Полная версия
Клан
Добравшись до Куэвас-дель-Альмансора, она свернула с автострады и выехала на шоссе, ведущее в Олулу-дель-Рио. По пути между Олулой и Макаэлем она выбрала проселочную дорогу, начинавшуюся в нескольких метрах от одной из многочисленных местных фабрик по обработке мрамора. А через пару минут она уже подъезжала к заброшенному складу.
Встретивший ее в дверях охранник проворчал:
– Что-то ты припозднилась, я ждал тебя вчерашним вечером.
– Тебя не предупредили?
Он хохотнул в насмешку над собой, поскольку в расчет его никто и никогда не принимал. Мануэла вошла в помещение склада. На столе рядом с парой картонных упаковок вина и тарелкой с объедками лежал пистолет. Мануэла взяла его и убедилась, что он заряжен. В полу, возле одной из стен, был проделан люк. Она подняла крышку и спустилась в подвал по плохо освещенной лестнице, имевшей форму латинской буквы L. Внизу было очень холодно, на несколько градусов холоднее, чем на улице. Мануэла взвела курок и подошла к стоявшей в глубине подвала кровати. Дремавший на ней человек устало обернулся: на нем были потертые брюки неимоверного размера и старая футболка. Очевидно, его мучил жар, но он все-таки слегка улыбнулся, когда увидел наведенный на него пистолет. Мануэла глубоко вздохнула, поглаживая указательным пальцем спусковой крючок.
– Прости меня, Анхель.
Глава 14
Элена сидела, уронив скованные руки на колени, а голову – на стол. Она не знала, сколько времени провела в комнате допросов ОКА, и не помнила, встретила ли здесь Марьяхо или кого-нибудь еще из коллег. Только сейчас, когда она, наконец, заметила, что арестовавшая ее инспекторша проделывает с ней то же самое, что сама она проделывала столько раз, оставляя задержанных «дозревать», перемалывать в голове одно и то же, не предлагая им ни воды, ни возможности сходить в туалет, вынуждая чувствовать себя в полном одиночестве… да, только сейчас она осознала, что почти вырвалась из круга боли, сковавшей ее в тот момент, когда Мануэла сказала, что Сарате мертв. Она думала, что непоправимая определенность ее уничтожит, и не рассчитывала, что какая-то сила сообщит ей новый прилив энергии, но этой силой оказалась злость. Потребность заставить всех, кто стоял за смертью Анхеля, расплатиться по счетам. Возможно, достигнув цели, она сама обратится в прах, как подставивший себя солнечным лучам вампир, но до тех пор ее ничто не сможет остановить.
В зал вошла женщина, прежде назвавшаяся Мириам Вакеро, и, хотя она была одета в строгий костюм и старалась сохранять самообладание, в ее лице читалась усталость, связанная, наверное, с многочасовыми поисками Элены. Вакеро положила на стол ноутбук и толстую папку – еще один полицейский трюк, заставляющий задержанного думать, что полиция уже собрала на него тонну изобличающих документов.
– Элена Бланко Майорга… Это ваше полное имя? Вам известно, какие вам предъявлены обвинения?
– Проинформировать меня об этом должны вы. В присутствии моего адвоката.
– Вы хотите, чтобы мы вели эту беседу в присутствии адвоката?
Раздумывать надо было быстро. Кто сообщил этой особе ее местонахождение? Как связана Мириам Вакеро с Кланом?
– Не нужен мне никакой адвокат. Это вас Рентеро назначил на мое место?
– Совершенно верно. Не расскажете, о чем вы говорили с Мануэлем, когда пришли к нему домой?
Она неплохо справляется с работой, Элена не могла этого отрицать, но все трюки допроса были ей хорошо известны. Назвать жертву по имени, а не по фамилии, максимально ее очеловечить, чтобы заставить убийцу ощутить тяжесть содеянного.
– Я разговаривала с Луисой, его вдовой, – продолжала Мириам. – И знаю, что вы виделись с ней в номере вашей матери в «Интерконтинентале». Зачем вы подвергли ее такому испытанию? Эта женщина потеряла любимого человека. Тридцать лет брака. Жестоко так играть с ее болью. Смерть заслуживает уважения, а ты, Элена, – не возражаешь, если я перейду на ты? – его не проявила. Мануэль и Луиса считали тебя чуть ли не членом семьи, твоя мать и Луиса знают друг друга много лет. Потеря близких всегда тяжела для оставшихся в живых, но в данном случае, помимо всего прочего, виновным в этой потере стал человек, которого Луиса по-настоящему любила. Ты.
– Я пришла поговорить с Рентеро. Мы поругались.
– Потому что он сообщил, что намерен тебя заменить.
– Послушай, Мириам, я тебя совершенно не знаю – ведь я могу тоже обращаться к тебе на ты? – так вот, я тебя совершенно не знаю, но мне кажется, что я не такая, как ты: должности мне безразличны.
– Однако ты не отнеслась бы так же безразлично к пересмотру дел, которые вел ОКА. Я говорю о Виолете Аламильо, Антоне Колладо…
В эту игру ее посвятила Мануэла: в распоряжении Клана было достаточно информации, чтобы запереть ее в тюрьме на долгие годы. Она пока не знала, как этого избежать, но точно знала, что добраться до них сможет только на свободе. А Мириам наверняка была очередным зубцом все той же шестеренки.
– Дела, которые вел ОКА, уже пересматривали, и действия всех агентов признали правомерными.
– Ты знаешь, что это не так, но мы находимся здесь не по этой причине. Пока. Так почему бы тебе не рассказать, что произошло с Мануэлем Рентеро, и тем самым избавить его вдову от лишних страданий? Поставим точку в этой истории.
– Из всего сказанного права ты только в одном: Рентеро и Луиса любили меня как родную дочь. А я – их. Никогда в жизни я не причинила бы им вреда.
– На месте преступления мы нашли отпечатки пальцев и следы ДНК.
– Потому что я находилась в его доме. Когда я ушла, Рентеро был жив и здоров. Ты обвиняешь не того человека, хотя мне кажется, что эта ошибка тебя не тревожит.
– Лично против тебя я ничего не имею.
– Было бы забавно, если бы имела. Мы с тобой незнакомы. Впрочем, хватит ломать комедию: ты хотела повесить на меня убийство Рентеро. Такова была ваша цель с самого начала.
– Извини, Элена, но кого ты подразумеваешь под «ваша»?
Демонстрируя изумление, Мириам выглядела вполне естественно – вероятно, в этом состоял еще один ее талант: в умении лгать.
– Можешь объяснить, как ты меня нашла? Я была в богом забытой глуши, возле никому не известного хостела, и вдруг появляешься ты. Истинное чудо! Кто нашептал вам на ушко?
– Не хотелось бы тебя огорчать, Элена, но никакого заговора против тебя не существует: это был результат работы полиции. Тебя узнал один из сотрудников дорожной полиции при помощи камеры на шоссе А-4. А затем вертолет дорожного патруля помог нам отыскать твою машину.
– Поздравь от меня этого сотрудника, ведь у него феноменальное зрение! Я-то знаю, какое качество изображения обеспечивают дорожные камеры. Для идентификации водителя нужно иметь выдающиеся данные. Если бы это сказал кто-то другой, а не ты, я бы не поверила!
Несколько секунд Мириам выдерживала ее взгляд, и казалось, хотела что-то сказать, но слова заменила легкая гримаса, что-то вроде детского «ну, ты у меня получишь!», буркнутого себе под нос. Она открыла ноутбук и поискала файл. Нажав на пробел, повернула экран к Элене, чтобы та увидела изображенный на нем кабинет Рентеро. А вот и она сама: опирается о стол и держит в руке пресс-папье. Рядом он, в пижаме и халате, с чашкой из «Блюз Хилл-стрит» в правой руке. В замутненной алкоголем памяти Элены всплывали сказанные ими обоими слова, но на немой записи они не звучали: «Ты действительно веришь, что тем самым спасешь Сарате?», «Откуда ты знаешь?», «Клан пленных не берет. Ты должна смириться с тем, что выиграть тебе не удастся». Затем она увидела, как бросается на Рентеро и разбивает пресс-папье о его голову. Он падает на пол, она опускается на колени. Изо всех сил бьет его еще пару раз и лишь после этого встает. Кровь течет ей под ноги. Элена хотела что-то сказать, откреститься от увиденного. Но даже сама мысль об этом казалась абсурдной: вот же она, уходит из кабинета, только что убив Рентеро! Она взглянула на свою правую руку, вспомнила, как долго из нее шла кровь… Неужели она лгала самой себе? Хотела убедить себя в том, что их встреча закончилась ссорой, но теперь… увиденное не оставляло места для дискуссий.
Весь тот день растворился в алкогольном тумане, отчетливо вспоминалась только ярость, ненависть, возникшая в ответ на слова Рентеро. Как она могла дойти до такого? Стать убийцей.
Глава 15
Первый выстрел охранника склада не обеспокоил. Он продолжал невозмутимо жевать бутерброд с колбасой и запивать его вином. Обеспокоил его второй выстрел. Сам он не так уж хорошо знал Мануэлу, но каждый раз, глядя на эту библиотечную мышь, очень сомневался, что ей хватит духу совершить казнь. Первым выстрелом она, конечно, его не убила, и пришлось добивать. Естественно, у этой соплячки нет его закалки: уволившись из спецназа испанской армии, он стал наемником в Мозамбике, где и оставил всякое притворство. Конечно, ему было уже не двадцать лет, а все пятьдесят, и от тяжелой жизни он нахватал множество хворей, но при выполнении приказа рука у него не дрогнула бы и теперь. Он открыл крышку люка, ведущего в подвал:
– Мануэла?!
– Оставь меня в покое! Я что, просила тебя спуститься?
Ну вот, как и предполагалось: хотя разглядеть девчонку он не мог, но по ее истерическому тону сразу же понял, что она не в себе. Убить ей не по зубам. Он спустился по плохо освещенной лестнице и, повернув, увидел поджидавшую его Мануэлу. Она навела на него пистолет и ничего не сказала, дав ему время только на то, чтобы осознать, как он ошибся насчет этой вполне уверенной в себе особы. Пуля прошила ему лоб, забрызгав стену кровью.
Мануэла бегом вернулась к кровати и помогла Сарате встать.
– Тебе придется поднапрячься. У нас мало времени.
То ли по счастливой случайности, то ли благодаря меткости стрелявшей в него киллерши, пуля, которую он получил в бок, выбежав из дома в Сан-Хуан-де-лос-Террерос, похоже, не задела ни один внутренний орган, но рана заживала очень плохо. Врач к нему не приходил, и Сарате боялся, что она загноилась. Ноги ему не подчинялись, лоб горел от температуры. Хотя Мануэла почти тащила его на себе, подниматься по ступенькам было сущей пыткой. Он чувствовал, как бешено колотится ее сердце возле его ребер, и понимал, что разогнала его не тяжелая ноша, а страх. Сарате изо всех сил старался не быть чрезмерной обузой, но состояние ему не позволяло. Рана на боку открылась, и даже майка, которую он получил в застенке, стала мокрой, но остановиться он не мог: надо убираться отсюда побыстрее.
Они выбрались из подвала, и Анхель впервые увидел склад, потому что сюда его привезли с мешком на голове, который сняли только внизу.
На улице уже начало темнеть, через несколько минут должна была наступить ночь – одна из тех ночей, когда небо усыпано звездами, но заметить их можно лишь далеко от залитых светом городов. Мануэла помогла ему сесть в маленькую «тойоту», а сама бросилась за руль. Машина тронулась с места. По проселку они добрались до улиц Олулы, оттуда свернули на шоссе, ведущее в Пурчену, а с него – на дорогу, пересекавшую горный хребет. Мануэла гнала изо всех сил, но дорога была извилистая, с неровным, залатанным покрытием. Довольно долго они ехали, не произнося ни слова. Сарате чувствовал, что Мануэла нервничает, пытаясь как можно дальше уехать от склада. Он ждал, чтобы она заговорила первой.
– Ты в порядке?
– Не помешал бы, конечно, врач или хоть какие-нибудь антибиотики.
Дорога повернула на девяносто градусов, справа остался обрыв.
– Почему ты это сделала? – решил спросить Сарате. – Ты подвергаешь себя опасности.
– Неужели?! Да я просто подписала себе смертный приговор! А твой уже давно подписан…
– Но ты не выстрелила.
Мануэла крепче вцепилась в руль. Сарате сначала подумал, что она сосредоточилась на дороге, но тут же заметил, что она дрожит.
– Что это значит?
– Такие объяснения мне плохо даются, Анхель. Ты не можешь облегчить мне задачу? Разве и без того не ясно?
Ответное молчание Сарате все-таки заставило ее облечь свои чувства в слова.
– Я в тебя втюрилась. Ты меня считал подстилкой на одну ночь, а я… вот такая я идиотка! Влюбилась. А… что касается остального кошмара, то как я могла его предвидеть? Твою мать! Ведь я собиралась только сливать им кое-какие отчеты…
– Кому?
– Не знаю. Мне за них платили, а потом, когда велели подобраться поближе к тебе…
– Кто, Мануэла? Кто тебе велел? Люди из Клана?
– Да, но что я, на хрен, знаю про этот Клан? Знаю только этого недоумка со склада и девицу, которая была со мной на связи. Ее зовут Кира. Прости меня, Анхель, правда! Я не знала, что они хотели с тобой сделать.
– Ты когда-нибудь слышала про некоего Сипеени?
Мануэла отрицательно покачала головой. Они продолжали мчаться по серпантину, которому не было конца. Вокруг царила беспробудная ночь, и фары машины оставались единственным источником света на многие километры вокруг.
– Нам придется исчезнуть, Анхель. Клан повсюду. Если ты хоть раз позвонишь по телефону, тебя схватят, если останешься в Испании, тебя схватят. Их щупальца везде. Единственное, что мы можем сделать, – это исчезнуть… Думаю, тебе такая перспектива кажется самой отвратительной на свете.
Взглянув на него, она убедилась, что его глаза влажны от слез.
– Я не предлагаю тебе никаких отношений. Может, я и дура, но не слепая и знаю, что ты никогда не будешь ко мне относиться так же, как к Элене. Но нам необходимо бежать, в Индию, к черту на рога, на Северный полюс, не знаю, но чем дальше, тем лучше, потому что, если мы этого не сделаем, нас убьют! Обоих.
Сарате хотел было ответить «да», потому что, когда он посмотрел на Мануэлу, она показалась ему беззащитным ребенком, но уже ничего не успел. Раздался хруст, как будто в стекло ударили камнем, Мануэла напряженно дернулась, и из ее лба вылетело что-то вместе с брызгами крови. Пуля, попавшая в заднее стекло, пробила не только ее голову, но и лобовое стекло тоже. Мануэла выпустила руль и рухнула замертво на него лицом. Сарате попытался выровнять машину, но было поздно: она съехала с дороги и покатилась под откос. Ремень и воздушная подушка едва смягчали удары. При одном из переворотов кузов вдавился внутрь, стекла вдребезги разлетелись.
Наконец грохот стих, но оглушенный Сарате не был уверен, что машина не продолжает падать. Мало-помалу в голове что-то прояснилось. Он отстегнул ремень и, выглянув в разбитое окно, понял, что машина лежит на крыше. Внутри все превратилось в мешанину из стекла и крови. Рядом с ним лежал труп Мануэлы. Кое-как извиваясь, он сумел частично вытащить себя наружу. Ему с трудом удавалось дышать, боль раздирала каждую клетку его тела, и он не мог определить, получил ли новые раны, сломал ли какие-то кости. Вокруг пахло бензином и соснами. Он лежал пластом и спрашивал себя, спускается ли сейчас по откосу убийца, чтобы прикончить и его тоже. Но пока стояла нереально мертвая тишина. Сарате дал себе еще три секунды, а затем встал и пошел прочь. Усыпанное звездами небо немного разгоняло темноту.
Часть вторая
Я – тот ужас, который заставляет людей жить по-другому.
Анатолий Оноприенкосерийный убийца(52 жертвы между 1989 и 1996 годами)УкраинаМадрид, 1991
Аурелио Гальвес смотрел из окна гостиницы «Палас» на здание Конгресса. В дверях толпились репортеры с камерами в руках, внутри, скорее всего, проходило пленарное заседание, возможно даже с участием председателя правительства Испании: хотя Гальвес и не видел, чтобы он входил, но для этого существовали подъезды боковых улиц. Как-то раз, вскоре после окончания академии, ему довелось пожать руку самому Фелипе Гонсалесу. Теперь, когда он стал претендовать на ответственные должности в Корпусе, которые обычно достаются отнюдь не самым успешным полицейским, но тем, кто успешнее всех вращается в нужных кругах и меньше всех смущается, шагая по мягким, предназначенным для настоящего начальства коврам, – теперь он мог рассчитывать на новые встречи.
Он открыл холодильник и достал миниатюрную бутылку «Чивас». Вылив ее содержимое в стакан и не добавив ни льда, ни чего-либо другого, он закурил «Дукадос». Гальвес обещал жене бросить курить, но сегодняшний день для этого явно не годился. Он снова подошел к окну, чтобы еще раз взглянуть на действо, разворачивающееся в дверях Конгресса, – на тот мир, к которому он постепенно приближался, частью которого почти стал. Однако этот желанный мир раздражал его фальшивым пафосом, игрой политиков и журналистов, наводнивших страницы газет бесплодными дискуссиями, постоянно толкующих о моральном превосходстве демократии с позиции более развитых, прогрессивных и гуманных граждан, чем жители третьего мира.
В Африке он был только один раз, сопровождая по делам Сипеени, но пыль и грязь улиц Монровии, война и четыре тысячи трупов, плававших в лагуне рядом с аэропортом, показались ему честнее, чем фарс демократии в Европе. Обоими мирами правила жажда денег и власти, но не методы достижения этих целей отличали Испанию от Либерии: просто в Африке все делалось при свете дня, а в Испании, да и во всей Европе – украдкой. Именно туда и привели их всех обстоятельства: на задворки, в подвал. И там же обрел величие человек, которого сейчас дожидался Гальвес, – величие такого рода, что его больше боялись в Европе, чем в Монровии. В Африке он считался военным вождем, в Испании – обычным человеком, отцом семейства и законопослушным гражданином, но под этой личиной скрывался монстр.
Наконец раздался долгожданный стук в дверь. На пороге стоял он, Сипеени. Гальвес и не помышлял произносить его имя вслух, запретив себе это раз и навсегда, чтобы оно случайно не сорвалось у него с языка в присутствии тех, кому его знать не полагалось. Они дружески обнялись, и Гальвес предложил гостю сесть и выпить виски, но тот отказался. Благодаря отличному костюму, дорогим часам и идеально выбритым щекам Гальвес больше напоминал депутата Конгресса, чем полицейского, каковым на самом деле являлся. Сипеени же, наоборот, выглядел как рядовой обитатель спальных районов Мадрида: джинсы, застиранная ковбойка, неаккуратная, давно не стриженная шевелюра. Невозможно было догадаться, что главный из них – этот замухрышка и что он сказочно богат.
– Фабрика в Алаве с поставками не подвела, – поспешил отчитаться Гальвес, прежде чем Сипеени успел что-то спросить. – Товар прибыл в Мадрид, мы держим его на складе в Вальекасе, но перемещать дальше пока небезопасно.
– Война в Либерии не может ждать; эти боеприпасы и оружие нужны им срочно… Генералы уже в отчаянии, а когда они в отчаянии, то готовы платить больше, и я не могу откладывать поставку.
Сделав последний большой глоток, Гальвес осушил стакан. Ему стало жарко, капли пота проступили на лбу. Сипеени на некоторое время впал в задумчивость, не произносил ни слова и почти не шевелился.
– Я надеюсь на твою интуицию, Гальвес. Обеспечь отправку оружия.
– Но как это сделать, не подвергая риску весь бизнес? Судья продолжает копать…
– Мы им займемся. Может, это даже к лучшему. Дай мне подумать, и я тебе сообщу. Мы же одна семья, Клан, не забывай об этом.
Гальвес плотнее запахнул пальто: погода была не холодная, но он дрожал. Практически через час, как раз перед его уходом в «Общество изящных искусств», Сипеени уже сообщил ему свое решение. Гальвес пытался его отговорить, но безуспешно.
– В Либерии идет невообразимая война. Им так же требуется убивать друг друга, как нам с тобой – каждый день обедать. Такая вот, почти физиологическая, потребность. И хотя это кажется враньем, но деньги у них есть: благодаря деревням, которые они грабят, благодаря алмазам Сьерра-Леоне… а вот оружия не хватает. И мы его поставляем. И занимаемся этим уже несколько лет, без всяких проблем. Выигрывают все: вы, я и либерийцы, которые получают возможность и дальше убивать друг друга. Остановить все это нереально. Знаешь, о чем я жалею? Что ты не можешь передать от моего имени судье Бельтрану, что он имеет дело с Кланом и что разрушить Клан ему не по зубам.
– Неужели это необходимо?
– Это необходимо, чтобы я мог продолжать свободно работать. Эухенио Сарате должен умереть.
У Гальвеса перехватило дыхание. Теперь он знал, что нужно делать, но лучше от этого не стало. На улице Маркес-де-Кубас он ускорил шаг. Раньше приятели встречались в бильярдной под кинотеатром «Кальяо», но с тех пор, как она закрылась, перебрались в бильярдную «Общества изящных искусств». Все скучали по огромным залам на Гран-Виа, где игроки самых разных уровней занимали целых тридцать два стола, зато в «Обществе изящных искусств» они обрели интимность обстановки. Весь бильярдный зал принадлежал только им одним.
Когда он вошел, Асенсио потешался над манерой Сантоса держать бильярдный кий.
– Смотри, это ж проще простого!.. С большим апломбом, ни на кого не глядя, напрягаешь жопу и… о-па!
– Следи за языком, здесь дети… – одернул его Эухенио Сарате. – Ты, Строптивец, не слушай этих сеньоров и держи кий как следует. Оставь фанту на потом.
В тот день он пришел в бильярдную со своим сыном Анхелем, которого называл Строптивцем. Анхель пил фанту за крайним столом и не очень интересовался игрой. Этот парнишка с озорными глазами любил держаться в тени отца, словно тот был самым большим и красивым деревом в лесу.
Гальвес взял у официанта заказанный еще при входе виски и ушел в дальний угол, подальше от Эухенио Сарате и его сына. Сантос уселся перед маленьким Анхелем и стал смешить его неуклюжими фокусами. Зажав зажигалку в одном кулаке, он извлекал ее из другого.
К Гальвесу подошел Рентеро и предложил ему кий, но тот отказался. Он понимал, что не сможет сделать ни одного карамболя и тем выдаст себя с головой. Ни прогулка по улице, ни второй стакан виски не помогли унять бешеный стук в груди, начавшийся сразу же после того телефонного звонка.
– Ты поговорил с Сипеени?
Гальвес кивнул. Ни сам Рентеро, ни Сантос, ни другие члены группы никогда не разговаривали с шефом. Они даже не знали, как он выглядит. Гальвес был единственным из всех, кто с ним встречался, знал, когда Сипеени прибывает из Африки и когда уезжает обратно, сам заключал сделки, проводил платежи и отдавал приказы остальным, но гордиться этим ему не приходилось.
– Он хочет, чтобы мы отправили оружие сейчас же.
Как частенько бывало в последнее время, Мануэль недовольно скривился. Он считал, что они слишком далеко зашли и что пора остановиться. Но Гальвес, а в глубине души и сам Рентеро понимали: это невозможно, и роковую ошибку они совершили тогда, когда согласились на первую пустяковую взятку, поскольку, однажды поддавшись соблазну, отрезали себе все пути назад. Мораль похожа на карточный домик: тронь его, и он рухнет целиком.
– Вчера я видел передачу о войне в Либерии… Какое варварство! Мне стыдно думать, что мы отправляем им оружие, чтобы мальчишки убивали целые семьи, – прошептал он, страдая от отвращения к самому себе.
– Мы все это уже обсуждали, – отмахнулся от его возражений Гальвес. – Я иду домой, в девять вечера встречаемся на складе в Вальекасе.
– Мы идем туда все?
– Да.
– Сарате тоже?
– Тоже.
Направляясь к выходу, он не осмелился поднять глаза на Эухенио Сарате и его сына, постарался проигнорировать взгляды Асенсио и Сантоса, и даже Рентеро не объяснил своего решения позвать Сарате на склад, где хранилось оружие из Алавы. Рентеро сам одно время опасался, что судья заслал к ним Эухенио в качестве «крота», а теперь наивно думал, будто Гальвес мог об этом забыть.
Когда машина Гальвеса добралась до промышленной зоны Ормигерас в Вальекасе, было уже девять тридцать. Эухенио Сарате терпел праздную болтовню Асенсио, которому пришло в голову рассказывать им с Сантосом о том, откуда произошло название полигона – что-то связанное со старинными печами и их особой формой, а приехавший на «Форде Орионе» Рентеро так и остался в нем сидеть. Улица пустовала. Хотя на ней располагалось не так уж много предприятий, в дневное время она, возможно, была даже оживленной, но ночью совершенно вымирала. Сарате обратил внимание на ветхий ангар, на котором мигающая флуоресцентная лампа освещала выцветшую вывеску: «Запчасти “Мирамар”».
Судья Бельтран дорого бы дал за адрес этого склада, ведь в первую очередь ради него он и внедрил Сарате в эту группу. Но судье следовало бы знать, что дружба превыше всех законов, и расследовать действия тех, с кем ты дружил еще в академии, было нелегко. Сарате подумал о сыне. Он оставил Анхеля в постели с небольшой температурой, поднявшейся вскоре после их возвращения из бильярдной. Болея, мальчик любил, чтобы отец полежал с ним рядом – так ему было спокойней. Эухенио Сарате и сам дорожил такими минутами, но работа оставляла ему очень мало времени для семьи.
