Клан

От удара ногой снаружи легкая дверь разлетелась в щепки, и возможности защититься у голого и безоружного Сарате не осталось. Перед ним стояла огромная бритоголовая девица с вытатуированным на черепе орлом. Армейские штаны и облегающая зеленая майка, под которой проявлялась хорошо развитая мускулатура. В правой руке – пистолет с глушителем.

– Ждешь Гайнора? К сожалению, он не сможет прийти. Скончался. Мир твоему праху, Белый Глаз! Сказать по правде, не думаю, что кому-то его будет не хватать.

Голубые ледяные глаза, легкий акцент, характерный, скорее всего, для какой-то из стран бывшей Югославии. Не старше тридцати лет. Несмотря ни на что, даже на огромный риск, Сарате бросился на нее, но она была к этому готова и отреагировала мгновенно, отшвырнув его пинком в живот, за которым последовал резкий удар в нос.

– Не заставляй меня…

Сарате пошатнулся и, пытаясь сохранить равновесие, уцепился за занавеску, но лишь сорвал ее со штанги. Ситуация складывалась хуже некуда, но в результате судорожных размышлений он пришел к выводу, что если бы наемница собиралась его убить, то давно бы уже убила. Она не стреляла, и Сарате предпринял вторую попытку. Он снова бросился на нее, сбил с ног и побежал. Убежать далеко в таком виде, без одежды, он не мог, но до двери все-таки добрался. Перескакивая через ступеньки, пролетая целые лестничные марши, он надеялся домчаться до машины, и тогда, возможно, ему удалось бы спастись…

Он мчался во всю прыть по огибавшей здание асфальтированной дороге. Машина была уже совсем рядом, когда он почувствовал что-то вроде укуса и последовавшего за ним острого жжения в боку. Спотыкаясь от боли, он упал всего в нескольких метрах. Он свалял дурака. Решил, что наемница не намерена его убивать. Выстрел парализовал его нервную систему, в глазах помутнело, мир погружался во тьму. Сарате словно летел в колодец, но прежде, чем сознание полностью померкло, успел ощутить восторг от совершенства орлиных крыльев на черепе непрошеной гостьи.

Глава 2

Она опоздала. В квартире остались только одежда Сарате, пятно крови – возможно, его – и восстановленное паром послание на зеркале в ванной.

«Я не дам тебе умереть, Анхель», – прошептала Элена, но ее слова поглотила декабрьская ночь, успевшая охватить пустырь вокруг жилого комплекса. Редкие фонари освещали заброшенные дома, уходившие в никуда дороги.

Сердце бешено качало кровь, как перегруженный насос. Неумолимость неизбежного волнами опаляла виски, и она чувствовала себя как самоубийца, уже бросившийся вниз и ожидающий удара. Она вцепилась в ограждение террасы, чтобы не упасть. Слова «клан», написанного Анхелем на зеркале в ванной, уже не осталось – его стер ночной холод. Что такое Клан? Элена не могла забыть вкрадчивый голос Мануэлы во время их телефонного разговора, и, чем больше о нем думала, тем больше он казался ей издевательским.

– Я ожидала, что ты приедешь, – сказала Мануэла.

– Где Сарате?

– С ним все в порядке. И будет в порядке, если ты сделаешь, так, как я скажу.

Она даже не пыталась притворяться. Неужели настолько уверенно себя чувствовала?

– Мануэла, откуда ты знала, что я буду здесь?

– Я много чего знаю, но сейчас не это важно. Важно то, что мы обе хотим сохранить Анхелю жизнь, правильно я говорю?

– Он у тебя?

– Нет, я не знаю, где он, но точно знаю, что требуется от тебя. На самом деле, ничего трудного. Тебе всего лишь нужно пойти к Рентеро, подать заявление об уходе и закрыть ОКА. Когда отдел будет распущен, мы вернемся к этому разговору.

Эхо отключившегося вызова застряло в памяти, как стрекот сороки. «Я не дам тебе умереть, Анхель», – прошептала она совсем недавно. «Но как ты это сделаешь?» – с издевкой подумала она. Пора было возвращаться в скудно обставленную квартиру со следами недавней драки.

Можно позвонить коллегам в ОКА, провести криминалистический анализ, собрать отпечатки, следы ДНК. Если она это сделает, Сарате погибнет.

Можно обойти соседей – если они тут были, потому что жилой комплекс «Тирренское море» выглядел совершенно безлюдным, – или съездить в город и опросить жителей: кто-то ведь мог пересечься с Анхелем и навести Элену на мысль, что тот делал в Сан-Хуан-де-лос-Террерос, что там искал. Если она это сделает, Сарате погибнет.

Список альтернатив был почти бесконечным, но все они вели к одному результату: к гибели Анхеля. Сколько страданий может выдержать человек? Элена чудом пережила смерть своего сына Лукаса. Ей удалось восстановиться, даже убедить себя, что есть причины продолжать борьбу, но эта новая Элена была уязвимой, как рисунок на песке, зависящий от дуновения ветра, от волны. Лишь столкнувшись с угрозой потерять Анхеля, она поняла, насколько сильно в нем нуждалась. Он один умел спасать от разрушения ту шаткую конструкцию, на которой держалось все ее существо.

Оставаться в квартире не было смысла. Если она в чем-то и была уверена, так это в том, что найти Сарате ей не удастся. Она вернулась к машине, старенькой «ладе», которую хранила как своеобразный якорь, приковавший ее к далекому прошлому, к тем временам, когда она верила, что может быть счастливой. Однако в ту минуту ей вдруг показалось ужасно нелепым держаться за эту плохую, неудобную машину, скорее дряхлую, чем винтажную. Возвращалась она уже ночью, под звездами, и все вокруг выглядело привлекательнее, чем при свете дня, потому что ночь скрывает вульгарные очертания действительности. Как получилось, что Мануэла стала одной из сотрудниц ОКА? Хотя Элена чувствовала, что между этой девицей и Сарате что-то было, она не хотела поднимать эту тему вслух не столько из боязни ссоры, сколько из суеверного страха, что явленная на свет божий догадка превратится в реальность и разлучит ее с Анхелем навсегда.

«Какие же мы идиоты. Столько времени потратили на глупости, а теперь… теперь, может быть, уже слишком поздно», – проговорил он перед тем, как отправить ей геометку. Но почему он никогда не рассказывал ей о Клане? Элена догадывалась, что Клан имел какое-то отношение к смерти отца Сарате и что все эти месяцы Анхелем руководила злость, заставившая его вступить в конфликт с судьей Бельтраном и даже с самим Рентеро. Сблизила ли его с Мануэлой та же причина? Элена ненавидела мышиное личико помощницы Буэндиа, ее привычку поправлять на переносице очки и этот смех наивной малолетки.

Время уже перевалило за полночь, когда Элена набрала номер телефона судебно-медицинского эксперта ОКА.

– Элена? Я уже лег спать…

Не извиняясь, она задала ему вопрос, уже давно не дававший ей покоя.

– Буэндиа, как Мануэла попала в ОКА? Откуда она взялась?

– Что-то случилось?

– Нет, просто я несколько дней мучилась этим вопросом, а сейчас вспомнила.

– У нее был хороший послужной список, хорошая рекомендация.

– Чья?

– Рентеро…

Элена замолчала. Она пыталась вспомнить, видела ли когда-нибудь Мануэлу и Рентеро вместе, были ли они знакомы, но не смогла. Какой интерес мог иметь Рентеро? Замешан ли он во всем? «Я пережил это на собственной шкуре, Элена, я знаю, о чем говорю», – сказал он ей, когда возникла тема гибели Эухенио Сарате. «Я видел, как некоторые агенты под прикрытием терпели крах, потому что вовремя не вышли из игры». Но это же абсурд, ведь Рентеро проще простого самому распустить ОКА. Если он стоит за Мануэлой, зачем давать ей такие поручения?

– Где сейчас Мануэла?

– Взяла на несколько дней отпуск. Что-то случилось?

– Нет, ничего… Поговорим об этом завтра.

Шоссе темной полосой устремлялось к горизонту. Светоотражающие элементы барьерных ограждений очерчивали его границы. Машины по дороге попадались редко и в основном – грузовики. Эти люди требовали от нее невозможного: кто она такая, чтобы распустить ОКА? Это не в ее власти. Незаметно для себя она смирилась с мыслью, что у нее остался единственный выход: поддаться шантажу Мануэлы. Но настоящий ли это шантаж или они просто с ней играют, как кот с раненой птицей? Зачем они потребовали то, чего она заведомо не сможет сделать?

Только добравшись до Мадрида и поставив машину на свою обычную стоянку, Элена поняла, насколько устала. За рулем она провела почти десять часов, проделав путь из Мадрида в Альмерию и обратно. Ей хотелось только одного: как можно скорее попасть домой и отключиться. Хоть на минуту перестать думать, потому что думать рационально она перестала давно, войдя в штопор дурных мыслей, отравленных уверенностью в том, что Сарате на самом деле мертв, что Мануэла или кто-то еще, стоявший за этим Кланом, просто развлекается за ее счет. И увернуться от этого садиста она никак не может.

Войдя в квартиру, Элена сразу поняла, что в ней кто-то побывал: балконная дверь была распахнута, а она не могла оставить ее открытой в разгар зимы. Элене подумала: вдруг этот человек еще в квартире и в следующее мгновение выстрелит в нее? Однако случилось нечто совсем другое. В гостиной включился телевизор, и весь экран заняло изображение Элены, сидящей в своем кабинете в ОКА. Кадр был со старой записи, сделанной еще до истории с цыганской невестой, потому что тогда Элена стригла волосы гораздо короче, чем теперь. Вероятно, его получили с камеры внутреннего наблюдения. Элена сделала несколько шагов к телевизору, чтобы всмотреться в детали и понять, почему именно этот снимок оказался на экране. Но его тотчас сменил другой, из комнаты допросов. Она еще не успела понять, к какому времени относился второй снимок, как за ним последовали десятки других, непрерывно сменяющих друг друга. Стремительная карусель, центром которой оставалась Элена, осветила всю ее жизнь в ОКА рядом с Буэндиа и Марьяхо, а также с Ордуньо, Ческой и Рейес, на многих фотографиях присутствовал Сарате, а на одной, полученной с камеры в зале совещаний, мелькнула даже Мануэла.

Элена нашла пульт управления и попыталась остановить неистовый поток, исчислявшийся уже сотнями изображений, но кнопки не работали. Среди снимков стали мелькать отчеты по конкретным делам, но прочесть, по каким именно, она не успевала, и вдруг лавина замерла на последнем кадре. Эта фотография была единственной, сделанной не в офисе ОКА. Сарате лежал на асфальте, кровь из раны на животе успела собраться в лужицу. Он лежал голый, с чуть приоткрытыми глазами, но определить, жив он или мертв, Элена не могла.

Вскоре экран погас. Трясущимися руками Элена нащупала на задней панели кнопки, нажала одну из них, но на включившемся канале шла передача «Телемагазин», в которой кто-то расхваливал достоинства аэрогриля. Она судорожно переключалась с канала на канал, прекрасно понимая, что тот поток фотографий ей не вернуть. И фотографию Сарате – тоже. Дрожа от бессилия, она стукнула кулаком по экрану, и он треснул. На светодиодной поверхности возникли искажающие цвет разводы. Ее отчаянию не было предела, и совершенно потеряв голову, она смела со стола все предметы, стараясь не столько все переломать, сколько сделать себе больно. Она даже не поняла, чем именно ободрала костяшки пальцев, и смыла кровь под кухонным краном. На разделочном столе стояла бутылка граппы «Нонино». Элена открыла ее и, прежде чем сделать первый глоток, плеснула немного на рану в антисептических целях…

Сколько времени прошло с того момента, она не знала, но, когда бутылка опустела, уже начало светать. В голове стоял туман. Зато алкоголь сослужил ей добрую службу, и мысли больше не впивались в мозг острыми ножами, а думала она о том, что кто-то взломал компьютерную сеть ОКА и таким образом раздобыл все эти снимки, о том, что Сарате еще жив, и представляла себе его распростертым на земле, голым, истекающим кровью, взывающим к ней о помощи, и теперь ей казалось, что она поняла смысл послания, заключенного в той последовательности фотографий и отчетов ОКА.

– Ты пьяна.

Элена не стала разубеждать Рентеро. Комиссар недавно проснулся и открыл ей дверь в надетом поверх пижамы клетчатом халате и с чашкой в руке. Который час? Она не знала. Наверное, около восьми, солнце еще не взошло, а может быть, дело было в том, что фасад здания выходил на Ретиро и потому оставался в тени.

– Пойдем, я сварил кофе. Тебе не помешает. Слава богу, Луиса ушла сдавать анализы. Избавилась от необходимости лицезреть тебя в эдаком мерзком виде. Разве ты не бросила пить?

Элена последовала за Рентеро в его кабинет. Он налил из термоса еще одну чашку кофе и подал гостье, заметившей в тот момент на чашке Рентеро фразу из старого телесериала «Блюз Хилл-стрит». Сам сериал уже никто, наверное, не помнил, но слова, которыми сержант полиции Эстерхауз каждое утро напутствовал своих подчиненных: «Осторожнее там, снаружи!», продолжали звучать почти в каждом комиссариате, почти каждое утро. Возможно, молодые полицейские даже не знали, откуда они взялись. Но как она могла думать сейчас о такой ахинее?

– Полагаю, у нас на повестке дня драма. Судя по времени суток и твоему состоянию.

У Элены пересохло во рту, язык отказывался ей подчиняться. Она ухватилась за стол, чтобы не упасть. Слезы остались в прошлом, граппа помогла ей обрести решимость, убедить себя, что так она спасет Сарате.

– Я хочу уволиться и хочу, чтобы ты закрыл ОКА.

Рентеро отхлебнул кофе, словно обдумывая ответ.

– Что касается первой просьбы, то да, с твоим увольнением я согласен. Эта должность требует большого напряжения сил, и совершенно очевидно, что ты не в том состоянии, чтобы с ней справляться. Ты себя разрушаешь, и мне тяжело это видеть. Дело не только в сегодняшнем спектакле, я и сам думал тебя уволить, и как раз собирался тебе об этом сообщить.

В голове у Элены пронесся вопрос: почему Рентеро решил от нее отделаться? Разве его когда-нибудь волновало хоть что-то, кроме результатов? Никогда в жизни он не брал в расчет ее эмоции, и его фальшивая доброжелательность, замаскированная под дружбу, страшно ее разозлила, но зацикливаться на этом не имело смысла.

– Ты выполнишь и вторую мою просьбу. Распустишь ОКА.

– Кто ты такая, чтобы влиять на подобные решения?

– ОКА – это я. Я создала Отдел и превратила его в то, чем он сегодня является. Без меня его существование утратит всякий смысл.

– Теперь мне ясно, что выпила ты слишком много. Кем ты себя воображаешь? Подобием богини? Тебе следовало бы знать, что любой человек заменим. И ты – в первую очередь. Поверь: земля будет вращаться и без тебя. «Мадрид» выиграет чемпионат, политики наворуют денег, кофе останется горьким, а ОКА продолжит работу.

– Не вынуждай меня отравлять тебе жизнь.

– Элена, иди домой и проспись. Завтра ты все увидишь в другом свете.

– Никуда я не пойду!

Она сбросила со стола все, что попалось под руку: пепельницу, бумаги и лампу, повисшую на шнуре. Рентеро снова сделал глоток кофе: он не собирался обращать внимание на чьи-то вопли и легкий беспорядок.

– Я уже нашел тебе замену. Возможно, в будущем ОКА утратит актуальность, но пока он мне нужен.

– Ты ни хрена не понял, Рентеро. Отдел должен быть закрыт. Организуй новый, с другим названием, ты можешь это сделать. Вы с Гальвесом можете делать все, что вам угодно.

– Вот здесь ты права. Я могу делать все, что мне угодно. Чем, собственно, и занимаюсь.

Элена отчаянно пыталась собраться с мыслями. Голова шла кругом. Раскинувшийся за большим окном парк Ретиро в лучах рассвета походил на раскаленный камень. Элена чувствовала, что окончательно потеряла контроль, если до сих пор хоть как-то собой владела. Ей хотелось рассказать Рентеро о звонке Мануэлы, о фотографии Сарате, о шантаже, но ведь любое слово могло стать приговором для Анхеля! Она чувствовала себя потерянной в игре, которую не понимала: Клан, Рентеро, гибель отца Сарате, дело «Мирамар», Мануэла и ее ультиматум. Все эти разрозненные детали не складывались в единую картину. Ею двигала инстинктивная, почти животная потребность снова обнять Анхеля, ощутить его тепло, его запах, и она нуждалась в этом, как человек нуждается в пище.

Она провела рукой по столу, ища точку опоры. Пальцы наткнулись на стеклянное пресс-папье с крошечным домиком внутри, что-то вроде хрустального шара. Кто бы отказался жить в таком месте, защищенном толстым стеклом от любого зла на свете!

– Делай, что я говорю, или я пойду к журналистам. – Это оружие ей подсказала лавина фотографий. – Я расскажу им, сколько раз мы нарушали закон и что во всех этих случаях ты был в курсе дела. В том числе когда скрыл, что Сарате уничтожил убийц Чески. И когда похерил результаты вскрытия Виолеты, хотя отлично знал, что я убила ее в тот момент, когда она была безоружна. Тебе придет конец, Рентеро: и не знаю, угодишь ли ты в тюрьму, но парией станешь точно. Попрощайся со своими политическими амбициями и образом жизни.

– Ты сейчас просто не в себе.

Снисходительность Рентеро разожгла в ней еще большую злость. Неужели этому человеку совершенно безразлична ее боль? Элена крепче стиснула в руке стеклянный шар.

– В себе я или не в себе, не важно. – Она впилась в Рентеро красными от граппы глазами. – Сделай то, о чем я тебя прошу.

Немного подавшись вперед, Рентеро смотрел на нее даже с легкой игривостью.

– Ты действительно веришь, что тем самым спасешь Сарате?

Она почувствовала нестерпимый жар, все тело ее вспыхнуло огнем, и рассудок померк.

Глава 3

Кабинет Марьяхо – «шалман», как она его называла, – представлял собой помещение, таинственное для всех, кроме нее: пучки проводов, соединенные друг с другом устройства, назначение которых понятно только хакерам, несколько экранов с мелькающими строками программного кода… Чаще всего Марьяхо сидела не в кабинете, а в общей зоне, вместе со всеми и за обычным компьютером. Если же она отправлялась в «шалман» и проводила там долгое время, это всегда означало, что она погрузилась в какие-то несусветные поиски или пишет программный код на будущее.

Буэндиа заглянул в этот кабинет, увидел Марьяхо со сползшими на кончик носа очками, что свидетельствовало о крайней ее сосредоточенности, и в очередной раз мысленно сравнил коллегу с какой-нибудь безумной изобретательницей, способной с одинаковым азартом работать над созданием межпространственного портала и автоматической чесалки для спины.

– Сколько времени ты здесь безвылазно просидела?

– Уйду, когда разберусь, каким образом они взломали нашу сеть.

– Выяснилось что-нибудь еще?

– Те, кто влез в нашу сеть, не просто скачали файлы по делу суррогатных матерей. Они скопировали записи допросов – зашифрованные файлы с максимальной степенью защиты. Но хуже всего то, что я не понимаю, как им это удалось. Впервые за двадцать лет кто-то сумел обойти все барьеры. А я-то считала нашу сеть самой надежной в мире, надежнее, чем в Пентагоне…

– Как насчет кофе?

Пока кофемашина наполняла два картонных стакана, Буэндиа пытался приободрить коллегу, хотя понимал, что шансов у него мало. Казалось, Марьяхо страдала не столько из-за кражи материалов, сколько от ощущения, что ее обошли: все преграды, воздвигнутые ею вокруг сети ОКА, рассыпались в прах.

– Ты когда-нибудь чувствовал себя полным неудачником?

– Сразу видно, что у тебя нет детей, – попробовал пошутить Буэндиа. – Будешь просить помощь у отдела киберзащиты?

– Ты тоже думаешь, что я вышла в тираж и не смогу справиться сама?

– Никто так не думает.

– А я – думаю, да. Наверное, мне следует уйти на пенсию вместе с тобой. Оставить все на какого-нибудь парнишку с пирсингом в носу, хвостиком на макушке и племенной татуировкой. Я упахиваюсь уже несколько дней и ничего не нашла: ни откуда была предпринята атака, ни как они сумели скопировать все файлы так быстро. Вошли и вышли, не оставив никаких следов.

– Ты же сама говорила, что все самое важное зашифровано.

– Буэндиа, они взломали нашу сеть, как игрушечный сейф. Они и с шифрованием справятся так же просто. Мне нужно поговорить с Эленой.

– Ты знаешь, где ее найти? Вчера она мне звонила, и звонок был очень странный. Время перевалило за полночь, и я испугался, что случилась какая-то беда.

– И?

– Ничего такого: ее интересовало, каким образом Мануэла попала в ОКА.

– Почему?

– Я и сам хотел бы знать. А Мануэла как раз взяла несколько дней отпуска и позавчера уехала.

– И ты дал ей отпуск? Ведь предполагалось, что она будет перенимать у тебя опыт, пока ты не уйдешь на пенсию.

– Отпуск ей дал отдел кадров. Меня никто не спрашивал.

Марьяхо прищелкнула языком.

– Мне никогда не нравилась эта девица. Я тебе говорила. А теперь еще этот отпуск… Если хочешь работать в ОКА, нужно думать об Отделе, а не о том, как провести несколько дней где-нибудь на природе.

– Это мы в свое время так поступали, но не кажется ли тебе, что зря? Мы упустили одну важную деталь: человеку еще нужно жить.

Подошел Ордуньо и прервал их разговор.

– Не знаете, где Элена?

– Понятия не имеем. Разве Рейес не дает сегодня показания в прокуратуре по поводу Отдела? Я думала, ты собирался ее сопровождать.

– Я тоже так думал. Но вчера она сказала, чтобы я ни в коем случае там не появлялся. Не понимаю, что с ней происходит. Честно говоря, я вообще не понимаю, что происходит в ОКА. Помните те времена, когда мы все отлично ладили и только и ждали нового дела, чтобы сразу окунуться в него с головой? Будь на то моя воля, перевелся бы в дорожный патруль. Представьте себе такую жизнь: раздаешь указания, кто за кем проезжает перекресток, выписываешь штрафы налево и направо…

– Ты для этого не годишься…

– Ты у меня спроси, гожусь я или нет.

Пока Буэндиа наливал кофе для Ордуньо, Марьяхо размышляла над словами коллеги, над их прерванным разговором: они не умели жить, они посвятили себя ОКА и забыли, что настоящая жизнь шла где-то за стенами их офиса на улице Баркильо. Она часто задумывалась о том, что коллеги для нее – настоящая семья, но в то же время – семья единственная. Был ли это ее собственный выбор? За пределами ОКА их ждало одиночество, словно, вступив в Отдел, они навсегда отрекались от личной жизни.

Ческа, Ордуньо, Буэндиа… Все они стали жертвами какого-то проклятия, особенно заметного в Сарате – что осталось от того идеалиста в полицейской форме, который присоединился к ним в деле Мигеля Вистаса? – и в Элене. Марьяхо никогда не любила жалеть себя, но сейчас речь шла о другом: нужно было здраво смотреть на происходящее. Взлом сети стал ударом по ее самооценке – тому немногому, что у нее еще осталось. Уход на пенсию, которым постоянно грозился Буэндиа, теперь выглядел самым достойным решением. Но что она будет делать на веранде в Бенедорме, окруженная сплошными немцами? Какая жизнь ее ждет, когда огни ОКА погаснут вдали?

– Добрый день…

Она с трудом узнала Рейес, похожую в строгом темно-сером костюме на зажиточную каталонку. Марьяхо давно заметила, что Рейес присуще чувство стиля, и даже экстравагантные наряды смотрелись на ней элегантно. Однако в такой официальной одежде она выглядела непривычно и казалась старше. Возможно, по ее мнению, в суд нужно было ходить именно в таком виде.

– Как прошли слушания? – с нетерпением спросил Ордуньо.

– Хорошо, все хорошо… Пойду просмотрю срочные вызовы за вчерашний день, может быть, попадется что-то интересное.

Лишив коллег возможности продолжать расспросы, она ушла, оставив их возле кофемашины со стаканами в руках.

– По-вашему, это нормально? Пришла после дачи показаний в прокуратуре с единственным комментарием: все хорошо…

– Ну, может, и в самом деле хорошо, – попытался успокоить Буэндиа возмущенного Ордуньо.

– Ну, нет, мне она расскажет все, от и до.

Ордуньо пошел вслед за Рейес. Марьяхо понимала, что делает он это зря, что нужно дать ей побыть одной, но Ордуньо, как и все мужчины, не стал бы ее слушать.

Услышав у себя за спиной шаги Ордуньо, Рейес прошла через весь офис и закрылась в туалете. Она не хотела ничего рассказывать и чувствовала себя выжатой как лимон. Нужно было взять больничный, но тогда коллеги заволновались бы еще сильнее и начали бы задавать еще больше вопросов, на которые ей пришлось бы отвечать, но отвечать она не хотела и не могла. Рейес разглядывала в зеркале молодую особу, одетую как сорокалетняя дама. Для полноты образа не хватало только очков в дорогущей оправе.

Вот уже несколько дней она сама не понимала, кто она такая и почему делает то, что делает. Об аборте она не сожалела: эта беременность была ей не нужна, – и потому, что она не знала, кто отец ребенка, Ордуньо или Фабиан, и потому, что не считала себя готовой к материнству. Однако уверенность не могла смягчить ее печали – ведь никому не пожелаешь принимать такие решения. Наверное, именно эта грусть, все больше напоминавшая чувство беззащитного одиночества, мешала ей посмотреть в глаза собственному отражению. К тому же она сомневалась, не совершила ли в суде большую ошибку.

– Тебя спрашивали про Отдел?

Ордуньо поджидал Рейес возле туалета.

– Естественно! Если тебя вызвали в прокуратуру давать показания по поводу Отдела, то тебя спрашивают про Отдел.