Однажды ты раскаешься

– Хватит реветь! – её голос – скрип ржавой пилы. – Плачут только слабые люди! Слабые и никчёмные! У слабаков ничего в жизни не получается! Заткнись сейчас же!

Я замолкаю мгновенно. Горло сжимается спазмом, слёзы текут внутрь, обжигая ещё сильнее. Я не слабая. Я не слабая. Я не могу быть слабой. Позже появляется отец и успокаивает меня, гладя по волосам и предлагая купить мне другую куклу с красивой причёской.

Моё сердце, глядя на них, разрывалось от боли. Эта боль была острой и знакомой – боль невыплаканных детских слёз, боль невысказанного разочарования, боль женщины, которая пытается быть сильной, потому что другой опоры у неё нет.

Без единой секунды сомнений я наклонилась к Лизе, полностью игнорируя призрак материнского голоса в голове.

– Лиза, – сказала я мягко, но твёрдо, заглядывая ей в заплаканные глаза. – Твоя мама выбрала самую лучшую ёлку. Знаешь почему?

Девочка перестала рыдать, уставившись на меня мокрыми от слёз глазёнками.

– Потому что… – я перевела взгляд на Эби, пытаясь поймать её глаза, – потому что эта ёлка – не просто ёлка. Это наша ёлка. Твоя, мамина и моя. Мы её вместе нарядим всеми этими блёстками и гирляндами. И устроим такой праздник, что вся улица будет нам завидовать. Обещаю.

Я выпрямилась и посмотрела прямо на Эбигейл.

– А теперь пошли отсюда. Мы везём эту прекрасную, пушистую красавицу домой. А по дороге заедем за тем самым большим набором ёлочных игрушек, который мы видели.

Я не ждала возражений. Я уже открывала дверь багажника, чтобы водрузить ёлку внутрь. В ту же секунду я поймала взгляд Эби – в нём была не просто благодарность, в нём было облегчение. Как будто она наконец-то могла позволить себе на минуту перестать быть нерушимой скалой. Улыбнувшись друг другу мы снова сели в машину и отправились в путь.

Это было… непривычно. Непривычно видеть снова в моём доме переливающиеся гирлянды, чувствовать их тёплый, уютный свет, но знать, что отец уже не появится на пороге с довольной улыбкой. Он не подойдёт, не протянет мне завёрнутый в блестящую бумагу подарок и не сунет в карман горсть мандаринов и шоколадных монеток. Он не будет возиться на кухне, пытаясь сварить идеальное какао с зефирками, и не усядется рядом на диване смотреть старые добрые мультфильмы, комментируя их своим тихим, спокойным голосом.

А мать… мать больше не будет кричать из-за хлопушек, разбросанных серпантинов или слишком громкой музыки. Её ядовитые упрёки и вечное недовольство навсегда умолкли, оставив после себя лишь призрачное, давящее эхо в стенах.

Тёплый белый свет гирлянды, которую я обмотала вокруг массивного багета со шторами, мягко освещал гостиную. Ненамного, но всё же внутри появлялось новогоднее настроение.

Я готовилась к приходу Тэйта, стоя уже в материнском платье. Не знаю, о чём я думала в тот момент, или, может, я вообще не думала, когда ноги сами понесли меня в ванную к большому зеркалу. Я потянулась к своей косметичке и достала тушь. Руки слегка дрожали. Я провела кисточкой по ресницам, делая взгляд более выразительным, затем прошлась тинтом по губам.

Отражение смотрело на меня широко распахнутыми глазами. Блеск на губах ужасно сочетался с раскрасневшимися от жара и волнения щеками. Я выглядела как пародия – девочка, нарядившаяся в мамино платье и взявшая её косметику, чтобы казаться взрослее, увереннее, чем была на самом деле.

– Кого ты пытаешься обмануть? – прошептала я отражению. Голос звучал устало и пусто.

Без сожаления, почти с облегчением, я схватила сухую салфетку и провела ею по губам, стирая всё дочиста. Затем сняла платье, чувствуя, как с него осыпается призрачная тяжесть прошлого, и надела свой простой серый свитер и джинсы. Да, так-то лучше. Я снова вернулась в гостиную и села на диван. Тиканье часов на кухне звучало оглушительно громко. Прошло двадцать минут… сорок… В семь пятнадцать я уже почти убедила себя, что он не придёт, когда в тишине раздался осторожный стук, который заставил меня нервничать.

Со стороны могло бы показаться, что он тоже, как и я, готовился к этой встрече. Хоть на нём и была его обычная чёрная рубашка, выглядывавшая из-под пальто и простые тёмные брюки, которые, к слову, подчёркивали его стройную фигуру. Но волосы, обычно слегка непослушные, сегодня были аккуратно уложены и от него исходил тонкий, сдержанный мужской шлейф парфюма – что-то древесное, с нотками морозного воздуха и чего-то неуловимого, тёплого, как кожа.

Я застыла на пороге, и мой взгляд сразу упал на его руки. В них он держал не банальный букет из цветочного магазина, а нечто совершенно особенное. Несколько веточек белоснежного эвкалипта с их матовыми, будто припудренными инеем листьями. К ним он добавил несколько тёмно-бордовых, почти шоколадных скабиоз – их бархатистые, чуть мохнатые головки казались невероятно хрупкими и тёплыми на фоне зимней белизны. А завершали композицию два-три стебля с ажурными семенными коробочками лунарии, которые переливались в свете фонаря на крыльце словно перламутр. Всё это было бережно перевязано тонкой коричневой ленточкой из грубого льна.

Этот букет был прекрасен: скромный, но изысканный, не кричащий, но заставляющий вглядываться в каждую деталь. Он пах холодом, землёй и лёгкой, едва уловимой сладостью – настоящий запах зимы, застывшей красоты и тихого ожидания. Он говорил о вкусе, внимании к деталям и полном отсутствии пафоса. Это был подарок, который мог сделать только человек, чувствующий природу и её сокровенную, неброскую прелесть.

Он стоял на пороге, слегка нервно сжимая пальцы на стеблях. Его обычно спокойное лицо сегодня казалось немного растерянным. В его позе читалась лёгкая неуверенность, которую он старательно подавлял.

– Это моя… то есть… – он запнулся и сделал крошечную паузу, чтобы перевести дух, – наша с отцом благодарность. Наш церковный сад уже спит, но кое-что ещё радует глаза. Напоминает, что даже зимой есть своя красота.

Тэйт вручил мне букет. В мимолетном прикосновении наших рук я почувствовала холод его кожи. Он тут же, с вежливой аккуратностью, освободил свою ладонь – не отстраняясь, а демонстрируя уважение к моему личному пространству.

– Спасибо, – прошептала я, поднося композицию к лицу. Легкий аромат эвкалипта смешался со сладковатым дыханием скабиоз. – Зайдешь?

Я надеялась, что он не развернется и не уйдет, как только отдаст мне цветы. Мне отчаянно хотелось поговорить с ним, побыть наедине и узнать его ближе – настолько, насколько он позволит, но эта надежда рассыпалась мгновенно, словно ей и не из чего было складываться.

– Мне уже пора, – сказал он тихо, но с той же мягкой, неоспоримой твердостью, что и в церкви. В его глазах мелькнуло что-то сложное – не отторжение, а скорее сожаление, смешанное с решимостью. Он словно говорил это не только мне, но и самому себе.

Меня снова накрыла волна горького разочарования. Он не хотел оставаться. Не хотел переступать этот порог, за которым оставались бы только мы двое. Было ли во мне что-то, что заставляло его держаться на расстоянии? Или его отстраненность – это просто ещё одно правило, строгий запрет его веры? Мы же ходили в одну школу, так почему сейчас мы не можем поговорить, как просто приятели или соседи? Пока я терялась в догадках, Тэйт уже уходил, его тень растворялась в зимних сумерках, а шаги по хрустящему снегу звучали всё тише.

Я снова поднесла букет к лицу. Холодный эвкалипт, сладкие скабиозы… Теперь они пахли несбывшимися надеждами. Закрыв дверь, я остановилась в темноте прихожей, глядя в гостиную. Там, вокруг багета, мигала та самая белая гирлянда. Её тёплый, уютный свет вдруг показался мне наигранным – жалкой попыткой создать праздник.

Разочарованно выдохнув, я подошла к ней и нажала на кнопку. С одним щелчком комната погрузилась в глубокую, безутешную темноту – в ту самую тьму, в которой я знала своё место. И в которой для Тэйта места не было и быть не могло.

Глава 9

Следующие дни пролетели в полном одиночестве. С наступлением предпраздничной суеты ритм моей работы резко сменился. Издательства, опаздывающие со сроками, щедро оплачивали срочные переводы новогодних романов и сборников рассказов. Я взяла сразу несколько заказов, чтобы, погрузившись в миры чужих жизней и семейных драм, заглушить тишину, а заодно и подкопить денег. Каждый щелчок по клавишам отмерял время, оставшееся до Рождества, а каждый заработанный доллар был маленьким кирпичиком в стене, отделяющей меня от мечты покупки собственного жилья.

В редкие минуты передышки, глядя на мерцание гирлянды, я думала о Тэйте. Его присутствие рядом действовало на меня как бальзам – оно приносило покой, но в то же время оставляло ощущение легкого холода. Я ловила себя на том, что ищу его лицо в толпе на улице, прислушиваюсь к голосам, проходя мимо церкви. Это было так глупо и безнадежно. Мы существовали в параллельных вселенных: он – в мире веры, долга и тишины, я – в мире бегства, стыда и боли. Но какая-то невидимая, тонкая нить тянулась между этими мирами, и с каждым мимолетным взглядом, с каждым вежливым словом она натягивалась все сильнее, причиняя странную, сладкую боль.

Иногда мне казалось, что его визит был просто сном, порождением одиночества и тоски по простому человеческому теплу. А то чувство успокоения рядом с ним было лишь плодом моей фантазии. Видимо, это место так на меня влияет, раз я цепляюсь за любое теплое слово, взгляд или взаимодействие, лишь бы подольше задержаться в мире, где нет ужасов. И, быть может, так бы все и продолжалось – мой тихий, выдуманный покой. Однако в одну из таких ночей кошмар, что прежде жил лишь в снах, пробился в реальность сквозь дребезжащее эхо ударов.

Кто-то яростно колотил кулаком прямо в деревянную панель двери, от чего вздрагивал весь дом. Эти удары ворвались в тишину так внезапно, что дыхание перехватило, а тело на мгновение оцепенело, будто откликнуться на опасность было уже поздно. Я тихо, на трясущихся ногах подошла к двери и, не включая свет в доме и на крыльце, выглянула в глазок.

На улице, упираясь плечом в косяк, чтобы не рухнуть, стоял Шон. Он был не просто пьян – он был в стельку. Его взгляд мутно блуждал, не в силах поймать глазок в двери, ноги заплетались, даже когда он просто стоял. Бледное лицо, на котором теперь ярко выделялись узоры татуировок, исказила тупая злоба или полное бессмыслие – сложно было понять.

Я почти не вспоминала ту нашу первую, напряжённую встречу здесь же, на моём пороге, но сегодня он сам напомнил о себе. И делал он это уже не молчаливым упрёком в глазах, а грубым, животным натиском, от которого сжималось всё внутри.

Он снова ударил кулаком в дверь.

– Алекса! – его голос, хриплый и спутанный, прорвался сквозь дерево. – Открой… Я знаю… знаю, что ты там.

Он прислонился лбом к косяку, и его плечи затряслись – то ли от пьяной икоты, то ли от чего-то ещё.

– Всё… всё к чертям… Всё не так… – он бормотал что-то невнятное, то ли для себя, то ли для меня. – А ты… ты вернулась… Почему? А? Чтобы смотреть свысока?

Он оттолкнулся от двери и снова начал бить в неё, уже не кулаком, а почти что всей рукой, с отчаянием и злобой.

– Открой! Я с тобой поговорю! Как раньше!

«Как раньше».

От этих слов по спине побежали ледяные мурашки. Я отшатнулась от двери, зажав рот рукой, чтобы не выдавать своего присутствия даже дыханием. И тут его голос сорвался на крик, пронзительный и полный старой, ядовитой обиды:

– Сука! Почему ты уехала, ничего мне не сказав?! – он изо всех сил тряхнул дверную ручку. – Ты мне должна! Слышишь?! Должна! За то, что не дал тебе сгинуть! За то, что позволял спать в моём грёбаном сарае, в который ты сбегала от своей пьяной мамаши! За каждую миску супа, которую я тебе приносил! За то, что лечил тебя, когда ты заболела после того как бродила под дождём как бродячая, бездомная шавка! За то, что отгонял тех, кто приставал к тебе у магазина! Я тебя впустил в свою жизнь, а ты взяла и свалила, как последняя неблагодарная тварь!

Пока он кричал и угрожал, мой мозг лихорадочно искал выход. Машина стояла прямо у входа, он видел её и точно знал, что я дома, даже не смотря на выключенный свет. Молчать и ждать пока он уйдёт? Но он мог выбить дверь. Позвонить в полицию? Мысли о нашем участковом, добродушном и вечно полупьяном дядьке Барни, который наверняка играет с Шоном в покер, заставили меня содрогнуться. Даже если они приедут, то в лучшем случае отвезут его проспаться, а завтра он вернётся ещё злее.

И тогда меня осенило. Джон. Муж Эби. Я надеялась, что сейчас он дома, а не в командировке. Возможно широкоплечий мужчина смог бы испугать Шона и дать понять, что у меня есть защита. Они с Эби жили в конце улицы противоположной от церкви. Если идти быстрым шагом, до меня можно дойти за четыре минуты, если бежать – то за две.

Трясущимися, почти не слушающимися пальцами я набрала номер Эби, прижав телефон к уху и молясь, чтобы она ответила.

Трубку взяли почти сразу, но это был не её голос.

– Алло? – раздался низкий, спокойный мужской бас.

– Джон, Слава Богу, – выдохнула я, едва слышно. – Это Лекси. В мою дверь пьяный ломится Шон. Я не знаю, что делать. Пожалуйста, помоги мне!

В трубке на секунду воцарилась тишина, а затем раздались его размеренные, твёрдые слова:

– Жди. Я уже выхожу.

За дверью буря не утихала. Шон, не получив ответа, впал в ещё большую ярость. Его крики стали громче, визгливее, пронзительнее.

– Я тебе говорил! Говорил, что ты никуда не денешься! – он бил кулаком в дверь, и дерево с треском прогибалось. – Ты думала, свалив в свой уютный универ, всё забудешь и начнёшь жизнь с чистого листа? Нет, детка! Я тебе напомню!

Он замолчал на секунду, перевёл дух, и его голос стал ниже, интимнее, отчего стало ещё страшнее.

– Помнишь, как тряслась от холода в моём сарае? А я тебе приносил одеяло. Грел тебе воду, чтобы ты могла умыться. Я же видел, как ты на меня смотришь тогда… благодарно. Без слов. И ты всё понимала. Я о тебе заботился, но забота ведь не бывает бесплатной, так? А ты? Ты отблагодарила меня тем, что сбежала, как последняя подлая тварь, когда у тебя появилась возможность!

Слёзы гнева и унижения подступили к горлу. Он перевирал всё, выворачивал прошлое наизнанку, делая себя благодетелем, а меня – должницей.

– Ты мне должна! – его крик снова взвился до истеричного визга, разрезая притворную интимность. – Должна за то, что не дал тебе пропасть! И я своё получу! Всё до последней капли! Слышишь, Алекса? Открой сейчас же, или я вынесу эту чертову дверь и заберу своё сам!

Он снова с диким рёвом начал ломиться, уже не только руками, а будто бы всем телом. Дверь на петлях заходила ходуном, и мне казалось, что ещё немного – и замок не выдержит. Я вжалась в стену на лестнице, ведущей на второй этаж, обхватив себя руками, пытаясь стать меньше, незаметнее. Каждое его слово било по старым шрамам, расковыривало их, заливая болью и страхом.

Я зажмурилась, пытаясь заглушить его голос, повторяя про себя: «Джон уже идёт. Джон уже идёт». Но секунды тянулись, как часы. А рёв за дверью не стихал, превращаясь в сплошной, животный вопль полной потери контроля.

– Выходи! – орал он, и в его голосе уже слышался хрип. – Выходи, а то хуже будет! Я не шучу! Я тебя найду! Ты никогда от меня здесь не спрячешься! Никогда!

И в этот момент, сквозь его рёв, я услышала другой звук. Второй голос и словесная перепалка. За дверью всё смешалось. Рёв Шона сменился на обычный разговор.

– А тебе-то что надо, ублюдок? – прошипел он, и его голос внезапно стал приглушённым, будто его кто-то оттаскивал от двери.

Послышался удар и чья-то тихая ругань.

– Убирайся отсюда, Шон. Трезвым приходи выяснять отношения, – прогремел низкий, спокойный, но не оставляющий пространства для возражений голос Джона. – С пьяными я не разговариваю.

– Она моя! – завопил Шон, и послышался ещё один удар, на этот раз не в дверь, а во что-то скрипучее, словно кто-то шлёпнулся в снег. – Ты чего лезешь, а? Вали домой! Я тебя нахер…

Его слова оборвались очередными глухими ударами.

– Не вынуждай меня, – голос Джона был стальным. – Ты сейчас уйдёшь. Сам или с моей помощью. Выбирай.

Я прислонилась к двери, замирая, и заглянула в глазок. В тусклом свете уличного фонаря была видна сцена, как из плохого фильма. Джон, широкоплечий и непоколебимый, держал пьяного Шона за ворот куртки, втоптанного в снег. Тот пытался вырваться, его лицо было искажено злобой, из разбитой губы текла струйка крови, алая и яркая на фоне снега.

– Пошёл ты! – выплюнул Шон, вырываясь из хватки.

Он откатился в сугроб, грузно поднялся и, спотыкаясь, рванул к крыльцу. Джон тут же настиг его, шагая по утоптанному снегу. Шон, уже на ступеньках, отчаянно замахнулся, но Джон резко уклонился и в ту же долю секунды встретил его размашистый удар своим – коротким, жёстким и пришедшимся точно в челюсть.

Тот, потеряв равновесие, отлетел и с оглушительным ударом врезался спиной в мою дверь. Я отшатнулась от глазка, сердце выпрыгивало из груди. Дверь содрогнулась, и на мгновение мне показалось, что он вместе с ней полетит на меня.

Наступила тишина, нарушаемая только тяжёлым, хриплым дыханием.

– Встань, – приказал Джон. Его голос не дрожал. – И уходи. Чтобы я тебя здесь больше не видел. Понял?

Послышался шорох, Шон поднимался, кряхтя и ругаясь. Я снова рискнула подойти к глазку. Он стоял, опираясь на колени, и сплёвывал кровь на белоснежное крыльцо, отчего на том расплывалось алое пятно.

– Понял, блядь, – прохрипел он, поднимая на Джона взгляд, полный ненависти. – Понял.

Под строгим, неотрывным взглядом Джона он, пошатываясь, развернулся и побрёл прочь. Но, поравнявшись с моей «Импалой», он вдруг остановился, с размаху пнул ногой по колесу, а затем дико засмеялся, обернувшись к Джону.

Парень не двинулся с места, лишь скрестил руки на груди, продолжая молча смотреть. Его поза говорила сама за себя: «Я всё ещё здесь». И Шон, не добившись реакции, махнул рукой и, всё так же покачиваясь, зашагал прочь.

Когда его фигура полностью скрылась в ночи, я осторожно, негнущимися пальцами, повернула замок и приоткрыла дверь. Морозный воздух тут же ворвался в прихожую, заставив меня содрогнуться. Я вдруг осознала, что стою в одной лишь тонкой пижаме, но холод был не только снаружи – он шёл изнутри, от пережитого ужаса.

– Эй, зайди внутрь, тут мороз, – раздался спокойный, властный голос Джона. Он переступил порог вслед за мной, толкая дверь на место, и щёлкнул замком.

Мои руки тряслись. Губы не слушались, пытаясь сложиться в слова благодарности, но выдавая лишь беззвучную дрожь. Перед глазами поплыли картинки того, что могло бы случиться, не появись он так вовремя. Волна паники, отчаяния и дикой благодарности накрыла меня с головой, и я не сумела её подавить. Глухие, разрывающие грудь всхлипы вырвались наружу, и слёзы потекли по лицу ручьями.

Стоящий рядом Джон не растерялся. Он не стал утешать словами, а просто притянул меня к себе, аккуратно накрыв мою спину широкой ладонью. Его куртка от мороза всё ещё была ледяной, и я вздрогнула, прижавшись к ней щекой, но это было ничто по сравнению с теплом, исходившим от его силы и защищённости. Я дала себе минуту, всего одну минуту, чтобы почувствовать себя в безопасности, а затем, с усилием, попыталась отлипнуть от него, смущённо вытирая лицо.

Он тут же отпустил меня без лишних слов и перевёл взгляд на дверь, давая мне время прийти в себя.

– Петли сильно расшатались, – констатировал он, открывая и закрывая её для проверки. Дверь скрипела и виляла на ослабевших креплениях. – Этот хрен ещё немного – и снёс бы её. Видно, дверь старая, давно не менялась.

Я лишь пожала плечами обхватив себя руками. До двери мне сейчас не было никакого дела.

Джон обернулся ко мне, его взгляд был серьёзным и практичным.

– Слушай, так дело не пойдёт. Завтра я с ребятами приеду, и мы установим новую. У нас на стройке есть запасные, стальные. Так что… – он сделал паузу, глядя на моё заплаканное лицо и тонкую пижаму, – может, переночуешь у нас сегодня? На диване. А то тут одной… – он мотнул головой в сторону двери, – небезопасно.

– Нет, я останусь, – выдохнула я, снова вытирая предательские следы слёз. – Вряд ли он вернётся. Скорее, приползёт домой и сразу же уснёт, а обо мне вспомнит только завтра. Да и какой теперь сон… – я горько усмехнулась, ощущая пульсацию в висках.

Джон изучающе посмотрел на меня, но спорить не стал. Он лишь кивнул, его лицо оставалось непроницаемым, но в глазах читалась твёрдая решимость.

– Если что – сразу звони. А завтра утром, около десяти, я приду, – пообещал он, уже направляясь к выходу.

– Спасибо, – наконец-то вырвалось у меня, и эти слова прозвучали тихо, но искренне.

– Брось, мы же соседи, – отмахнулся он, уже спускаясь по ступенькам крыльца. Но на последней ступени он замер, обернулся ко мне. – Знаешь, на Новый год меня не будет здесь из-за работы, а Эби говорила, что вы будете вместе отмечать. – Он сделал паузу, словно взвешивая слова. – Оставайтесь лучше у нас. Там намного безопаснее, чем здесь. И машину, – он кивнул в сторону «Импалы», – можешь спрятать в нашем гараже. Кажется, этот… – он сдержанно мотнул головой в сторону, куда ушёл Шон, – положил на неё глаз.

Его предложение было логичным. Это был не просто жест вежливости. Это было практичное, обдуманное решение человека, который понимал уровень угрозы и брал на себя ответственность.

Я молчала, переваривала его слова. Мысль о том, чтобы провести новогоднюю ночь не в хлипком доме, а в их уютном, светлом жилище, с Эби и Лизой, внезапно показалась не просто спасительной, а единственно верной.

– Да… хорошо, – наконец выдавила я.

– Отлично, – кивнул Джон. – До завтра. – и, развернувшись, зашагал по улице, скрывшись в темноте.

Я закрыла дверь и, решив, что этого мало, притянула к ней небольшую тумбу, а после прыгнула на диван, накрылась пледом почти с головой. Всё, о чём я могла думать, лишь то, что мне нужно как можно скорее уезжать отсюда. Моё прошлое догоняет меня слишком стремительно, а я не хочу вновь погружаться во тьму. Мне не нужен был сон, чтобы подсознание снова подкинуло мне очередное воспоминание, ведь оно и так уже стояло перед глазами.

Объятия Шона – крепкие, властные – удерживали меня в этой кошмарной реальности. Он стоял за моей спиной, как хищник, завладевший своей добычей. Его рука лежала на моих бёдрах, пальцы двигались лениво, бесцеремонно.

Каждый из нас должен был "внести вклад". Так они это называли.

– Давай, детка, твой черёд, – промурлыкал Шон своим приторно-противным голосом, повергая меня в ступор.

В этих словах не было ни капли сомнения – только холодная власть.

Он стоял позади, нагло прижимая меня к себе, будто я была не человеком, а его вещью. В целом, так оно и было. Я лишь игрушка, призванная угождать хозяину. Его рука скользнула по моему бедру – как клещ, впившийся в кожу.

Он уже внёс свой "вклад" – самым первым на правах лидера и с особым рвением. От всего увиденного меня тошнило, но ещё больше меня тошнило от Шона и его слов, которые капали в уши, как яд.

– Если ты с нами – будь заодно…

…будь заодно… будь заодно… будь заодно…

Голос Шона, то хриплый и ядовитый, то нарочито-приятельский, звенел у меня в ушах, накладываясь на воспоминание о его перекошенном от злобы лице за дверью. Он преследовал меня даже в тишине, превращаясь в навязчивый, порочный круг.

– НЕ ХОЧУ! НЕ ХОЧУ! НЕ ХОЧУ! – сорвалось с моих губ в приглушённый, надрывный шёпот, а затем вырвалось наружу уже настоящим, громким криком.

Я сжалась на диване, подобрав под себя ноги, и вцепилась пальцами в волосы, пытаясь физической болью заглушить ту, что разрывала изнутри. Моё тело само начало монотонно раскачиваться вперёд-назад, будто пытаясь убаюкать невыносимую боль. Слёзы текли сами собой, горячие и беспомощные.

– Я не хочу… – шептала я в такт этому качанию, уткнувшись лбом в колени, ощущая, как по спине бегут мурашки.

Мне казалось, эту фразу я повторяла как мантру, заклинание, пытаясь отгородиться от всего, что случилось, от всего, что нависало над моим будущим. Я твердила это, пока голос не превратился в хриплый шёпот, а за окном не посветлело.

Глава 10

Серый, холодный свет зимнего утра пробивался сквозь щели в ставнях, не принося с собой ни утешения, ни покоя. Я не сомкнула глаз всю ночь. Каждый скрип дома, каждый шорох за окном заставлял сердце бешено колотиться, а пальцы впиваться в подлокотники дивана, на котором я просидела до рассвета. Тело ныло от усталости и напряжения, веки слипались, но сон был невозможен – слишком живы были воспоминания прошлой ночи.

Ровно в десять раздался чёткий стук в дверь – не пьяный кулак, а твёрдые, уверенные удары. Я вздрогнула, сердце на мгновение замерло, но затем я услышала знакомый низкий голос: