральная постановка, которая получила восторженные отзывы и гастролировала по стране. Книги Олкотт иногда включались в школьную программу[124]. Евреи служили культурными посредниками между коренной и иммигрантской общинами, как это делала, например, библиотекарь одного из культурных поселений, предложившая недавно прибывшей иммигрантке «Маленьких женщин» как менее обременительный способ изучения английского языка, чем произведения Шекспира. Так же поступала Роза Пастор, когда рекомендовала Олкотт как благонадежного и полезного для чтения автора.

По крайней мере одна еврейская иммигрантка нашла в Олкотт образец литературного успеха, который наверняка был особенно приятным, потому что английский не был ее родным языком и потому что в Полоцке, где она родилась, не было писательниц, которым можно было бы подражать. В своей широко известной автобиографии «Земля обетованная» (The Promised Land) Мэри Антин описывала произведения Олкотт как детские книги, которые она «вспоминала с величайшим восторгом» (за ними следовали приключенческие книги для мальчиков, особенно авторства Горацио Элджера). Антин долго изучала биографии, которые нашла в энциклопедии, и «не смогла устоять перед искушением узнать точное место <…> где будет стоять мое имя. Я увидела, что оно окажется недалеко от “Олкотт, Луиза М.”, и закрыла лицо руками, чтобы скрыть глупую, беспочвенную радость»[125]. Мы вернулись к исходной точке. Целеустремленная, полная желания ассимилироваться и в совершенстве владеющая английским языком, что позволило ей избавиться от большей части своего европейского прошлого, Антин откликнулась на произведения Олкотт так же, как первые ее читатели из числа коренных американцев и представителей среднего класса, которые восхищались ее успехом как автора. Она тоже могла представить себе успешную карьеру в Америке по образцу Луизы Олкотт.

Могут ли читатели делать с текстами все, что им заблагорассудится? До определенной степени. Как мы видели, «Маленькие женщины» читались по-разному. Эту книгу читали как романтическую историю или как историю поиска, а иногда и то и другое. Ее читали как семейную драму, которая ставит добродетель выше богатства. Книгу воспринимали как практическое руководство для иммигрантов, которые хотели ассимилироваться в жизнь американского среднего класса, и как средство избежать этой жизни для женщин, которые слишком хорошо знали ее гендерные ограничения. Многие, особенно в первые годы, читали «Маленьких женщин» через призму жизни автора.

Разумеется, конкретные интерпретации, как и читательские предпочтения, возникают из жизненного опыта и устремлений: они влияют не только на то, как будет прочитано данное произведение, но и на то, будет ли оно прочитано вообще. Социальное положение, желания, темперамент, возраст, в котором читается произведение, его актуальность для человека в каждый конкретный момент – все это влияет на восприятие. Обстоятельства, при которых происходит чтение, то, как к нему относятся и с кем его разделяют, физическое окружение, форма и ощущение книги – все это важно не только для самого процесса чтения, но и для формирования смыслов. «Маленькие женщины» выполняли разную культурную работу для разных читательских сообществ, основываясь на опыте читателей в жизни и чтении[126]. Ход времени также влияет на восприятие произведения. Первоначально читатели и рецензенты хвалили его как реалистичную историю семейной жизни, а ко времени успешной адаптации для сцены в 1912–1914 годах некоторые критики сочли его «причудливым»[127].

Была во всем этом и поразительная преемственность. В «Маленьких женщинах» Олкотт создала классический рассказ о взрослении женщины. Ее яркие описания испытаний и триумфов женской юности по-прежнему находят отклик у многих читателей: в конце концов, кто-то же должен читать все эти семьдесят изданий. Несмотря на огромные изменения в социальном контексте этого этапа жизни с тех пор, как творила Олкотт, он все еще связан с размышлениями о неизведанном будущем: за кого выходить замуж и стоит ли вообще это делать, как зарабатывать на хлеб, как существовать в этом мире, не говоря уже о взлетах и падениях повседневной жизни в период, который стал известен как «Буря и натиск»[128][129].

Как страсть, которую «Маленькие женщины» пробудили у разных читателей, так и их способность пережить свою эпоху и выйти за рамки своего жанра указывают на необычайную проницаемость текста. Компромисс, которого Олкотт достигла со своими читателями, создав более сложный сюжет, чем обычно бывает в художественной литературе для молодежи, усилил привлекательность истории. Хотя это и не совсем социально-психологический роман, это произведение надолго остается в памяти читателей и позволяет им проявить фантазию. Сохранившиеся свидетельства как XIX, так и XX века указывают на то, что «Маленькие женщины» – это текст, который открывает возможности, а не закрывает их. Для читательниц на пороге взрослой жизни поощрение женских амбиций в тексте стало значительным противовесом более привычным гендерным предписаниям.

Тот факт, что одна книга выполняла эту роль на протяжении более чем столетия, свидетельствует не только о ее достоинствах как литературного произведения, но и о сохраняющейся актуальности ее тематики для целевой аудитории. Ее долговечность также указывает на удивительную преемственность гендерных норм с 1860-х, по крайней мере до 1960-х годов. Живучесть «Маленьких женщин» также стала следствием того медленного темпа, в котором меняется жизнь женщин, – как в художественной литературе, так и в реальности. Почти предсказуемая частота, с которой «Маленькие женщины» фигурируют в воспоминаниях о чтении в детстве на протяжении более века, указывает на нехватку привлекательных женских образов в литературе: в этом контексте Джо Марч слишком долго оставалась уникальной[130].

Для первых читателей Олкотт «Маленькие женщины» открывали новые горизонты, особенно в портрете Джо – нового привлекательного литературного типажа, девушки как творческой интеллектуалки. Для тех, кто принадлежал к среднему классу, роман также изображал знакомый и уютный мир: приятный трепет узнавания был повторяющимся мотивом. Наполненный персонажами, похожими на самих читательниц, роман воспроизводил ситуации из повседневной жизни, которые были одновременно веселыми и трогательными. Среди них – многочисленные сцены чтения[131]. Начиная с первой главы, которая представляет роман как приключенческий вариант «Путешествия Пилигрима в Небесную страну», «Маленькие женщины» показывают, что буржуазная культура той эпохи во многих отношениях была литературной культурой. (Светской литературной культурой, поскольку, хотя сестры Марч и учатся нести свое бремя, как это делал Христианин, герой аллегории XVII века, их поиски сугубо земные и представляют собой игру: глава называется «Игра в пилигримов».) Будь то многочисленные отсылки к конкретным литературным произведениям (многие из которых были более популярны в юности Олкотт, хотя их все еще читали и тогда, когда роман был написан) или описания семейной литературной деятельности («Общество усердных пчелок», где Джо читает вслух, пока вяжет, популярная карточная игра «Авторы», Пиквикский литературный клуб и домашняя газета «Пиквикский листок»), роман подчеркивает, насколько литературная деятельность пронизывала семейную жизнь буржуазии. Молодые женщины были культурно грамотными, что соответствовало ожиданиям общества. Как и сестры Марч, многие получали огромное удовольствие от этой грамотности. «Маленькие женщины» не только воспроизводили знакомые практики, но и, будучи образцовой книгой для девочек той эпохи, помогали поддерживать и узаконивать начинания, которые часто становились поводом для строительства «воздушных замков», а для некоторых – еще и для формулирования конкретных планов на будущее.

Глава 2

Женщины и новый культурный ландшафт Позолоченного века

Если литературная культура, изображенная в «Маленьких женщинах», произвела сильное впечатление на первых читателей книги, то еще в начале века никто бы ее не узнал. Изменения в грамотности, в семейной жизни среднего класса, в отношении к культуре и во взаимодействии женщин со всем этим вместе кардинально поменяли литературный ландшафт внутри страны. Считается, что женщины более восприимчивы к культурным ценностям, чем мужчины, поэтому они стали основными проводниками семейной литературной культуры, которая к концу XIX века символизировала притязания растущего среднего класса на более высокий моральный статус. К тому времени белые женщины не только были высокообразованными, но и имели все больше свободного времени для чтения, а также растущий запас материалов для этого занятия, из которых они могли выбирать. Сформировалось также более благоприятное отношение к светской культуре, включая литературную деятельность у себя дома, которая когда-то считалась легкомысленной, а иногда и откровенно греховной. Все это дало молодым женщинам возможность читать и писать в свое удовольствие, а также ради духовной или интеллектуальной выгоды.

Для молодых женщин, выросших после Гражданской войны в США, эти изменения и возможность получить высшее образование и оплачиваемую работу были решающими для того, чтобы они могли вести жизнь вне семьи. Джейн Аддамс, Кэри Томас и сестры Гамильтон имели больше привилегий, чем большинство людей, как в плане доступа к книгам, так и во многих других отношениях, и были более успешными в своих начинаниях. Но они выросли из культуры, которая признавала важность чтения и письма и для женщин, и для мужчин. А ведь так было не всегда.

К середине XIX века белые женщины достигли почти равного уровня грамотности со своими соотечественниками-мужчинами, ликвидируя гендерный разрыв, который существовал на момент основания нации, когда уровень грамотности среди женщин был значительно ниже, чем среди мужчин. Согласно переписи населения 1850 года, 10 % белых людей старше 20 лет не умели ни читать, ни писать, причем мужчины и женщины были представлены примерно в равных количествах. Из этого соотношения был сделан вывод о 90-процентном уровне грамотности населения[132]. Вероятно, эта цифра преувеличена, но прогресс в области грамотности среди женщин был реальным и во многом помог устранить внушительные различия внутри семей, как, например, между Бенджамином Франклином и его женой Деборой, которая была почти неграмотной. Даже если уровень грамотности среди белых женщин не достигал 90 %, он был высоким по меркам того времени: уровень грамотности британских женщин оценивался всего в 55 % (по сравнению с 70 % у мужчин)[133]. Несмотря на продолжающиеся в течение всего века споры о тревожных последствиях образования для женщин, в Соединенных Штатах не было такого серьезного противодействия грамотности среди белых женщин, как в Англии. Давняя традиция грамотности, которая была необходима всем для чтения Библии в связи с протестантским происхождением Америки как страны, соединилась с идеологией республиканского материнства, которая предполагала определенный уровень женского образования для воспитания добродетельных граждан мужского пола[134]. Только для порабощенных афроамериканцев грамотность считалась опасной в любом случае.

Ничто так не способствовало уравниванию процента грамотности среди белых мужчин и женщин, как быстрое распространение женского образования в годы после Американской революции. К 1860 году насчитывалось более 350 женских академий и семинарий не только в Новой Англии, где историки ожидали их найти, но и на Юге. Многие из них предлагали значительно больше образовательных возможностей, чем можно было бы предположить, представляя себе «пансион для благородных девиц», с которым обычно ассоциируются такие школы. Хотя часто считалось, что эти заведения созданы для того, чтобы подготовить женщин к роли домохозяек, лучшие женские учебные заведения давали образование, сопоставимое с тем, которое получали мужчины. Помимо декоративного и прикладного искусства, там преподавали латынь, натурфилософию, географию и физиологию, часто по тем же книгам, которые использовались в мужских колледжах[135]. Расширение женского образования сопровождалось резким снижением рождаемости в среднем с семи детей на белую мать в 1810 году до трех с половиной в 1900-м[136]. Будучи одним из самых значительных событий в женской истории XIX века, это изменение позволило женщинам заняться благотворительностью, реформами и другой внесемейной деятельностью, которая стала столь важной частью жизни женщин среднего класса. По мере того как и у афромериканок улучшались возможности в области образования после Гражданской войны, рождаемость в их среде тоже снижалась[137].

С повышением уровня грамотности появились новые экономические возможности. В сфере оплачиваемого труда женщины с необходимыми речевыми навыками находили работу учительниц. В 1830-х и 1840-х годах, когда государственное образование расширялось, школьные советы, стремясь снизить расходы, начали нанимать женщин-учителей, часто платя им половину зарплаты их коллег-мужчин. Обосновывалось это тем, что предполагаемая любовь женщин к воспитанию юношества делает их идеальными учителями для маленьких детей. Таким образом, феминизация профессии учителя происходила быстро, и к 1870 году женщины составляли 59 % учителей государственных школ[138]. Освобожденные индустриализацией от многих домашних обязанностей, особенно от прядения, многие молодые белые женщины преподавали в течение года или двух перед замужеством.

По мере формирования рынка женских журналов и бытовых романов белые женщины среднего класса всех возрастов получили возможность зарабатывать деньги работой, которая не требовала больших финансовых вложений и могла выполняться на кухне или в гостиной. Как и Луиза Мэй Олкотт, любая образованная женщина могла стать главной опорой своей семьи, если ее отец или муж испытывал трудности. Женщины добивались успеха как поэтессы и как авторы популярных учебников по истории и естественным наукам и разнообразных книг с советами. Процветающий рынок журналов, которые освещали темы, предположительно интересные женщинам, давал редакторам, таким как Сара Джозефа Хейл из Godey’s Lady’s Book[139], влияние и власть, которые они использовали для продвижения женской хозяйственности[140]. Но наибольшего успеха женщины достигли как авторы художественной литературы. К 1872 году они не только написали почти три четверти опубликованных в Соединенных Штатах романов, но и входили в число самых продаваемых авторов той эпохи. Начиная с романа Сьюзен Уорнер «Большой-пребольшой мир» (The Wide, Wide World, 1851), многие «женские романы» разошлись тиражом более 100 000 экземпляров. «Хижина дяди Тома» (Uncle Tom’s Cabin, 1852), самый продаваемый роман века, разошелся тиражом примерно 300 000 экземпляров за первый год и полмиллиона только в Соединенных Штатах к концу пятого года после публикации[141]. Насмешка Готорна над «проклятой толпой пишущих женщин» была не просто фигурой речи, а болезненным признанием поразительной популярности – и финансового успеха – женщин в области литературы.

Во второй половине столетия возможности женщин в сфере образования и профессиональной деятельности значительно расширились. С появлением женских колледжей и открытием доступа для женщин к ранее исключительно мужским колледжам и университетам после Гражданской войны (во многом для удовлетворения потребности в учителях) женщины стали заметными фигурами в кампусах, включая новые педагогические училища. Лишь очень небольшое число американцев обоих полов посещали высшие учебные заведения (менее 2 % населения студенческого возраста в 1870 году, примерно 4 % – в 1900-м), но к концу века женщины составляли примерно 40 % от общего числа студентов послешкольного образования[142]. Благодаря свежеприобретенному доступу к миру знаний амбициозные женщины смогли найти себя в различных профессиях, включая медицину и науку. По большей части они работали на типично женских должностях или специальностях (медсестры, преподавательницы домоводства) или в организациях с разделением по половому признаку (женские колледжи и больницы)[143]. В культурном и экономическом плане успешное использование женщинами грамотности зависело от гендерного разделения и сегментированного рынка труда.

Изменения в области публичной демонстрации грамотности женщинами были настолько велики, что в послевоенные годы чтение во многих отношениях считалось женским занятием, как и культурное времяпровождение в целом. На фоне стремления мужчин к предпринимательству и покорению континента гендерные стереотипы, приписывающие женщинам врожденную склонность к заботе о других, также отводили им сферу культуры, по крайней мере те ее аспекты, которые исходили от домашнего очага или осуществлялись недалеко от дома[144]. Как основные носители грамотности в семьях среднего класса, женщины уже давно отвечали за обучение детей и младших братьев и сестер чтению. В течение последней трети века они также помогали задавать культурный тон. Женщины, которые стремились к саморазвитию посредством учебных клубов и образовательных программ на дому, таких как «Литературно-научный кружок Шатокуа» (The Chautauqua Literary and Scientific Circle, CLSC), приносили домой новые знания, а также книги и журналы, связанные с ними. Эти занятия стимулировали спрос на книги, которых в то время не хватало в сельской местности, маленьких и даже крупных городах. Начиная с малого, нередко в частном порядке, женщины основывали множество библиотек по всей стране. Таким образом, личные цели превратились в общественные проекты, а хранительницы домашнего очага стали покровительницами культуры.