В XV веке тоже есть (Майсэлэх фун ан алтн йид). Часть 2. Сеньор лекарь

На одной из лавок в этой галерее увидел над дверью искусно вырезанный силуэт крылатого быка.

Казалось бы – ересь, телец, которому поклонялись. Но нет. Крылатый бык – один из символов святого Луки. А в это время «гильдией Святого Луки» назывались несколько торгово-ремесленных объединений Юга Италии, связанных с шелковым ткачеством и торговлей.

Так что зашел, и не зря. Шелковые ткани дороги, но всё относительно. Шёлковые ткани, которые вывозят арабские купцы из китайского Зайтина примерно равны по цене их весу в золоте. То есть один эстадаль (примерно 11 кв. м.) весит в среднем 185 кастельяно (860 грамм) и стоит (в зависимости от плотности, цвета, узорности) от 100 до 250 флоринов. А шелк итальянских мануфактур, хотя и уступая немного в яркости и узорности, стоит почти втрое дешевле. Я-то точно знаю, что уже через 20-30 лет цена на китайский шелк упадёт втрое, а цена на итальянский – в два раза. Но хорошее нижнее бельё нам с сестричкой, да и Базилио, и Агате нужно уже сейчас. И я купил белую мягкую шелковую ткань, похожую на атлас, на 8 флоринов. Сделаю сестричке рисунки, и пусть она вместе с Агатой шьёт всем нам трусы.

Вечер.

В Аль-Байсине вечером общая расслабленная атмосфера. Многие в конце дня, когда прохладный воздух веет с гор и чуть стемнеет, идут друг к другу в гости. Женщины выходят на балконы или присаживаются у окон. Да, это уже характерный элемент испанской архитектуры 15 века: на всех более-менее приличных улицах балкончики на уровне второго этажа, или хоть одно широкое окно. А мужчины выходят на улицы, естественно, полюбоваться на дам. Или стаканчик вина выпить в таверне. То есть «таверна» – заведение для среднего класса, где можно и покушать, и выпить, и со знакомыми посидеть. Кабаки для бедных назывались «попѝна», или «аустерия» (это названия ещё со времён Древнего Рима), – чад, шум, пьянка и драки. Но их еще называли «таберна», как бы насмехаясь над порядочностью. Были еще гостиницы «посада» – обычно двухэтажные, с продажными девками. Впрочем, в бедном квартале и таверна могла быть и кабаком, и бардаком. Но Аль-Байсин всё же квартал (а, точнее, район) более благопристойный. Некоторые жители выходят вечером даже просто подышать воздухом. Почти все настроены доброжелательно. По крайней мере такое я наблюдал в Мадриде и уже несколько дней в Гранаде. А вот в еврейском квартале Толедо такого не было.

Лавки, едва чуть темнеет, закрываются, зато таверны держат двери открытыми. И публичные дома, которых вроде и нет, но эту роль выполняют те же таверны. Названий у улиц почти нет. Ну, то есть, наверно, есть у местных чиновников. Но люди называют как придётся. Я знаю в Гранаде только улицу под названием: «Королевская дорога», которая петляет по Аль-Байсину, доходя через пол города до Дворца. В основном она совпадает с водосливными канавами. Над многими лавками на этой улице фонари. Ну не совсем фонари, а небольшие масляные светильники.

Длинный день был, однако. Я вернулся в гостиницу уже почти в темноте. Тем не менее успел проведать еще двух пациентов. Агата сказала, что рану совсем не ощущает. Ну и я повязку снимать не стал. Завтра проверю. Папаша в постели, чувствует себя хорошо. Обсуждает какие-то дела с секретарём. Я их прервал, осмотрел и прослушал графа, и сказал, что ужин у него должен быть лёгким, лучше всего рыбным. Перед сном ему следует выпить чашку разбавленного водой один к одному горячего красного вина с мёдом и корицей. А завтра хорошо бы сходить в хамам. Напомнил о том, что кто-то явно желал ему зла. Так что про осторожность и про охрану забывать не след.

Потом в десять из полулитровых бутылок засыпал разные вещи: в основном корочки цитрона и лимона, сушёные ягоды можжевельника, В две, – полынь со смолой мастикового дерева и с тростниковым сахаром. Залил все это самым крепким самогоном, примерно 65-70 процентов. Потом посмотрим получится ли что-то дельное.

А перед сном я зашёл к девочкам в спальню, выложил перед ними шёлк, и растолковал, как сшить трусики и шортики-брэ (потому что на верёвочках), и ночнушки-камизы для них, и трусы для меня. Потом с сестричкой и Агатой по очереди читали молитвы по молитвеннику, а после я им рассказал сказку про Али бабу и 40 разбойников. Конечно, в самом мягком варианте, где Марджина напоила разбойников маковым соком, а стражники посадили их в зиндан.

Когда девочки удалились в спальню, я поработал с оружием и снаряжением. Осмотрел свой серый «наёмничий» наряд. Нормально, можно еще хоть полгода носить. А «багрового франта» я вообще еще не одевал. Не та у меня роль. И придется приобрести еще комплект походной одежды, а нынешний отдать в стирку. Хотя… что там с папашей Агаты? Нужно навестить Геласия. Помнится, в каком-то музее видел я куртку: комбинация ткани и

кожи…

Голова потяжелела, и я уснул.

3 августа, Гранада. Пятница: ибер, майор, беседа с Базилио, выкуп в 100 золотых, старейшина Гаргорис, кожевенник, граф выздоровел, крыша.

Хотя вчера лёг спать поздновато, но проснулся еще перед рассветом. Лишь край неба чуть посветлел. Я был бодр как-то по- особому, будто ждало впереди что-то радостное.

Уже с первых дней пребывания в этом времени стал замечать за собой некую особую чувствительность. Что-то неясное, предчувствие неприятностей или опасности, или просто неожиданное желание что-то сделать, или обратить на что-то внимание. Дело было в новом теле, или это можно было отнести на тот самый удар молнии, который и отправил мою суть, мою душу, в это тело? Да какая разница!

И вот теперь что-то толкало меня из гостиницы. Я чувствам доверился, но кольчугу под котарди надел. Взял лук и колчан, кинжалы, и оседлал своего жеребца. Понесло меня не в город, а по дороге на Эль Фарге. Километрах в трёх от гостиницы на этой дороге к ней подходит другая, которая огибает гору «Импио» исп. нечестивая. Потом через пол века, эта гора станет «Сакраменто», то есть Святой горой.

Дело в том, что с захватом испанцами Гранады мавры и цыгане, а потом, нередко и евреи, бежали из города, и в пещерах на склонах этой горы устраивали себе жильё. Через пол века пара мошенников придумали ловкую аферу, и удачно её провели, якобы найдя в одной из пещер «подлинные» свинцовые таблички известного «святого». Потом на этой горе целое аббатство выстроили.

Но пока место это пользуется самой плохой славой. По дороге вокруг Импио можно доехать до Альгамбры, не толкаясь на узких городских улочках. Впрочем, сейчас по дороге навстречу мне спускался небольшой караван. Впереди, на небольшой лошадке, ехал типичный горец: в овчинной шапке мехом наружу, с «римским» профилем, и, главное, со снисходительным взглядом. Мой товарищ в путешествии по горной дороге Архен научил меня приветствию иберов. Вот я горцу и сказал, подняв правую руку ладонью вперёд: «Йютат!» Тот поднял руку так же, но ответил что-то другое. Говорил он очень громко. На поднятой руке обнажилась татуировка в виде двух переплетенных змей. Я сказал ему уже на Кастельяно: «Меня зовут Леонсио. Хочу знать, как дела у моего хорошего знакомого Архена». Горец рассмеялся: «Я Ханго. А ты тот самый маленький кастильский лучник, что обещал моему побратиму Архену платить за хамон серебром?» Я нахмурился и спросил: «Неужели об этом уже кричат по всем горам?» Горец ответил: «Не сердись, маленький кастилец. Моё имя означает «громкий», я не кричу, это у меня голос такой. Но про серебро за хамон весть дошла до всех, кого она касалась. Так что наберись терпения. Всё, что дозреет в этом и в следующем году уйдет другим людям. Горы не любят суеты».

Я сказал: «Хорошо, Ханго. Теперь ты знаешь меня, а я знаю тебя. Скажи, есть ли что-то, чем я могу помочь побратиму Архена?»

Если чутьё вывело меня на встречу с этим здоровяком, что-то это должно значить. Ханго, помявшись, говорит: «Не знаю, сможешь ли ты помочь. Один мой родич, Торо его зовут, попал в беду. Подрался в кабаке, и убил местного. Ему грозят галеры. Может, еще не поздно что-то сделать. Скажу честно, он тот еще забияка, и, возможно, сам во всём виноват. Но у него семья, отец и мать, уже старики, жена и трое детей. Мы, конечно, не дадим им с голоду помереть. Но мы и сами не богаты. Мне бы хотя бы точно узнать, что там да как. Может можно на решение судьи как-то повлиять».

Да, конец XV века удивительное время. Есть масса как писанных законов, еще со времён Древнего Рима, «фуэро», указов королей и местных властей, так и те же «Партиды короля Лансеро» и решения кортесов. Но есть еще и решения местных властей, трактовки легистов, обычаи, церковные законы. Разобраться в этой мешанине нереально. Так еще и вершат суд, даже первичный, самые разные судьи. Скажем, в Толедо (как знаю я-Мисаэль) есть суд из трёх судей по праву Городского Совета, суд алькальда, Трибунал Священной Эрмандады, Трибунал Священной Инквизиции, церковный суд, Королевский судья, судья графства. И дело об убийстве может попасть в силу случайных обстоятельств на рассмотрение к любому из этих судов. Подозреваю, что в Гранаде дела обстоят не лучше.

Спрашиваю у Ханго, как зовут его родича, когда случилось убийство, и где он намерен остановиться в городе. Оказывается, в Гранаде, в Аль-Байсине, живёт другой его родич. У него Ханго пока будет жить. А я обещаю, что постараюсь хоть что-то выяснить.

Оба едем в Гранаду. Я – в гостиницу, он, – дальше, в город.

Примерно через час я с десятником наёмников Генрихом, сестричкой и Агатой едем в город. Базилио я тоже попросил поехать с нами. Всё же в Гранаде он ориентировался куда лучше меня.

Мне с Базилио предстоит нарыть информацию о родиче горца. Сестричка хочет кое-что поискать из женских прелестей: какие-то ленточки-бантики, и что-то еще, насоветованное донной Кларой, камеристкой донны Констанцы, сестры графа.

Поскольку чиновная братия – все мздоимцы, проще всего было бы пустить в ход серебро. Но кроме реалов беру еще две бутылки: шикарную хрустальную, на полтора куартильо, с «Абсентом».

И небольшую, чуть попроще, с пол куартильо, с синим ликёром.

Сначала заезжаем к кожевеннику Геласию. Он уже полностью оформил документы, и стал владельцем лавки. Но в лавке его нет, вместо него подросток, арапчонок. Мастерскáя у Геласия где-то недалеко, на берегу ручья, а может водоотводной канавы. Мне Базилио показал направление. Там часть квартала очень старой застройки. Но сейчас мальчишка из лавки побежал за Геласием, и довольно быстро его привёл. Геласий даже фартука не снял. И воняет от него несносно. Кожи ведь обрабатываются в чанах, где среди прочих реактивов и моча, и навоз. Появлению дочки очень обрадовался. А я еще раз подумал, что король из Геласия, если б не запах, вышел бы куда представительней, чем Фердинанд.

Дом у кожевенника большой, но лавка занимает бо́льшую его часть.

В лавке барьера нет, лишь полки с образцами товара по стенам, есть несколько закрытых кладовок, и у стены немалый стол и 6 табуретов.

Вход с улицы именно в лавку. Но сзади есть и второй вход и небольшой дворик при нём. Этот тип городских домов в Испании очень распространён. Девочки и Генрих оставили своих лошадей в садике за домом.

Я объяснил Геласию, что у нас еще есть дела, а ему оставляем Агату, Анну Розу, чтоб по лавкам походили, и Генриха для охраны. Кроме того, в подарок я оставил Геласию полулитровую бутылку хереса, в который я, как сделали во дворце, добавил корицы, гвоздики и процентов 10 спирта. Получилось градусов под 20, как «Бейлис крим херес», только резковато. Пусть развлекаются с Генрихом. А мы с Базилио поехали к дому майора (старосты) верхнего квартала «баррио дель альта».

Это верхняя часть одного из холмов, на которых расположен Аль-Байсин. Хотя Аль-Байсин называют тоже «баррио» (квартал), но он делится на четыре части: Нижний баррио – вдоль реки Даро. Есть еще Южная часть, которая ближе ко Дворцу. Там меньше домов, но больше особняков, и улицы пошире. Этот квартал называют сейчас «светлым», потому что на его улицах больше всего светильников. Но основная часть Аль-Байсина, квартал, называемый «Морено» (тёмный, или чёрный), это еще два холма. Там до прихода испанцев жили берберы. Их и сейчас в том квартале немало. В этой части Аль-Байсина и церковь Сан Сальвадор, и еще два оплота: Святой Эрмандады и алькальда. Каждый из оплотов окружен стеной с угловыми бастионами. Через век это всё будет разрушено, а камни пойдут на новые дворцы.

Так вот, сейчас мы подъезжаем к дому майора. Со стороны улицы похожий на прочие, он, как и многие дома в Гранаде, имеет вид квадрата с пáтио внутри. Вот в патио и провел нас слуга. Майор, Перес Лансеро, принял нас в увитой виноградом беседке посреди дворика. Был он в уже знакомой одежде: арабской абе и вязаной шапочке. Посреди беседки – мраморный фонтанчик, а вокруг сиденья-банкетки.

Я поприветствовал его: «Сеньор Лансеро, рад вновь видеть Вас во здравии!» Он ответил вежливым приветствием. У майора широкое лицо с седой бородкой просто лучилось добротой и простотой. Вот кого-то напоминает… Но я уже видел его в деле, так что добротой не обольщался.

Когда я ему рассказал о проблеме с горцем, старик несколько раз щелкнул языком, и рассказал:

«Её величество Изабелла уже лет пять как начала наводить порядок в правосудии. И когда Насриды кончились, они, совместно с Фердинандом ввели глав городских магистратов «Коррехидоров» (Capítulos de Corregidores). Вся власть, и судебная, и административная, и полицейская – в одних руках. Руки эти называются «Коррехидор Гранады, его светлость виконт Андреас Кальдерон». Он у нас нынче и главный алькальд, и мэр, и главный судья. Виконт, хотя не из грандов, но шишка важная. К нему без серьёзного повода, или по такому мелкому делу, даже я не могу прийти. Но его секретарь, – не вельможа, лишь скромный идальго. И, если дело только чтобы разузнать что да как…» Тут майор замолчал и многозначительно сощурился. Ну, понятно. Я кивнул Базилио, и тот из сумки достаёт бутылку поменьше. Говорит: «Это бальзам из Катая, доступен только грандам». Хе-хе! Он и грандам то недоступен! А «Абсент» вообще доступен только их королевским величествам.

Тут сеньор Перес Лансеро просит нас подождать, даёт слуге распоряжение подготовить нам кофе, и обещает вернуться через час.

Кофе у майора вполне… Я поделился с Базилио своим пониманием, что за болезнь у принца. И как её можно если не вылечить, то уменьшить шансы на смертельный исход. Базилио возразил, что королева ни за что не отпустит сына даже на месяц. А уж на три месяца – и вовсе нереально.

Я предложил подключить Великого кардинала. Базилио предложил ответить на два вопроса: чем развлекать принца вдали от людей и на кого я намерен оставить сестричку.

Тут до меня стало доходить, что вопросы стоит решать не наобум, а хотя бы представляя, о чем вообще идёт речь. Стукнув мысленно себя кулаком по лбу, решил поговорить о другом. Я спросил: «Базилио, друг мой, а как у тебя складываются дела с великолепной Домитилой. Не забыл ли ты, что у тебя неплохой запас товара, который должен вызывать писк восторга у дам, чья молодость осталась далеко позади? Помнишь, бутылочки с белесоватой густой жидкостью? Домитила, кажется мне, вполне могла бы помочь тебе нелепую беловатую слизь, так напоминающую кое-что этим дамам, превращать в желтые, приятно звенящие, кругляшки». Базилио, чуть поморщившись, сказал: «Там всё не так просто. Хамам то дворцовый, то есть королевский. Обслуживание в хамаме бесплатное. Им пользуются либо короли и их ближайшие родственники, либо их личные гости. И несколько высших вельмож, все мужчины. Домитила не может там что-то продавать, или даже предлагать. Это будет умаление чести их величеств. Ни я, ни мои ммм… знакомые тоже торговать ничем таким не могут. Для этого нужно быть членом гильдии аптекарей, или лекарского товарищества святых Косьмы и Дамиана. Никакие купцы, кроме христиан не смеют продавать средства, которые могут быть использованы, как лечебные. А купцы-христиане должны состоять в компаниях, получивших особые королевские патенты. Но и эти обязаны их продавать только членам лекарской гильдии, или аптекарского товарищества. Даже мой знакомый, известный тебе рыбак императорской крови, не рискует ввозить в Испанию, к примеру, смолу камфорного лавра». Я даже усмехнулся: «Базилио, ты ли это говоришь? Мне ли тебя учить? Ни аптекари, ни лекари, ни цирюльники не имеют ничего общего со священным искусством алхимии. Некий алхимик, в глубокой пещере на Нечестивой горе пытается выделить золото из козлиного ммм… молока, и заодно производит это чудодейственное средство от головных болей у перезревших дам. Но, впрочем, дело твоё. Кстати, Беатрис Бобадилья, если я не ошибаюсь, свои боли глушит, покуривая кальян, в котором мята смешана с коноплёй. Подозреваю, что и королева прибегает к тому же средству. И это, к сожалению, может плохо сказаться на её здоровье».

Время летело почти незаметно, и вот он, майор! Улыбка добрая-добрая. Вспомнил я: это же Оленцéро, или Олентсеро (Санта Клаус у басков). Тот тоже в барете, с доброй улыбкой, фляжкой хорошего вина. Правда, у Оленцеро еще и трубка. А табак пока в Испанию не привезли. Майор, присев на банкетку, подождал, пока и ему принесут кофе. Отпил, помолчал солидно, и сообщил: «Дело вашего горца не выдающееся, и еще не рассмотрено. Коррехидор лично рассматривает только дела дворян. По каждому из остальных дел его второй секретарь составляет обвинение, и передаёт соответствующему судье, из назначенных сеньором коррехидором. Такие, как дело вашего горца, каждые две недели, по три десятка зараз, рассматривает специальный судья. Специально отбирают убийц, грабителей и членов банд из тех, кто покрепче телом. И всех без особого разбора осуждают к 10 годам гребцами на галеры. Десять лет там никто не выживает.

Этого вашего горца будут судить на второй или третий день после воскресенья. К сеньору Кальдерону, если ты не король и не гранд, идти бесполезно. Он, конечно, тоже человек, и ничто человеческое ему не чуждо, но по поводу таких вот убийц крайне строг. И есть особое указание насчет отбора гребцов на галеры. Они очень нужны флоту.

Но выход есть. Всех грешников этих содержат в Алькасабе. А дела их пока находятся у сеньора Брисеуса. Это и есть второй секретарь коррехидора. У него не только сами дела, но и libro mayor (гроссбух) учёта.

Если в книге вместо записи «asesinato malicioso» (преднамеренное убийство) окажется «accidente» (несчастный случай), и соответствующее обвинение передадут в суд, то дело будет рассматривать судья по мелким преступлениям. Такое дело рассматривается без свидетелей, без документов и даже без альгвасила. Только ваш горец сам должен перед судьёй признать вину в драке и согласиться заплатить штраф в пятьдесят реалов, причем эту сумму кто-то должен за него внести тотчас…» Он закончил фразу с такой интонацией, что я продолжил: «А Вы, сеньор Перес Лансеро, на помощь вдовам и сиротам передадите пожертвование в сумме…» Старик согнутыми большим и указательным пальцами обозначил латинскую букву «С», то есть 100. Я достал из кошеля на поясе серебряный реал, но майор, улыбнувшись, достал из-за ворота и показал золотой крестик. Тогда я, подняв прямые указательный и большой пальцы, обозначил латинскую большую букву «Л», то есть 50. И опять улыбка, и указательный палец, указывающий вверх. Ну, понятно. Сэкономить не удастся, потому что и секретарю нужно делиться. Я спросил: «Завтра с утра я могу вновь Вас навестить?» Старик кивнул, и добавил: «Сразу после этого Ваш человек должен посетить того горца, и четко ему объяснить, что нужно сказать: «Мол, ссора была, но драки не было. Он только оттолкнул пьяного, который к нему полез. А тот запнулся через лавку, да головой об стол ударился». Завтра же с утра я дам жетон для прохода в Алькасабу». Мы распрощались.

Мне предстояло заплатить 100 флоринов за совершенно чужого мне убийцу, оказав услугу другому чужому мне человеку.

Почему я согласился? А потому что чувствовал: это правильно. Наверно, я был похож на несчастного игрока, который, проиграв почти всё в казино, делает последнюю ставку в уверенности: «Вот теперь мне точно повезёт!» Может быть и так. Но то, что со мной произошло не могло быть набором случайностей. Это была череда совершенно невероятных счастливых, или не очень, совпадений, которые тащили меня с непонятной мне целью. И как же было остановиться на таком чудесном пути? Я был полон решимости идти по этому пути до конца.

Выехав от майора, стали мы с Базилио петлять по Аль-Байсину. В некоторые улочки заезжать было невозможно: грязь, мусор и экскременты по брюхо лошади. Но и там жили люди. Нет, скорее не люди, скелето-подобные зомби. И кто там был ребенком, кто взрослым, а кто стариком – не понять. И это в самом центре Гранады! Впрочем, таких мест именно в центре, все же было немного. И то потому, что уже три недели не было дождя. В дождь потоки воды смывают большую часть грязи и мусора в реки и уносят к морю. Через Гранаду протекают две реки: Даро и Хейниль. Но на территории всех районов пару десятков то ли притоков, то ли ручьёв и сточных канав, прокопанных вдоль улиц, которые в дождь заполняются водой, а то и выходят из берегов. И уж сколько трупов людей и животных выносят поднявшиеся воды никто не считает!

Наконец, как раз возле реки Даро, мы нашли приметный дом аж в три этажа. Было два входа, один – в сапожную лавку, или мастерскую. Второй – в лавку, где над дверью была нарисована головка сыра. От соседних домов справа и слева его отделяют узкие переулки, – телега не проедет. Фасад еще более-менее, но двухэтажные домики, которые пристроены за ним, похоже, сохранились еще с доримских времён. Сложенные из камня, неоштукатуренные, они производят впечатление стен старой крепости. Наружу не смотрят окна, только камень, и сверху серая черепица крыши. Но под самой крышей чернеют проёмы, вроде чердачных отдушин, или бойниц. Дверей тоже нет. Лишь в конце переулка становится ясно, что это замкнутый квадратом немалый двор. И въезд с тыла, в мощные дубовые ворота. Вот это и оказалось подворье общины горцев-иберов.

Я спешился и ударил в ворота несколько раз деревянным билом, прикреплённым сбоку. Последовало перекрикивание с охранником с той стороны ворот. Через пару минут ворота приоткрылись, и к нам вышел Ханго. Он поднял руку в приветствии, я ответил тем же. Потом наших лошадей взял под уздцы паренёк лет двенадцати, и увел к коновязи у одной из стен. А Ханго повёл нас к отдельно стоящему строению в углу двора. Большая резная дверь, за ней небольшой зал с помостом. На помосте, обложенный подушками сидел почти брат-близнец старичка майора. Только вместо барета – мохнатая шапка, и вместо абы – тоже что-то мохнатое. Но седая борода и улыбка Санта-Клауса на месте. А еще, – перед этим сыном гор куриться чашка с угольками, и таким знакомым запахом: мята с коноплей. Не удивительно, что табак, который привезут из Америки вот-вот, завоюет этот мир всего за пол века.

Ханго сперва сказал что-то на непонятном мне языке старичку, а потом перешел на испанский: «Сеньор Леонсио, позвольте представить Вас старейшине моего рода, почтенному Гаргорису».

Я поклонился, дедушка-ибер мне покивал. А потом сказал на чистом Кастельяно: «Сеньор Леонсио, давай хоть ты уже без этих словесных выкрутасов, которыми меня морочат мои горские дикари: ты сможешь нам помочь с моим бестолковым племянником Торо?»

Я коротко объяснил ситуацию: «Мой знакомый уже решил вопрос с чиновником. И нужно внести завтра утром 100 золотых, и потом в понедельник или вторник суду еще 50 реалов. Иначе парень отправится на 10 лет на галеры. А там редко выживают больше 5 лет».

Старик покачал головой: «До завтра я смогу собрать не больше пятидесяти золотых». Потом он оценивающе взглянул на меня, и спросил: «Сможешь одолжить на время остальное?»

Я сказал: «Если дело только во времени, я могу одолжить тебе 50 флоринов. Через сколько ты сможешь отдать?» Гаргорис, склонив голову, задумался, потом сказал: «Через неделю, максимум через 10 дней». Потом посмотрел на меня пристально, и вдруг крикнул звонким голосом: «Эдерета!» Откуда-то из-за занавесей сбоку вошла женщина в коричневом платье до пола, ярко расшитой жилетке и тёмном платке, скрывающем волосы, но с открытым лицом. Старик сказал: «Кофе мне и гостям» Потом, обернувшись ко мне, продолжил: «Да, так что требуется от меня?»

Я объяснил, что ему нужно завтра с утра в «баррио дель альта» (верхнем квартале) передать мне 50 флоринов, а спустя небольшое время там же взять у меня жетон, пройти в Алькасабу, добиться встречи с племянником и научить его, что говорить на суде. При этом внушить, что он обязан признать вину и говорить, что раскаивается. На судью глаз не поднимать, отвечать смиренно, как положено раскаявшемуся грешнику. А если он сделает что-то неправильно, то отправиться на 10 лет на галеры, а дядя потеряет из-за него сто флоринов. Ну и жетон потом нужно сразу вернуть. Старейшина покивал головой, и сказал, что сделает всё как надо.

Тут в зал зашёл молодой горец, и откуда-то из дальнего угла, невидимого в тени, перенёс вперёд небольшой, украшенный резьбой столик. А сразу вслед за этим две женщины в платках внесли: одна поднос с даллой и кофейными чашечками, вторая поднос с запотевшим кувшином и чашечками побольше для воды, и вазой с вяленым виноградом. Церемония была вполне мавританской, только слова приглашения звучали на испанском. На испанском, соответственно, мы с Базилио произносили благодарности.