Полная версия
Клан
Кармен Мола
Клан
Carmen Mola
EL CLAN
El Clan © 2024, Carmen Mola
Правовую поддержку издательства обеспечивает юридическая фирма «Корпус Права»
© Издание на русском языке, перевод на русский язык, оформление. Издательство «Синдбад», 2025
Часть первая
Зря я убивал.
Люди не должны быть такими, как я.
Кампатимар Шанкариясерийный убийца-садист (более 70 жертв за 1977 и 1978 годы)ИндияЛиберия, 2003
Процессию из десяти-двенадцати человек возглавляли двое парней. На одном был красный парик с золотыми прядями и подвенечное платье, когда-то белое, но уже давно утратившее свой первоначальный вид и теперь грязное и покрытое пятнами крови, словно мазками краски; на втором – китель будто бы с генеральского плеча, но, скорее всего, маскарадный, весь в орденах и позументах. Самым примечательным в костюме этого парня было ожерелье из нанизанных на простой шнурок человеческих ушей. С одного из них – видимо, последнего трофея – капала на лацканы кровь.
Остальная компания подстраивалась под их шаг и темп и, кривляясь, изображала марширующих солдат. Но солдатами они не были, хотя и несли пулеметы размером больше себя самих – это были дети не старше четырнадцати лет. Они орали, горланили песни, и временами кто-нибудь из них стрелял, посмеиваясь, в воздух, а уж если выдавал пулеметную очередь, то смех переходил в гогот. Они играли, играли в войну, в которой сегодня убили они, а завтра, возможно, убьют их. Оба варианта их не тревожили. Когда смерть безразлична, дозволено все.
Водитель джипа, успевший по счастливой случайности заметить шествие издалека, остановил машину в самом широком месте грунтовой дороги. Он рассчитывал, что процессия его минует, не проявив к нему интереса, но на всякий случай держал под рукой, предварительно сняв с предохранителя, израильский пистолет-пулемет «Узи», с которым никогда не расставался. Здесь все уважали Сипеени, «испанца» на языке йоруба, прозванного так много лет назад, когда он только приехал в Африку. Однако невозможно было не бояться этих детишек, опьяненных кровью, а может, и одурманенных домашним спиртным и наркотиками, полученными от тех, кто превратил их в солдат. Любому из них могло прийти в голову, что к ожерелью главаря неплохо подошли бы белые уши.
С того места, где он остановился, Сипеени не мог видеть деревню, состоявшую, как он предполагал, не более чем из двух десятков хижин, скрытых сейчас от него холмом. Видел он только столбы дыма, поднимавшиеся ровно вверх. Он насчитал их шесть. Слабый ветер не мог разогнать дым, зато доносил запах огня, вернее, бензина, при помощи которого его разожгли, а также другой, легко узнаваемый запах – горелого мяса.
Когда мальчишки ушли, наступила удивительная тишина: природа, горы округа Нимба, запущенная плантация какао затаились, словно боясь возвращения банды безумных подростков. Но вдруг тишину разорвал крик, пронзительный женский вопль, донесшийся из деревни. Звучавшую в нем боль услышал и Сипеени. Жестокость этой войны, уже второй гражданской войны в Либерии, не способно было охватить воображение даже такого человека, как он, прожившего здесь много лет. Испанец знал, что война подходит к концу, но в своих последних корчах она была еще страшнее, чем в начале.
Он положил «Узи» на сиденье рядом с собой и поехал дальше. Выбоины на красной грунтовой дороге заставляли машину слегка подпрыгивать, несмотря на установленные в ней хорошие амортизаторы. Проехав по дуге, испанец увидел именно то, что предполагал: горящие хижины, пожираемые огнем, и похожие на обезумевшие факелы соломенные крыши. Эти хижины ничем не отличались от других, характерных для всего региона: низкорослые, с вылепленными из глины стенами. Рядом горами валялись трупы, десятки тел мужчин и женщин, отсеченные конечности, искаженные лица, склеивающиеся воедино по мере того, как огонь сжигал кожу и жир, превращая всю эту массу в амальгаму из плоти, в которой лишь с трудом можно было различить чью-то руку, глаза, зубы. Увиденная картина не потрясла испанца, он привык жить в этом кошмаре. Уничтожать деревни таким способом здесь было нормой. Не избежала страшной участи и эта, захваченная армией Роберта Гайнора по прозвищу «генерал Белый Глаз».
Как только Сипеени вышел из машины, снова раздался крик. Теперь он мог видеть эту женщину возле развалин сгоревшего дома – молодую, не старше двадцати лет, худую и в другое время, каких-нибудь несколько часов назад, возможно, даже симпатичную. Мальчик в желтых солнечных очках, с раскрашенной пурпурными блестками физиономией пригвоздил ее руку ножом к какой-то деревяшке. Испанец не мог определить, кричала ли она от боли, пытаясь освободиться, потому что при каждом рывке все сильней травмировала руку, или от того, на что смотрела.
Перед ней стоял солдат в черных плавках и красных сапогах. Глядя на его жилистое, испещренное шрамами тело, ему можно было дать лет восемнадцать. В то же время выглядел он немного инфантильным, как из-за висевших за спиной маленьких крыльев бабочки, больше подходивших какой-нибудь малолетней имениннице, так и из-за того, как держал за лодыжку младенца (наверное, ребенка этой женщины) и с гоготом раскручивал его, словно полоскавшееся по ветру полотенце, угрожая размозжить ему голову о стену.
Сипеени предпочел не приближаться; солдат с крылышками был довольно светлокожим, возможно мулатом, и его гладкие длинные волосы взметнулись вверх, когда он волчком завертелся на месте. Младенец в его руке летал по кругу, и женщина рванулась со звериным криком, пытаясь освободиться от ножа, но тщетно. Солдат отпустил ребенка: отброшенный центробежной силой, он, хрустнув костями, разбился о стену и, уже мертвый, шлепнулся в грязь.
Женщина не успела издать больше ни единого крика, потому что мальчик в солнечных очках выдернул из деревяшки нож и, вспрыгнув своей жертве на спину, перерезал ей горло. Когда она, истекая кровью, упала, Сипеени увидел застывший в ее открытых глазах ужас: последним видением, которое она унесла из этой жизни, было пятно крови и мозга ее ребенка на стене.
Можно ли было ждать во время такой войны хоть какого-то сострадания? Она давно уже затмила все мыслимые кошмары, но испанец привык существовать среди этих дьяволов. Мулат с крыльями бабочки поднял труп ребенка, и, точным ударом разрубив ему спину, вырвал сердце (вся процедура заняла у него не больше минуты – наверное, сказывался опыт) и вонзил в него зубы, пачкая подбородок. Мальчик в солнечных очках попытался проделать то же самое с матерью ребенка, но, не обладая мастерством своего компаньона, вытащил не сердце, а лишь какие-то бесформенные потроха, забрызгав все вокруг.
Словно желая обсудить комичную неуклюжесть мальчишки, солдат и Сипеени посмотрели друг на друга. Солдат улыбнулся и протянул руку, приглашая испанца на угощение. Сипеени знал, что такого рода каннибализм местные считали способом обретения власти и неуязвимости. Он не раз видел солдат, пожиравших сердца, мозг и половые органы побежденных врагов – но только взрослых, не младенцев. Хотя любая человечность здесь считалась неуместной, поскольку воспринималась как проявление трусости, на этот раз ему стало противно. Он опустил глаза и пошел по направлению ко второй уцелевшей хижине, над которой развевались два флага: либерийский, такой же, как у Соединенных Штатов, но только с одной звездой, и другой, черный, любимый флаг генерала Гайнора, наверное, воображавшего себя пиратом без корабля.
Хижину никто не охранял, потому что никого из врагов не осталось в живых. Генерал изучал пришпиленную к стене карту. Это был крепкий чернокожий человек лет сорока с выбритой головой, голый по пояс, одетый только в военные камуфляжные штаны. Его грудь пересекал шрам. Один глаз закрывало бельмо, из-за которого он и получил это прозвище – Белый Глаз.
– Я тебя ждал, Сипеени.
– По этой стране не так-то просто передвигаться. Что тебе нужно?
– У нас заканчиваются боеприпасы, и мне нужно больше оружия. – Генерал указал на карту, полную значков и разноцветных пометок. – Я должен выйти к границе…
– Забудь границу, забудь боеприпасы и оружие: если что и закончилось, так это война. Американцы и ООН намерены вмешаться в дела Монровии.
– Сипеени, ты должен добыть мне оружие. С ним я смогу перейти границу, прежде чем это случится.
– Оружие больше не приносит денег. А без выгоды ради чего мне рисковать?
Генерал Белый Глаз хотел возразить, но понимал, что испанец прав и что самому ему оставалось лишь уповать на будущее.
– Что бывает после войны?
– Расплата.
Произнося это слово, Сипеени не удержался и вложил в него некоторый сарказм. Однако сразу попытался исправиться, потому что много лет сотрудничал с генералом. Он и сам удивился, обнаружив в душе нечто вроде привязанности.
– Забудь, Белый Глаз, забудь эту войну и спаси то, что у тебя есть. Бросай фронт, возвращайся в свою деревню и восстанови прежнюю жизнь.
– А ты что будешь делать после войны?
Белая мембрана на правом глазу придавала теперь Гайнору не зловещий, а ущербный вид.
– Что будет с Кланом?
Сипеени понимал, что Гайнор молит его о помощи, но помогать не собирался. Пришло время перевернуть страницу, бросить всех этих уже не нужных ему людей. Он улыбался и молчал. Не станет он рассказывать, во что превратился Клан за эти годы, мутировав в предприятие такого размера, что теперь ему уже ничто не угрожало. Белый Глаз не мог даже предположить, какое будущее ожидает Клан, как не мог предположить, кем на самом деле был его собеседник, у которого он столько лет покупал оружие. От прежнего испанца, погрязшего в неприятностях и почти изобличенного полицией своей страны, ничего не осталось. Но, преодолев все подводные рифы, он стал еще сильнее. Ничего этого генерал не знал. Что такое Клан и кто такой Сипеени? Испанец не собирался отвечать на его вопросы.
Не желая ссориться, Гайнор вышел из хижины, чтобы посмотреть на горящие руины – возможно, последнюю разрушенную им деревню.
– Я не могу бросить своих людей.
– Людей? Я вижу только мальчишек, мальчишек-убийц.
– Это солдаты.
Испанец не стал возражать генералу: он видел, как малолеток в уничтоженных деревнях заставляли убивать отцов, насиловать матерей, чтобы навсегда лишить их спокойного сна и желания оставаться наедине с совестью, чтобы вынудить искать поддержку у тех, кто стер с лица земли их деревню, потому что никого другого у них не осталось. Видел, как им вскрывали раны на черепах и посыпали кокаином, чтобы они в наркотическом экстазе сами просили выдать им оружие. Сами рвались уничтожить все вокруг. Белый Глаз называл их солдатами, но это были звери. Они превратились в животных.
Глядя сейчас на стоявшего среди дыма и запаха трупов Гайнора, Сипеени больше не изумлялся генеральской жестокости, этот фасад уже не мог его обмануть, он видел перед собой только жалкого человечка, напуганного тем, что ему готовит судьба. Гайнор боялся, как все либерийские генералы этой войны. Как генерал Голая Задница, как любой из тех двух, что называли себя Бен Ладен, как генерал Принц и генерал Вашингтон. Что ожидало этих мастеров наводить ужас? Любой здравомыслящий человек сказал бы, что сам Сипеени был ничем не лучше. Он поставлял этим людям оружие, он разбогател на уничтожении Либерии, но испанец знал, что выносить ему такой приговор означало просто упражняться в лицемерии. Если бы он не снабжал их винтовками, они убивали бы друг друга ножами, камнями, голыми руками.
Солдат с крылышками за спиной смотрел на испанца. Его рот и грудь были перепачканы кровью ребенка, он улыбался и шутливо целился в Сипеени из пальца.
– Кто это?
– Хороший солдат, его зовут Фунфун.
Сипеени знал, что на йоруба это значит «белый». Белый Глаз считал его одним из лучших своих людей, поскольку не существовало такой границы, которую не готов был переступить этот мулат.
– Он со мной с девяностого года. Ему было лет пять, когда мы увезли его из родной деревни Бополу.
Испанец не сомневался, что сумел не подать виду, но название его ошеломило. Теперь он понял, почему ему было так неприятно смотреть, когда солдат ел сердце ребенка. Почти тринадцать лет прошло с того дня, как Белый Глаз стал основным заказчиком испанца. В тот момент главной целью Гайнора была находившаяся в руках генерала Вашингтона деревня Бополу. Сипеени передал ему необходимое оружие. Испанца не беспокоило, что в той деревне жила его любовница с их общим сыном, маленьким мулатом, которого они назвали Марвин. Генерал Белый Глаз не ошибся: тогда мальчику было пять лет. Сипеени думал, что в деревне никто не выжил, но теперь понял, что заблуждался: во взгляде этого солдата он увидел такой же хищный блеск, как и в своем собственном. Парень унаследовал глаза испанца, дикарскую сторону его натуры, страстную одержимость и безумие. Этот зверь был его сыном.
Глава 1
В холодной квартире жилого комплекса «Тирренское море» еды больше не было, на кухне стояли пустые консервные банки. Сарате повалился на диван, окруженный самой дешевой мебелью из «ИКЕА» и летающей в солнечном свете пыльной взвесью. Неплохо бы сходить в магазин, но во всей округе, кипевшей жизнью летом и совершенно безлюдной в остальное время, все было закрыто. Он мог бы поехать в город, но так далеко выбираться не хотелось. Его преследовало чувство, что давно искомая разгадка вот-вот будет найдена, и это действовало на нервы, буквально не давало дышать. В квартире осталось полбутылки дрянного виски, купленного накануне на заправке, – вторую половину он выпил перед сном, не найдя другого способа выкинуть из головы сцену в Лас-Суэртес-Вьехас. Едва он закрывал глаза, как мозг, словно испорченный кинопроектор, воспроизводил одну и ту же картину: умиравшего у него на руках судью Бельтрана. «Кто убил моего отца? Кто стоял за делом “Мирамар”?» – кричал Сарате. «Клан», – выдыхал судья с последним хрипом. «Что за Клан?»
Этот вопрос продолжал висеть в воздухе до сих пор.
Покинув дом в Лас-Суэртес-Вьехас, Сарате отправился на поиски Эдуардо Вальеса – того самого пенсионера, служившего когда-то в полиции Вальекаса, с которым встречалась Рейес. Вальес повторил ему то же, что рассказывала она: отец Анхеля, Эухенио Сарате, был «кротом» в бригаде Гальвеса, Рентеро, Асенсио и Сантоса. Хотя Вальесу не разрешили продолжать следствие, он был уверен, что отец Анхеля нашел доказательства коррупции в группе и убили его собственные коллеги. Однако дело «Мирамар» передали в управление внутренних дел и в итоге закрыли. Все версии смерти отца, услышанные Анхелем к тому моменту (облава на грабителей, перестрелка с наркоторговцами), были ложными. От Вальеса он узнал имя закрывшего дело сотрудника: Антонио Висиосо. Добраться до этого человека оказалось непросто. Пришлось даже прибегнуть к помощи Косты, старинного сослуживца Анхеля по комиссариату Карабанчеля. Сарате не хотел, чтобы кто-то в ОКА знал о его шагах, поскольку никто бы их не одобрил, особенно Элена. Что уж говорить о Рентеро! Сарате был уверен, что комиссар способен выдумать любую ложь (даже обвинить в убийстве судьи Бельтрана), чтобы связать его по рукам и ногам. Главное – избежать огласки.
Висиосо принял его в своем скромном жилище на проспекте Команданте Фортеа весьма радушно, предложил гостю кофе и рассказал все подробности дела. Никаких утаек и секретов, завесы открывались одна за другой, поскольку Висиосо и сам хотел разобраться в прошлом: «Иногда знаешь, что произошло, но не можешь доказать». Так было и с делом «Мирамар» – ему не хватило улик, а те немногие свидетели, которых удалось разговорить, куда-то испарились. В результате дело пришлось закрывать.
– Кое-кто из тех, кто в девяносто первом году входил в бригаду Вальекаса, теперь в больших чинах. Гальвес, Рентеро…
– Если ты боишься, то можешь быть спокоен: о том, что я здесь был, никто не узнает.
– У меня последняя стадия рака толстой кишки. Полиции я не боюсь. Уж точно не ее.
– Почему убили моего отца?
Висиосо молчал и пытался что-то отыскать в памяти, словно рылся в темном шкафу на ощупь. Наконец на его лице появилась легкая улыбка, и он произнес имя: Роберт Гайнор.
– Кто это?
– После того как судья Бельтран внедрил твоего отца в Вальекас, ему удалось узнать только то, что бригада была причастна к незаконной торговле оружием. Думаю, его поставляли с какого-то из северных заводов и через Мадрид переправляли в Африку. В Либерию. В те годы там вовсю бушевала гражданская война, и Роберт Гайнор был одним из генералов герильи. Его имя встретилось мне гораздо позже, когда в войну вмешалась ООН и выяснилось, что солдат Гайнора вооружали винтовками испанского производства. Я попытался его найти, но в Либерии тогда творился полный хаос. Позднее я решил, что он погиб, и только несколько лет назад, незадолго до моего выхода на пенсию, его имя вдруг мелькнуло в наших базах данных: он приехал сюда, в Испанию. Мне даже удалось его навестить, но от общения он отказался.
– Где он живет?
Ответ Висиосо привел Сарате в Альмерию, а точнее – в Сан-Хуан-де-лос-Террерос, в эту самую квартиру жилого комплекса «Тирренское море».
Когда Висиосо отыскал Гайнора, тот начал работать в местных теплицах. Туда и отправился Анхель. Хотя имя Гайнора никому ничего не говорило, но такую примету, как бельмо на глазу, забыть обычно трудно. Нашлись рабочие, подсказавшие Сарате, на какую из плантаций устроился бывший генерал.
Сарате подошел к нему в конце смены, когда тот свернул и закурил папиросу, пока остальные расходились по домам, даже не взглянув в его сторону: возможно, они что-то слышали о прошлом этого африканца и избегали его, как заразного больного. Сарате читал о войне в Либерии. Имя генерала Роберта Гайнора по прозвищу Белый Глаз постоянно всплывало в связи с самыми дикими зверствами и самыми страшными событиями: массовой резней, каннибализмом, превращением детей в убийц при помощи пыток. Сарате представился полицейским, решил не искать симпатий генерала и сразу сообщил, что знает, кто он такой, чем занимался, что совершил, и пообещал ему неизбежную депортацию в случае отказа от сотрудничества.
– Я уже не тот человек, – устало, с протяжным либерийским акцентом сказал Гайнор.
Он выдохнул облако дыма, и его рассеянный взгляд заскользил по окружающим теплицы пустырям. Казалось, что этому человеку в его шестьдесят с лишним лет почти нечего было терять.
– Думаешь, я не сумею отравить тебе остаток жизни?
– А что, разве бывает хуже?
– Подумай о том, что бывает лучше: я мог бы помочь тебе с документами, с более подходящей для твоего возраста работой…
– И с какой стати ты стал бы для меня так расшибаться?
– С такой, что ты расскажешь мне, кто отправлял оружие в Либерию. Ты слышал когда-нибудь о Клане?
Гайнор резко встал и пошел, подволакивая правую ногу. Сарате догнал его, думая о том, что мог бы без труда уложить его на землю парой оплеух. От свирепого зверя войны ничего не осталось. Кто-то из припозднившихся рабочих задержался, чтобы на них посмотреть.
– Откуда я знаю, что тебе можно верить?
– Не знаешь, – согласился Сарате, – но у тебя нет выбора. Хочешь, чтобы я поговорил с твоим начальством? Рассказал, чем ты занимался в Либерии?
Гайнор не спешил с ответом. Он огляделся вокруг мутным, как у ведьмы, глазом, словно опасаясь, что его услышат.
– Это был бизнес, мне нужно было оружие… Ты когда-нибудь жил во время войны? Что ты можешь о ней знать? Смотришь на меня как на монстра, но продержаться в такой войне, как в Либерии, жалость не поможет. Речь шла не о выгоде, а только о выживании. Разве это грех? Делать все что угодно, лишь бы не умереть? Этим я и занимался, да! С оружием Клана, но не будь у меня оружия, я делал бы точно то же голыми руками.
– С кем ты контактировал здесь, в Испании? С Рентеро, с Гальвесом?.. – Сарате обронил эти имена, но Гайнор не отреагировал. – Ты знал, что они работают в полиции?
– Человек, с которым я контактировал? В полиции? Ты ошибаешься! Когда-то, в самом начале, у него были проблемы с каким-то полицейским в Мадриде. Он чуть все не запорол, но сумел уладить дело. Ну, ты меня понимаешь!
Сарате пришлось подавить ярость, когда Гайнор поглядел на него, осклабившись во все тридцать два зуба. Воспоминания о чудовищных выходках, в которых он принимал участие, до сих пор забавляли его, как ребенка, готового перебирать в голове свои прошлые шалости. Одной из таких выходок было убийство Сарате-старшего. Однако Анхель умел держать себя в руках.
– Кто этот человек?
– Сипеени. На йоруба это значит «испанец». Я не знаю его настоящего имени; говорили, что он работал в испанском посольстве в Либерии, там я с ним и познакомился, но, скорее всего, это вранье. Как и то, что он погиб на войне. Сипеени не погиб. Наверняка живет себе где-нибудь в Монровии в роскошном особняке и наслаждается богатствами, которые нажил с нашей помощью…
– Я должен знать, как найти этого Сипеени. Мне нужны его имя и адрес.
– А если я узнаю, ты сделаешь то, что обещал? Документы, хорошую работу…
– Все это ты получишь.
– Дай мне один день, я позвоню в Монровию, у меня там остались друзья. Потом я приду к тебе… и когда документы будут у меня на руках…
– Откуда я знаю, что тебе можно верить?
– Не знаешь, но у тебя нет выбора, – насмешливо передразнил его Гайнор.
Последняя ухмылка Гайнора, когда Сарате давал ему адрес квартиры в жилом комплексе «Тирренское море», так и стояла у него перед глазами. Он помнил этот белый, никчемный глаз и унижение, которое пришлось проглотить при виде удаляющегося либерийца. И все же он считал, что Гайнор заинтересован в сделке. Сегодня вечером он явится, как и обещал. Сарате пытался объяснить убийство отца логически, но в 1991 году Рентеро, Гальвес, даже Сантос были всего лишь районными полицейскими. Никто из них еще не успел подняться по служебной лестнице. Конечно, теоретически они могли сотрудничать с сетью нелегальных торговцев оружием, но, скорее всего, им это было не по зубам. И все-таки отец каким-то образом раскрыл такую связь, и тогда, как выразился Гайнор, Сипеени уладил дело…
Анхель предпочитал не вмешивать в свои дела Элену, но кто, как не она, мог бы помочь ему с документами для Гайнора? Человек этот не опасен, теперь уже нет, и не обязательно кому-то знать, кем он был у себя на родине, ведь сейчас он превратился в старого, убогого, дряхлого иммигранта, неспособного никому причинить зла; в то же время если он не получит обещанного, то, скорее всего, ничего не расскажет. Сарате предпочел бы позвонить Элене гораздо позже, когда найдет все разгадки, когда избавится от груза мыслей, не позволявших ему думать ни о чем другом. В голове просто не оставалось места для любви, для будущего, для собственной жизни, которую он хотел прожить рядом с Эленой. Его душила ярость, похожая на зависимость, подпитывающая самое себя и потихоньку набиравшая силу, а теперь вспыхнувшая от этого имени – Сипеени. Поэтому он чувствовал себя притворщиком, когда наконец позвонил.
– Анхель, где ты?
– Я пришлю тебе геометку. Можешь выехать из Мадрида прямо сейчас?
– Тебе незачем прятаться. Возвращайся домой, расскажи мне все, и мы придумаем, как с этим справиться.
– Если бы все было так просто!
Он представил себе, как она, сидя в кабинете, борется с собой, решая, выполнить его просьбу или проявить твердость и потребовать, чтобы он вернулся или хотя бы объяснил, что происходит.
– Я тебя люблю, – сказала она.
– Я тебя тоже, Элена. Какие же мы идиоты. Столько времени потратили на глупости, а теперь… теперь, может быть, уже слишком поздно. Мне не верится, что я смогу жить нормальной жизнью.
Хотя Элена старалась себя не выдать, Сарате понял, что она плачет.
– Что тебе сказал Бельтран?
– Я не могу повторить по телефону. Это небезопасно.
– Скажи, куда мне приехать.
Говорить больше было не о чем. Сарате прервал звонок и отправил Элене геометку. Оставалось только ждать. Если она выедет немедленно, то часов через пять будет здесь.
Горячий душ помог восстановить силы и прояснить мысли. Гайнор мог прийти с минуты на минуту, и нужно будет уговорить его дождаться Элену, пообещав, что именно она достанет ему документы. Нужно будет непременно выведать у африканца, где обитает этот Сипеени и как его найти. Сарате уже вытирался полотенцем, когда услышал на лестничной клетке шаги. Это не мог быть Гайнор: тот хромал, Анхель помнил, как он приволакивал правую ногу, а эти шаги звучали твердо. Тут же послышался грохот: кто-то ломился в квартиру. Сарате соображал и действовал так быстро, как только мог, но оружия в ванной у него не было. Он написал на запотевшем зеркале сообщение для Элены: «Клан».
