В XV веке тоже есть (Майсэлэх фун ан алтн йид). Часть 2. Сеньор лекарь

Короче, старый вояка от встречи со мной добра не ждал. Тем сильнее было его удивление, когда я вручил ему вексель и маленький мешочек с монетами. А узнав сумму, он даже растерялся. Растерянность чуть снизилась, когда я объяснил, откуда эти деньги, и уточнил, что пятая часть из них – доля сеньора Альфонсо де Карденас. Тут хефе сообразил сделать расчет, и сказал, что я ведь тоже двоих завалил. Я пояснил, что у меня свои трофеи, да и вообще вся эта неприятная история на моей совести. И, если бы не его помощь, нас всех там бы порубили или застрелили. Успокоил, короче его совесть. И тут же попросил об услуге: помочь попасть к кардиналу де Мендоса.

Я рассказал хефе, что начал лечить кардинала, но так потом и не смог к нему попасть, чтобы еще раз осмотреть.

Дон Карлос подумал немного, потом сходил в казармы, видимо с кем-то посоветовался, и сказал, что до покоев кардинала он меня проводит. Но там на месте всё решают монахи. А чем я рисковал? Согласился, конечно.

Меня повели темными и светлыми коридорами, и я бы совсем потерял ориентацию, но изредка меж колонн видел башню Арсенала. Наконец очередная арка вывела в недлинный сводчатый коридор со всего двумя дверями. У одной из них стоял столик, а вокруг на простых табуретах сидели три доминиканца. К счастью, один из них был мне знаком. Ну, не совсем – он помогал кардиналу в хамаме. И почти наверняка меня запомнил. Я подошёл к нему и сказал: «Брат Паблиус, помните меня? Меня зовут Леонсио Дези де Эскузар. Я помогал кардиналу в хамаме. И сейчас я хотел бы его осмотреть, чтоб определиться с дальнейшим лечением. Это возможно?»

Тот монах, вероятно, меня вспомнил, и шепнув что-то своим товарищам, зашел в двери, мягко притворив их за собой. Минут через пять он вышел, кивнул, и попросил снять оружие и показать, что у меня в сумке. Я снял пояс с мечом, кольчугу, выложил два кинжала и раскрыв сумку, показал слуховую трубку, линзу, мешочек с травяными сборами, флакончики с аква-витой, экстрактами, и настойками. Монах осмотрел всё, взял сумку, и предложил мне пройти. За дверью оказался коридорчик с нишей, в которой, в темноте, сидел на табурете еще один монах. Но какого ордена без света было не разобрать. Затем мы прошли в небольшую залу. В передней части стоял канцелярский стол с креслом, и жались, меж двух колон, два шкафа, забитые свитками и гроссбухами. Там, за толстой книгой, с пером в руке, сидел типичный чинуша в коричневом камзоле, и с таким важным выражением лица, что я сразу понял: хозяйственник. Чуть дальше располагался длинный стол, за которым сидели два мальчика и парень постарше, все в серых мантиях, и что-то усердно списывали с книг, лежащих перед ними. Этакий кабинет-канцелярия. Далее была дверь на балкон с колоннами, частично увитыми виноградной лозой и с видом на горы. Лишь в конце залы была еще одна дверь, у которой сидела дама в тёмно-коричневой рясе, в белом головном платке и черном покрове кармелитки.

И, только пройдя эту дверь мы оказались в личной комнате кардинала. На возвышении – кровать с балдахином, частично прикрытая шелковой ширмой с цветными рисунками. Там видна еще одна дверь, вероятно вход в санблок. Слева почти на пол стены большое окно, выходящее в небольшой зеленый садик. А у правой стены, как бы в нише, алтарь, десяток икон и большое распятие на стене. Сам кардинал сидел в кресле возле окна и читал небольшую книгу. Он был в бархатном халате поверх белой рубашки, и расшитых бабушах. Седые волосы в беспорядке, а лысина блестит, как полированная. Взглянув на нас, он поманил меня ладонью, и захлопнул книгу, заложив её закладкой. Выглядел Мендоса много лучше, чем в последнюю нашу встречу. Я, поклонившись, попросил разрешения поцеловать его руку, а кода он позволил, сказал: «Су Эминенсия (Ваше высокопреосвященство)! Позвольте осмотреть Вас и прослушать». Он в ответ спросил: «Ты ведь тот юноша, что помогал мне в хамаме. А еще мне доложили, что ты первый определил мою болезнь подсказал, как лечить. Откуда такие знания в столь юном возрасте?»

Я ответил: «Ваше высокопреосвященство! Я вам рассказывал, что жил в Толедо. Так получилось, что отец мой, рыцарь Леонардо Дези, всё время был на войне, а здоровье мамы Катерины, после рождения моей младшей сестры, было очень слабым. Поэтому мы жили в доме еврея, лекаря Ицхака, снимая полдома. Это было девять лет назад. И мама находилась под надзором этого лекаря. А еврей Ицхак был знатным лекарем. Его и к Вашему высокопреосвященству вызывали, когда случился пожар, и ожоги получили и Вы, и несколько Ваших слуг» Кардинал кивнул: «Припоминаю этот случай. Мой камерарий тогда посоветовал мар Ицхака, потому что наш постоянный лекарь уехал по делам. Он сказал, что лекарь сей хоть и жаден, но учён. И его лечение помогло, хотя некоторые мои помощники ворчали, что негоже… Впрочем, то неважно. Так продолжай!» И я продолжил: «Я ухаживал за мамой, когда от нас ушла служанка. Так-то, по дому убиралась и готовила еду служанка мара Ицхака. Так получилось, что Ицхаку я понравился. Сперва он учил меня латыни, еврейскому и арабскому, давал мне читать разные книги, а потом обсуждал, что там написано о болезнях и их лечении. Книг у него было много. А у меня неплохая память. И я много читал. Потом, когда приходили больные, он стал меня допускать как помощника, при осмотрах, и даже самому позволял проводить осмотр, и рассказывал о разных лекарствах и способах лечения. И я помогал ему готовить и мази, и тинктуры. Вот так я у него стал учеником. Его ученик к тому времени сам стал лекарем, и уехал. Вот, собственно, и всё». Кардинал спросил: «А этот лекарь Ицхак, он жив сейчас?» Я ответил: «То мне не ведомо. Отец приехал и забрал нас неожиданно, мы даже не попрощались толком. Но, незадолго до того, мар Ицхак с несколькими другими евреями обсуждали: нужно принять христианство, или уезжать из Испании. Никто из них не был фанатиком, но и менять веру они не очень хотели. И очень боялись инквизиторов. По слухам те по любому доносу тащат на костёр. И чем все их споры закончились – не знаю». Де Мендоса посмотрел на меня, пристально, словно в душу заглянуть хотел, и, чуть сощурившись, и спросил: «А ты как считаешь, они должны были поступить?» Я ответил тотчас же, не задумываясь: «Переходить в иную веру, чтобы сберечь своё добро? Это же предательство! Я уважал мара Ицхака за его знания и умения, и за его доброе отношение к нам. Отец не всегда вовремя присылал деньги за дом и наше содержание, но мар Ицхак ни разу не пытался нас выгнать, и кормил всегда одинаково. Но если бы он перешёл в нашу веру неискренне, я бы его уважать перестал».

Кардинал тяжело вздохнул: «Молод ты еще, жизни не знаешь. Но выучил тебя твой учитель неплохо. Так что приступай к осмотру!» и тут же добавил, обращаясь к стоящему рядом доминиканцу: «Скажешь секретарю, чтоб проверили насчет лекаря, еврея Ицхака, и мне доложили». И опять обернулся ко мне: «Начинай!»

Я проверил пульс, осмотрел язык и ушные раковины, через линзу радужку и веки, пальцы и ногти. Оттенки желтизны еще сохранялись. Но это были явно остаточные явления. Потом я попросил его обнажится по пояс. Мендоса позвал монаха, который всё время стоял шагах в трёх от нас. Оказывается, рубашка на кардинале была в духе того времени, то есть вообще не расстёгивающаяся. Так что монах помог старцу снять халат, потом снять рубашку, и из соображений какого-то целомудрия обернул её вокруг чресел. Мне в голову сразу закралась крамольная мысль: «Как же Мендоса заделал троих детей при таком целомудрии?» Но дело я своё делать продолжал. Осмотрел ключицы и подмышки, уши, простукал грудь, продавил живот, прослушал с помощью трубочки легкие и бронхи. Потом прослушал еще со спины. И решил бы, что все очень неплохо, и пациент на пути к выздоровлению. Но в силу психиатрической привычки провёл пальцами по краям спины сверху, снизу и по бокам. Так выявляется, через чувствительность, нервная реакция. И неожиданно реакция оказалась нарушенной. Тогда я проверил на реакцию грудь, живот, плечи, руки. И определил характерные реакции нарушений нервной проводимости, и даже ослабленность реакции на сжатие руки. Некое нервное расстройство, неясного происхождения. Человек ведь устроен очень рационально. Все части организма как-то друг с другом связаны. И все видимые реакции о чем-то сигнализируют. Бледная кожа это не просто отсутствие загара, но, зачастую и проблемы с селезёнкой. А злое выражение лица не только реакция на плохого человека, но и дисфункция желудка.

А вот такие признаки туннельного синдрома, – это невропатия, в том числе подагра, которая характеризуется отложением в различных тканях организма кристаллов уратов в форме моноурата натрия или мочевой кислоты. В основе возникновения лежит накопление мочевой кислоты и уменьшение её выведения почками.

Я попросил кардинала помочиться в прозрачный сосуд. А потом попросил брата Паблиуса одеть кардинала, и стал подробней расспрашивать про мочеиспускание, ощущения, приостановки и выход камней: когда, как, с какими последствиями. Ну и, конечно, про боли и тошноту. Короче, по крайней мере три признака указывали не только на камни в желчном пузыре, но и на камни в почках. А кардиналу-то больше 60 лет. Что тут будешь делать? Попросил бумагу и стило. Монах принёс через минуту.

Напряг память, вспомнил «Морена». Записал: Корень «Rubia tinctórum». Потом вспомнил совершенно дебильную рекламу минеральной воды, и небольшой скандал в сетях из-за этого. Как же называлась та вода? Что-то связанное с Пиноккио… Кажется, Карабас? Нет, Кабрас. Солан де Кабрас. В рекламе говорилось о древнем источнике, так что он уже, вероятно есть. В горах Куэнко. Записал. Вспомнил еще одну ягоду: брусника. Тоже записал: Vaccinium vitis-idaea. Эх, а как насчёт многосоставного бальзама? Нет, слишком сложно. И парнẏю не устроишь. А как в хамаме? Можно, наверно. Не повредит наверняка. И записал: хамам. Потом попросил вызвать писца и записать установленные признаки, диагноз и рекомендации. Через минуту прибежал тот парень из канцелярии, что был постарше с крошечным столиком о двух ногах, закреплённом ремешком на шее. К столику была прикреплена чернильница и зажатая деревянной планкой стопка бумаги. Я начал: «Су Эминенсия (Ваше Высокопреосвященство)! У Вас было обострение желчно каменной болезни, – и я перечислил признаки, и изменения на сегодняшний день. – И оно благополучно лечится. Но эта болезнь у Вас не сама по себе. Она часть общего расстройства организма, выражающегося еще и в мочекаменной болезни». Я вновь приостановился, потом перечислил все обнаруженные признаки проблем с нервными реакциями, и мочеиспусканием и с уратами. Затем продолжил: «В свое время великий медик Гиппократ сказал: «Мы есть то, что мы едим». К сожалению, приходится добавить: и то, что мы пьём, и то, что мы делаем. Чтобы облегчить организму борьбу с этими недугами, Вам придется серьёзно менять образ жизни. Во-первых, это касается еды. Следует исключить из еды копчёности, острые и солёные блюда, жареное мясо, жареное тесто, пиво, кофе и крепкий чай. И это не на неделю, а на многие месяцы». Я говорил, а писец тут же записывал. Писал он мелким почерком, но очень быстро, успевая за моей речью. Когда он вопросительно на меня взглянул, я продолжил: «Чтобы усилить кровоток, и вообще укрепить организм, необходимо много гулять на свежем воздухе. Под «гулять» я имею в виду двигаться, ходить, но не сидеть. Не менее двух часов в день, но лучше – три. А лучше всего: час по утренней прохладе и два часа вечером.

Вечером, по возможности каждый день, тёплая ванна, погружаться в воду по грудь. От четверти до получаса. Вода должна быть не очень горячей, но такой, чтобы тело ощущало тепло. Сидеть в течении дня нужно поменьше. Если устали – лежать лучше, чем сидеть. Все знают о Вашей любви к книгам. Мне неприятно Вас огорчать, но на ближайший год я очень не рекомендую Вам сидеть при чтении книг. Среди ваших помощников наверняка найдется хороший чтец. Будет неплохо, если он будет читать, а Вы – прохаживаться рядом. Есть одно упражнение, очень полезное для Вашего организма: подтягивание или растягивание. Например, подтягивание на планке. Ноги при этом не должны отрываться от земли. Планку могут держать Ваши помощники. А при растягивании Вы становитесь спиной к помощнику, руки вверх держите на планке. А помощник, придерживая планку, наклоняется вперёд. Начните с двух-трёх раз в день, по утрам, и доведите до десяти раз. Однако это не дóлжно делать через силу». Я снова сделал перерыв для писца, затем продолжил: «Далее: здесь я написал латинские названия двух растений. Корень травы «Rubia tinctórum» – натереть мелко, и заваривать как чай, заливая закипевшей водой. Листья ягодного кустарника Vaccinium vitis-idaea и перетёртые ягоды заваривать так же. Отвары настаивать ночь, затем пить стакан каждого отвара в день. Лучше – установить такой порядок: одного настоя стакан утром и другого, – вечером. Ваш лекарь должен контролировать состояние здоровья хотя бы раз в неделю, проверяя наличие в моче уратов. Если камни, или песок, или растворённые ураты вышли с мочой, в приёме отваров делаете перерыв, чтобы организм отдохнул.

Далее. В горах Куэнки, на восток от Мадрида есть поселение, или остатки поселения под названием «Солан де Кабрас» О нём еще древние римляне писали. Местные должны знать. Там целебный источник бьёт из скалы. Если Ваши люди найдут – очень хорошо. Вам там придется построить купальню. Хотя бы 7-10 дней, раз в году, а лучше два раза в году принимать тёплые ванны. Дважды в день, не менее получаса. И пить ту целебную воду вам можно, но понемногу, и под наблюдением врача. Но Вам нельзя пить сырую воду из ручья, из реки, даже дождевую. Кроме той целебной воды. Воду нужно вскипятить, и дать остыть. Пить очень горячую, или очень холодную вредно. Можно пить воду с красным вином, разбавляя один к четырём. Вино и само, если оно не креплёное, можно пить: не более стакана два-три раза в неделю. Есть умеренно, не наедаясь до полной сытости. Пить любые жидкости, включая вино и лекарственные настои не менее двух и не более четырёх куартильо в день. Посещать хамам желательно не реже раза в неделю, а лучше два раза. Водные процедуры полезны вообще, а для Вашего организма – особо. Очень хорошо, если банщик в горячую воду будет добавлять экстракт хвои. Но срок пребывания в горячей воде нужно тщательно контролировать: десять минут – максимум.

Теперь о работе. Сидеть, как я говорил, для организма вредно. Но, положим, два раза в день по полчаса – допустимо. В прочее время пусть пишет секретарь, которому Вы диктуете, прогуливаясь рядом.

Если Ваши обязанности, как священника, заставляют организм напрячься: Велигия, например (всенощная), то необходимо и перед этим, и после этого хорошо отдохнуть. Вам нужен хороший сон, потому в спальной комнате должен быть свежий воздух, без сквозняков. Перина на постели допустима не чаще раза в неделю. В остальное время лучше всего толстый войлок, накрытый хлопковым или льняным покрывалом. Вообще, старайтесь носить рубашки из хлопка. Лучше всего хлопковые ткани из китайского Зайтина. Это дорогая ткань, но она не раздражает кожу. Желательно нательное бельё менять каждый день. У нас в Толедо говорили: Ваша рубашка – лучшая защита от поветрия и других заразных болезней. Любой храм в Испании, продавая Ваши рубашки, сможет больше денег тратить на больных и увечных.

Кроме того, Вам приходится встречаться с плохими, или просто неприятными людьми, или выслушивать неприятные новости. Непременно после этого поговорите с родными, близкими, или просто с людьми хорошими. Тогда плохие ощущения не смогут портить здоровье. Ибо бодрость духа помогает одолеть любую хворь».

Я увлёкся, забыв о писце. Закончить захотел, чуть добавив в речь патетики: «Поверьте, Ваше высокопреосвященство, в нашей стране очень много зависит просто от того, что Вы пребываете если не в здравии, то, по крайней мере, не в болезненном состоянии. И я говорю не только о королеве, которая переживает. Я говорю о тысячах и тысячах испанцев, и о принявших христианство маврах и евреях. Потому молитесь и о ниспослании Вам здоровья. Не из себялюбия, но ради тысяч людей, для которых это важно. Очень надеюсь, что мои рекомендации Вам помогут».

Кардинал слушал меня внимательно. Следил, что писец записывает, и, кажется, даже успевал читать, глядя со стороны. Жестом отпустил писца. Как только писец вышел, я поспешил сказать: «Есть еще одна рекомендация. Но о таком должны знать только доверенные люди» И я посмотрел на монаха. Мендоса сказал: «При Паблиусе можешь говорить всё» Тогда я сказал: «Мой учитель, лекарь великих знаний, считал, что пожилым людям, особенно с внутренними нарушениями организма, очень полезно тепло человеческого тела. Он сам, когда умерла жена, а ему тогда уже было 60 лет, спать ложился со своей служанкой. Эти рекомендации были полезны многим его пациентам. Но должен сказать, что по юности моих лет он меня не посвящал в то, допусти́м ли в таком возрасте coitus и coitus reservatus». Сказал на латыни. Ну не мог же я кардиналу ляпнуть на народном Кастельяно «follar»! И я добавил: «Об этом Вам стоит посоветоваться с Вашим лекарем».

Мендоза покивал, но ничего про свой сан не сказал.

Затем он спросил, глядя на мою шляпу, которую я бросил на пол, когда он вставал для осмотра: «У тебя кто-то умер?» Всё же великий человек велик и в мелочах!

Я опустился на колени, и склонив голову зачастил: «Простите, Су Эминенсия (Ваше высокопреосвященство), господин кардинал!

С этого я должен был начать. Я грешен! И должен был, прежде чем лезть к Вам с советами, попросить отпущения грехов. Я убил несколько христиан. Простите!» Кардинал положил руку мне на голову, и переспросил: «Это было вчера, за городом?» Я подтвердил. Кардинал еще спросил: «На принца напали разбойники?» Я ответил: «Нет. Тех, кого я убил, когда уже напали, я не считаю. Я начал убивать, когда они еще не напали, а только собирались. Сейчас всё объясню. Я должен был показать принцу действия лучников. Мы выехали за город, там дорога идёт возле рощи. У меня в колчане было двадцать стрел. Пять я потратил во время тренировки. А потом услышал подозрительный шум. И я попросил принца скрыться в роще, а сам поехал посмотреть. Дорога делает поворот за рощу, за поворотом был отряд. Больше двадцати человек, все мужчины и все с оружием. Они остановились, и главарь послал вперёд разведчика. А когда разведчик увидел наших, то послал еще пять человек, чтоб напасть. Ну, я их застрелил. Но они собирались напасть, так что это тоже не считается. А потом они, в смысле разбойники, заехали в рощу, чтоб не торчать на дороге. Их было почти два десятка, а у меня в колчане оставалось только десять стрел. Ну и я испугался. Ведь если они решат напасть, я смогу застрелить только десяток. А тут главарь с дороги стал звать всех. И я сразу стал стрелять. То есть главарь, конечно, послал бы их напасть. Но я начал стрелять раньше. И убил десятерых, а пока они разбирались, – как да что, я вернулся, и мы все поехали в город. Вот. А это всё оказались христиане. Потому я и одел траурную ленточку. В общем, грешен, отче! Я прошу Вас снизойти, исповедовать и отпустить…»

К чести кардинала следует сказать, что тот отнёсся к моему рассказу серьёзно, по всем правилам провёл исповедь, и грехи отпустил, лишь указав: «Грех твой не убийство, а слабая вера. Бог привел тебя покарать разбойников. И если б были среди них чистые, Господь бы их сохранил!»

Мне же велел непременно прийти в воскресенье на мессу в дворцовую церковь Санта-Мария-де-ла-Альгамбра, обязав, после мессы, когда будут собирать дары, пожертвовать на вдов и сирот 100 реалов. И добавил, обратившись к монаху, что всё так же стоял рядом: «Побеспокойся!»

Между прочим, 100 реалов большая сумма по этим временам. Для юного идальго, сироты – вообще невероятная. Правда, мой костюм из зелёного бархата стоит раз в пять дороже.

Потом один из монахов отвел меня к казармам гвардейцев, где оставался мой конь. Там меня и встретил Альфонсо де Карденас.

Он сказал: «Сеньор Леонсио Дези, Принц Хуан хотел бы с Вами встретиться и поговорить». Парень был смущен, голос выдавал неуверенность. Я ответил: «Сеньор Альфонсо, если Вас не затруднит, наедине прошу впредь обращаться ко мне просто по имени и на ты, без церемоний. Мы ведь сражались бок-обок, не так ли?» Тот ответил с готовностью: «Хорошо, Леонсио! Я рад. Тогда и ты обращайся ко мне наедине по имени и на ты. Но как насчет принца?» Я сказал: «Передай принцу мои извинения. Мне запрещено появляться во дворце до мессы в воскресенье. Я нарушил запрет только ради исповеди у Великого кардинала. Я могу что-то сделать для принца за пределами дворца?» Альфонсо сказал, чуть покраснев: «Ну, принц хотел бы узнать о твоём раненом слуге, который спас его от стрелы арбалетчика. Он жив? Как его рана?» Я ответил: «Все хорошо. У принца была хорошая кираса, и стрела не проникла глубоко. Так что рана уже заживает» Альфонсо покраснел еще больше, снизил голос до шёпота, и спросил: «Леонсио, это была девушка? Принцу показалось…». И он замолчал. Я казал: «Об этом нельзя говорить. И ты не говори принцу. Но – да, это девушка. Там особая история. Мачеха хотела её продать главарю разбойников, но нам удалось её отбить. Она сейчас камеристка моей сестры. Но принцу не нужно такое знать. Понимаешь, королева Изабелла сердится за то, что я подверг принца Хуана опасности. Я не оправдал её доверия, и, возможно, она ушлёт меня в моё имение. Сестра поедет со мной, и Агата тоже. Оставлять их тут без защиты я не могу. Кстати, Альфонсо, раз уж ты здесь, зайди к дону Карлосу де Куэрво. У него твоя доля от трофеев после нашей стычки. Ну, вы там разберётесь. А сейчас, прости, мне нужно побыстрее уезжать, пока королеве не доложили, что я нарушил её запрет. Прощай!»

И я спешным шагом ушёл в конюшню. Шел и улыбался. Как-же, как же! Парень шестнадцати лет да не проболтается? Тем более, что молчать слова не давал. Сплетни полетят, как пожар по сухостою. Завтра к полудню о том, что отбитая у разбойников девушка спасла принца, закрыв собой, будут болтать все. Фердинанд, как пить-дать, вызовет де Куэрво. Тот скрывать ничего не будет. И я рискую вызвать гнев короля за то, что подверг принца опасности. Но, во-первых, я приставлен к Хуану королевой, и все претензии король должен бы предъявить Изабелле. Да не станет этого делать, потому что, во-вторых, он отказался от воспитания Хуана. А в-третьих потому, что он сам отважный воин, в этом ему не откажешь. Да, и, в-четвёртых, история эта носит характер уже не военный, а какой-то романтический, что наверняка Фердинанду импонирует.

Немножко неудобно перед кардиналом Мендосой. Этот момент с девицей я ему не рассказал. Но на исповеди он ведь сам мне никаких вопросов о служанке не задавал. А что до плотского греха, то тут я совершенно чист. Хотя об этом немного и сожалею. Вспомнил девицу Энкарниту, и, заехав в Аль Байсин, вновь стал обходить лавки аптекарей. Мне нужен экстракт из шпината, миндаля, или что-то еще, с ощутимым содержанием гиалуроновой кислоты. Это для женщин. Пигментные пятна под жарким испанским солнцем не редкость. А для мужчин мне нужны еще средства для перевязки и мягкой дезинфекции, дезодорирующие и противовоспалительные. Лето в Испании – жаркая пора. Мы с сестричкой росли, можно сказать, на улице, в нормальных условиях. Не изнежены, как благородные сеньоры, моемся и купаемся каждый день, и каждый день отдаём в стирку нательное бельё. Но раздражения всё равно появляются.

К моему удивлению, лавка мориска в конце дня в четверг открыта. Сообразил, что соседи настучат в инквизицию, если заметят хоть незначительные признаки соблюдения мусульманских обычаев. Скупился у него и у морана. А вот лавка француза была закрыта. Эта часть квартала, выходящая на сливную канаву, состоит трёх улиц, втекающих в неё, и называется «Бакалея». На ней целая галерея лавок с бакалейными товарами. «Бакал» арабское слово, означающее сушеную траву или пряность. Вот в этих магазинчиках и лавочках пряности, кофе, чай, приправы, а также орехи, рис и изюм. А в одной из лавок посуда, и, что особо порадовало, стеклянные бутылки. Стекло было простое и мутноватое, но почти прозрачное. А главное, несколько разных объёмов, в том числе так нужные мне куартильо (пол литра). Я таких купил сразу дюжину.

И словно ветерком от крыла Фортуны повеяло: книжная лавка. Захожу в полуподвал. Очень мило. Ни одной книги. А зачем на вывеске книга нарисована? Старичок-сморчок, бровастый и носатый, смотрит как на таракана. Впрочем, здесь тараканов просто игнорируют. Ну, как на клопа. Я и вправду не похож ни на студента, ни на писаря. Но пытаюсь с ним заговорить на «умные темы». Не верит. Тогда я прямо спрашиваю: «Какие книги по медицине у тебя есть?» А он посмотрел на меня с интересом и с недоверием. Потом во взгляде проявилась хитреца. Кого он видит? Юного дворянчика, с мечом и в кольчуге. Такой и на испанском, по его мнению, должен читать по складам. И он мне говорит со знакомым греческим акцентом, с каким иногда Базилио говорит, кривляясь: «Список на греческом книги великого медикуса древнего Востока Авиценны. Но это дорого, юноша. Десять флоринов». Подумаешь! Что не пойму сам, Базилио поможет перевести. Требую: «Покажи!» То, что он показывает – не книга. Так, тетрадочка листов на пятьдесят. Ну, я разозлился. Достал кинжал и с размаху воткнул в стол рядом с его рукой. Старик задрожал, а я сказал, сильно понизив голос, почти шипя: «Ты над сеньором посмеяться вздумал? Обманывать? Мне альгвасила звать, или самому тебе нос обрезать? Здесь и десятой части ни одной из книг «Канона» нет. Знаешь, старик, я передумал. Я не трону тебя. И альгвасила звать не буду. А позову доминиканцев. Как раз от них еду. И один из моих знакомых служит в трибунале Святой инквизиции. В твоей лавке не обманом пахнет. В ней пахнет ересью». Вот тут старика проняло. Наверняка рыльце в пушку. Его заколотило крупной дрожью. Он упал на колени и почти навзрыд заговорил… с еврейским акцентом: «Сеньор! Сеньор! Простите! Я оговорился. Можете забрать эту книгу просто так!» Я усмехнулся: «Нет, так просто не отделаешься. Тащи сюда сейчас всё, что есть у тебя по медицине. Всё! И на всех языках, особенно на греческом, арабском и иврите, да хоть на китайском. Если я увижу что-то, достойное внимания – считай, ты заново родился!» Через полчаса я вышел из лавки с той тетрадочкой, которая оказалась переводом части второго тома Ибн Сины, Небольшой книгой на арабском «Трактат о составе лекарств» Галена и приличным трактатом на иврите о болезнях крови, основанном на том же «Каноне». Заплатил мошеннику 5 флоринов. Но оно того стоило. Теперь мне намного легче будет ориентироваться в современных названиях минералов и трав.