Чёрный передел, или Хроногной

– Где она? – повторил Марк свой вопрос, игнорируя всю эту мистическую шелуху.

–Это не место, молодой человек. Это состояние. Она появляется там, где накапливается критическая масса… чёрного передела, как вы метко выразились. Несправедливости, боли, насилия, которые система не может переварить. Она – санитар. – Аркадий Семёнович вернулся к столу. – Чтобы её вызвать, или найти… нужно создать такую точку. Или найти уже существующую. В Ленинграде… есть такие места. Одно – особенно.

– Какое?

Старик аскет кашлянул.

–Песочная. Пустырь на окраине. Раньше там было кладбище для самоубийц и умалишенных. Потом – расстрельный полигон в блокаду. Потом – свалка. Место, где земля пропитана отчаянием насквозь. Если она и появится где-то в городе, то там.

Марк кивнул, запоминая.

–И как её… вызвать?

–Ценой, – резко сказал один из недружелюбных, тот, что помоложе, с лицом, изуродованным оспой. – Всё имеет свою цену. Особенно магия. Нужно принести жертву. Не козлёнка. Нечто… ценное. Часть себя. Или чью-то жизнь. – Он смотрел на Марка с вызовом. – А ты, я смотрю, уже принес не одну. Может, ты и есть готовое приношение?

В воздухе запахло угрозой. Марк почувствовал, как рука сама тянется к скрытому ножу. Но Аркадий Семёнович снова вмешался.

–Геннадий, пожалуйста. Не нужно пугать нашего гостя. – Он повернулся к Марку. – Жертва… это один из путей. Грубый, примитивный. Есть и другие. Знания, например. Уникальная информация. У вас есть что-то, чего нет у нас. Что-то из вашего времени. Технология, идея… даже просто точное предсказание будущего. Это для нее может быть ценно.

Марк задумался. У него в голове был груз знаний о будущем, который здесь был бы подобен атомной бомбе. Но делиться этим с этими стервятниками…

–Я подумаю, – сказал он уклончиво.

–Конечно, конечно, – закивал Аркадий Семёнович. – Но время, друг мой, работает против вас. И против нас. Ваши преследователи не дремлют. И, кстати… – он сделал паузу для драматического эффекта, – один из них уже здесь. Среди нас.

Ледяная тишина разрезала воздух подвала. Все замерли. Марк медленно обернулся, осматривая лица. Его взгляд упал на того самого «бухгалтера», который всё время что-то писал. Тот поднял на него глаза, и в них не было ничего, кроме холодного, казенного интереса. Он неторопливо закрыл блокнот и положил руку в карман пиджака.

– Не двигайтесь, пожалуйста, товарищ, – сказал «бухгалтер» спокойным, ровным голосом, в котором не было и тени волнения. – Вы арестованы за антисоветскую деятельность и распространение лженаучных, мистических теорий. Остальные – не шевелиться. Это касается всех.

Из тени за одной из полок вышел ещё один человек – крепкий, в штатском, с явной печатью «органов» на лице. В его руке был пистолет Макарова. Он был направлен не конкретно на Марка, а в центр комнаты, держа всех под прицелом.

Ловушка захлопнулась. И Марк понял, что попал в неё с самого начала. Оля… могла быть искренней. Но её, скорее всего, тоже раскрутили, выдав информацию об этом подвале как приманку. Или кто-то из этих «исследователей» давно был стукачом.

Аркадий Семёнович вскочил, его лицо исказила гримаса ярости и страха.

–Вы… вы не имеете права! Это частное собрание!

–Имеем, – сухо ответил «бухгалтер». – На основании статьи 70. А вы, Аркадий Семёнович, как организатор, пройдетесь с нами тоже. Забирайте их.

Человек с пистолетом шагнул вперед, чтобы надеть наручники на Марка. И в этот момент всё произошло за доли секунды.

Юноша с горящими глазами, сидевший рядом, внезапно вскрикнул: «Не трогайте его! Он ключ!» – и бросился на опера с пистолетом. Тот, не ожидая такой реакции от очкастого интеллигента, на мгновение дрогнул, отпрянул. Пистолет на мгновение отклонился в сторону.

Этого мгновения Марку хватило. Он не стал драться. Он рванулся к единственному выходу – обратно к двери. Его плечом снёс с ног старика аскета, который вскрикнул и упал, задев керосиновую лампу. Лампа с грохотом рухнула на стол, залитый бумагами и сукном. Стекло разбилось, керосин вспыхнул мгновенно, жарким, жёлтым пламенем.

В подвале воцарился хаос. Крики, огонь, пожирающий бумагу и дерево, едкий чёрный дым. «Бухгалтер» выхватил из кармана свисток и засвистел, но его голос тонул в общем гвалте. Оперативник с пистолетом, отбиваясь от юноши, выстрелил в потолок. Грохот выстрела оглушил всех.

Марк уже был у двери. Он рванул её на себя. Замок, запертый изнутри, не поддался. Он отступил на шаг и нанёс мощный удар ногой в область засова. Дерево треснуло. Еще удар. Дверь распахнулась, впустив внутрь столб свежего, холодного воздуха с улицы, который только раздул пламя.

Он выскочил на ступени и помчался наверх, не оглядываясь. Сзади доносились крики, кашель, еще один выстрел. И голос «бухгалтера», прорывающийся сквозь шум: «Всем оставаться! Виновные будут найдены!»

Марк вырвался во двор, вколотил в лёгкие ледяной ночной воздух. Он бежал, не разбирая дороги, петляя между домами, забиваясь в темные арки. Сирены милицейских машин уже выли где-то вдали, приближаясь.

Он сорвал с себя закопченный плащ, швырнул его в канализационный люк. Вытер сажей лицо о снег, лежавший в тени забора. Он снова был в бегах. Но теперь у него была ниточка. Песочная. Пустырь.

И теперь за ним гнались не только люди Андрея. Теперь за ним гналась вся система, разозленная тем, что у неё из-под носа ускользает не просто бродяга, а «ключ» к чему-то, чего они сами не понимали, но очень хотели заполучит.

Он бежал по спящим улицам Ленинграда, и город вокруг казался огромной, бездушной ловушкой. Но впереди, на окраине, была другая ловушка – та, что, возможно, могла стать выходом. Ловушка по имени Баба Яга.

И он бежал прямо в неё. Потому что иного пути у него не оставалось. В его мире, в любом мире, это было единственное правило: когда загнан в угол, бейся. Даже если противник – сама тьма между мирами.

Ленинград, оказалось, умел не только спать, но и притворяться мёртвым. Марк бежал по его закоулкам – не улицам, а швам между домами, промозглым проходам, где асфальт сходил на нет, уступая место утрамбованной грязи и битому кирпичу. Сирены выли где-то сзади, но уже терялись в лабиринте «колодцев» и глухих стен. Они искали его по правилам. А он давно перестал играть по правилам.

Воздух жег легкие не холодом, а адреналином и копотью того подвала. В памяти всплывали обрывки: искаженное яростью лицо Аркадия Семёновича, хлопающее пламя, пожирающее его коллекцию безумия, стеклянные глаза «бухгалтера», в которых читался не гнев, а досада на испорченный отчёт. И тот выстрел в потолок. Кто-то наверняка не встал. Юноша с горящими глазами. Или старик-аскет. Ещё одна смерть на его счету. Косвенная, но смерть.

«Не трогайте его! Он ключ!»

Что за ключ? К чему? К силе Бабы Яги? К двери обратно? Он чувствовал себя не ключом, а отмычкой, согнутой в первом же сложном замке.

Но путь был один – вперёд. На Песочную.

Он добрался до окраины, где городское освещение сдавалось, превращаясь в редкие, жёлтые точки, словно угасающие звёзды. Здесь пахло не щами и бензином, а болотной гнилью, дымом с ближайшей ТЭЦ и чем-то кислым – то ли химическими отходами, то ли памятью земли. Той самой памяти, о которой говорил старик.

Пустырь открылся перед ним внезапно, как провал в реальности: огромное, плоское пространство, засыпанное не песком, а серой, мёртвой пылью, перемешанной с осколками кирпича, ржавыми банками и какими-то костями – то ли животных, то ли… не животных. По краям торчали скелеты недостроенных или намеренно снесенных бараков. Ветер гулял здесь свободно, свистя в ржавых арматурах и разнося по земле перекати-поле из колючей проволоки и полиэтилена. Это место не просто забыли. Его отреклись.

Марк остановился на краю, у последнего фонаря, который мигал, пытаясь угаснуть окончательно. Здесь была тишина, но не мирная. Это была тишина затаившегося рта. Готового поглотить.

Он сделал шаг на пустырь. Земля под ногами проваливалась, странно пружина, будто под тонким слоем пыли скрывалась не почва, а труха. Он шёл к центру, туда, где, по его чутью, должна была быть точка. Место максимального скопления отчаяния. Расстрельный ров. Свалка самоубийц. Всё в одном.

Он дошёл до середины и остановился. Кругом – ни души. Только ветер да далекий гудок товарного поезда. Ни синего огня, ни старухи. Только он и бескрайняя серая пустошь под низким, свинцовым небом.

Разочарование, горькое и едкое, подкатило к горлу. Что он хотел? Что она выйдет по первому зову, как такси? Он был дурак. Он играл в игры темных сил, не зная даже правил.

«Нужно создать точку. Или найти уже существующую…»

Эти слова эхом отдались в голове. Создать точку. Критическую массу черного передела. Здесь, на этом месте, её уже создали тоннами – расстрельные команды, голодные блокадники, отчаявшиеся люди. Но этого, видимо, было мало. Или время стерло остроту.

Что он мог создать? У него не было толпы. Не было власти причинять страдания в промышленных масштабах. У него было только он сам. Его собственный чёрный передел. Его боль. Его ярость. Его отчаяние, которое он носил в себе, как гремучую смесь, с того самого первого удара на пустыре в своём времени.

Он опустился на колени. Пыль холодной волной накрыла брюки. Он закрыл глаза, но не для молитвы. Для погружения. Он полез внутрь себя, в тот темный подвал души, где хранилось всё, от чего он бежал. Лицо первого, кого он убил – не того пьяницы в дешевом пальто, а раньше. Ещё в юности, в драке за пачку сигарет и уличный «авторитет». Тупость и животный ужас в глазах пацана, который просто хотел казаться круче. Запах крови, смешанный с вонью помойки. Чувство не катарсиса, а пустоты, как будто из него самого что-то вырезали.

Потом другие. Десятки теней, вставшие за ним в кошмарных снах. Не лица, уже нет. Профессионализм стёр индивидуальность. Просто движения, звук разрезаемой ткани, хрип, тяжесть тела, которое нужно аккуратно опустить, чтобы не шумело. Он вспоминал не людей, а процесс. Конвейер смерти, на котором он был и станочником, и деталью.

Ярость на себя. На мир, который сделал его таким. На ту старуху, что отняла у него даже эту, проклятую, но его жизнь. На Щёлкина, на Андрея, на всю эту прогнившую систему 1971-го, которая оказалась всего лишь другим цехом того же адского завода.

Он не кричал. Крик был бы слабостью, выдохом. Он, наоборот, втягивал в себя весь этот яд, весь этот мрак, сжимал его в плотный, раскалённый шар где-то в районе солнечного сплетения. Он концентрировал это. Не отпускал, а лелеял. Каждую каплю ненависти, каждую крупицу отчаяния. Он создавал внутри себя критическую массу. Миниатюрную, но плотную, как нейтронная звезда.

Он открыл глаза. Мир вокруг не изменился. Пустырь, ветер, мрак. Ничего.

И тогда он вытащил нож. Тот самый, кухонный, с лезвием, отточенным до бритвенной остроты. Он посмотрел на него при мигающем свете фонаря. Лезвие холодно блеснуло.

Жертва. Часть себя.

Он не был мистиком. Не верил в ритуалы. Но он верил в язык силы. И сейчас нужно было говорить на нём.

Он приставил лезвие к ладони левой руки. Не для того, чтобы резать вены. Для боли. Для крови – самого древнего, самого понятного всем мирам символа платежа. Он провёл лезвием. Острота была такой, что боль пришла на секунду позже – острая, чистая, освобождающая. Тёплая кровь сразу же выступила из разреза, чёрная в этом свете, и закапала на серую, ненасытную пыль Песочной.

Одна капля. Две. Три.

– НА! – прохрипел он в пустоту, не обращаясь ни к кому и ко всем сразу. – Бери! Это всё, что у меня есть! Моя боль! Моя грязь! Мой чёрный передел! Ты хотела его? Так получи! А теперь покажись! ДАЙ МНЕ ОТВЕТЫ!

Он зажал рану, подняв окровавленную руку к небу. И в этот момент ветер внезапно стих. Полная, абсолютная тишина обрушилась на пустырь, давящая, как вакуум. Даже гудок поезда куда-то пропал. Мир замер в ожидании.

И земля под ним дрогнула.

Не землетрясение. Единичный, мощный толчок, будто гигантский механизм под корой сдвинул шестеренку. Пыль вокруг взметнулась сухим облаком. И в самом центре пустыря, в двадцати метрах от него, пространство над землёй задрожало, как воздух над раскаленным асфальтом.

Затем его вырвало.

Не звуком. Не светом. Визуальным кошмаром. Из ничего появилась фигура. Не плавно – её вывернуло наружу, как тряпку, выращиваемую после стирки. Это была она. Та самая старуха. Но теперь она не сидела на ящике у бочки. Она стояла, выпрямившись во весь свой невысокий рост. И её платок свалился, открывая лицо.

Лицо было древним, как само время, но не морщинистым. Гладким, каменным, как изваяние. И глаза… глаза теперь горели изнутри тем же самым ядовито-синим огнём, что плясал когда-то в бочке. Они были не черными безднами, а активными, живыми порталами в иную реальность.

– Кричишь громко, – её голос был уже не скрипучим. Он был низким, многоголосым, как шум подземной реки. В нем звучали тысячи шепотов, тысячи стонов. – Мало крови. Много шума. Но… концентрация приемлемая. Не ожидала, что в кровавой луже вырастет такое… осознание.

Марк встал, не выпуская ножа. Боль в ладони была якорем, державшим его в реальности.

–Что ты со мной сделала? Зачем?

–Сделала? – Она медленно повернула голову, и её синие глаза-прожекторы прошлись по нему. – Ничего. Я лишь… перераспределяет дисбаланс. Ты был гнойником в теле своего времени. Переполненным. Я вскрыла его и выдавила содержимое… сюда. Где таких гнойников, – она широко, неестественно улыбнулась, обнажив ряды острых зубов, – уже множество. Один больше, один меньше.

– Верни меня назад.

–Нет.

Простого,как удар топором.

–Почему?!

–Потому что ты неисправен. Брак. Твой мир тебя отринул. Этот… пока терпит. Или пытается переработать. – Она сделала шаг вперёд. Её ноги, казалось, не шли по пыли, а скользили над ней. – Ты думаешь, ты первый? Один из многих, мальчик. Из многих, кого система их мира выплюнула, как несъедобный кусок. Убийцы, предатели, те, кто перешел черту, за которой обратной дороги нет. Я собираю отбросы. Сваливаю в одну кучу. Иногда что-то интересное вырастает. Чаще – нет.

Марк понял. Весь ужас ситуации обрушился на него с новой силой. Он не был избранным. Не был жертвой мистической ошибки. Он был… мусором. Отправленным на свалку истории. На эту проклятую Песочную, растянутую во времени.

– Значит, ты… санитар. Мусорщик, – с ненавистью выдавил он.

–Можно и так. Я – уравнитель. Чёрный передел – это болезнь пространства-времени. Я его лечу. Кардинально. – Она была уже в десяти шагах. От неё исходил холод, пробирающий до костей. – Тебе повезло. Ты показал… потенциал. Не смирился. Не сдох в первые дни. Попытался играть. Даже нашёл моих… наблюдателей. Исказителей. Этих червей, что копошатся у стыков, мечтая урвать крохи силы.

– «Ключ». Они назвали меня ключом.

Старуха(Хранительница? Мусорщица?) замерла. В ее синем взгляде промелькнуло что-то похожее на интерес.

–А… эти глупцы. Они ищут способы контролировать Пороги. Думают, что существо, прошедшее сквозь меня, может быть катализатором. Отчасти правы. Ты пропитан энергией разрыва. Ты – ходячая аномалия. Для тех, кто умеет видеть, ты светишься, как маяк. Для системы – ты гвоздь в сапоге. Отсюда и внимание.

– Чего они хотят?

–Тебя. Твою сущность. Разобрать на части, изучить. Попытаться воспроизвести эффект. Чтобы открывать и закрывать двери между эпохами по своей прихоти. Чтобы отправлять неугодных не в лагеря, а в каменный век. Или притаскивать оттуда ресурсы. – Она презрительно фыркнула. – Мелкие люди с мелкими снами о великой силе. Они не понимают, что сломают всё. Я охраняю Пороги от таких, как они. И от таких, как ты.

Она подняла руку. Её пальцы, синие и узловатые, изогнулись в странной конфигурации. Воздух вокруг них засверкал статическим электричеством.

–Ты собрал достаточно внимания. И своей маленькой вспышкой в подвале, и своим воплем здесь. Ты стал слишком заметным мусором. Теперь ты угроза балансу. Я должна тебя… утилизировать. Окончательно.

Марк отпрыгнул назад, приняв боевую стойку. Нож в правой руке, левая – окровавленная кулак. Страх был, но его перекрывала та самая ярость, которую он только что концентрировал. Теперь она вырывалась наружу, чистая и направленная.

–Попробуй, старая карга. Я тебя уже раз проклял. Найду способ и во второй раз.

Она дунула.

Не на костёр. На него. И это не был поток воздуха. Это был поток ничего. Пустоты, холода и небытия. Марк инстинктивно рванулся в сторону, и струя прошла в сантиметре от его плеча. Там, где она коснулась земли, пыль и мусор не сгорели. Они… исчезли. Оставив после себя идеально гладкую, словно отполированную стеклянную воронку в почве. Как будто кусок реальности вынули пинцетом.

Стирание. Не смерть. Небытие.

Адреналин вгрызся в мозг, заставив время замедлиться. Он побежал не от неё, а к ней, зигзагами, меняя траекторию каждую секунду. Она повернула голову, и синий взгляд нащупывал его, как луч прожектора. Ещё одно дуновение – он кубарем откатился, чувствуя, как ледяная коса небытия режет полы его пиджака. Материал не порвался – он испарился по ровной линии.

Он был рядом. В зоне удара. Она была сильна на расстоянии, но её тело – древнее, скованное. Он вонзил нож.

Лезвие вошло в её бок без сопротивления, будто в песок. Ни крови, ни крика. Она посмотрела на рукоять, торчащую из себя, с искренним любопытством, как на занозу.

–Мило, – произнесла она своим многоголосьем.

И схватила его за руку. Ее прикосновение было хуже льда. Оно выжигало жизнь, высасывало тепло, силу, саму волю. Он почувствовал, как немеет рука, как темнеет в глазах. Он попытался вырваться, но её хватка была абсолютной.

– Пора закругляться, гнойник, – прошептала она прямо в его лицо. Ее дыхание пахло озоном и прахом. – Спасибо за спектакль.

Она открыла рот, чтобы дунуть ему прямо в лицо. В эти синие, бездонные глаза-порталы. И Марк понял, что это конец. Полное, окончательное стирание.

И в этот миг отчаяние родило не ярость, а хитрость. Последнюю, отчаянную хитрость загнанного зверя.

Он не стал вырываться. Он, наоборот, рванулся вперёд, всем телом, и левой, окровавленной рукой ударил её не по телу – по глазам. Он вмазал свою собственную, тёплую, живую, наполненную болью и яростью кровь прямо в эти синие порталы.

Эффект был мгновенным и ужасающим.

Старуха вскрикнула. Но это был не человеческий крик. Это был звук рвущейся материи, ломающегося стекла, воя сирены и рёва толпы, слитые воедино. Её синие глаза вспыхнули ослепительно белым светом, потом алым, как та самая кровь. Она отшатнулась, отпустив его. Её форма задрожала, потеряла четкость, стала просвечивать. Из её рта, ушей, глаз повалил густой, чёрный дым.

– ЧТО ТЫ СДЕЛАЛ?! – её голос раскалывался на миллионы осколков. – ЭТО… ПРОТИВОРЕЧИЕ! ЖИЗНЬ… В ЖИЗНЬ! ЯД!

Она билась на месте, как пойманная в силки птица, её тело то расплывалось, то снова уплотняется. Видимо, чистая, концентрированная боль и ярость живого существа, выплеснутая прямо в ее сущность, была для неё, как серная кислота.

Марк, падая на колени, отполз. Он смотрел, как древнее существо корчится в агонии. У него не было сил радоваться. Было только леденящее понимание: он нанёс ей вред. Но не убил. И теперь у него появился новый, infinitely более страшный враг.

Внезапно её конвульсии прекратились. Она снова обрела форму, но теперь выглядела… меньше. Бледнее. Синий огонь в глазах потускнел, стал неровным.

–Умно… – прошипела она, и в её голосе теперь звучала усталость. – Очень умно для мусора. Ты… опасен. Не могу стереть тебя сейчас. Нужно… восстановиться.

Она посмотрела на него, и в этом взгляде теперь была не просто холодная расчетливость, а первобытная, бездонная ненависть.

–Но это не конец. Я найду тебя. В любом слое. В любой точке. Ты теперь… помечен. Для меня. И для них. Беги, гнойник. Беги. Пока можешь.

Она сделала размашистый, слабый жест рукой. Воздух позади неё снова задрожал и оборвался, открывая месиво искаженных образов – уже знакомую воронку между мирами. Она шагнула в нее, не оглядываясь. Разрыв захлопнулся с глухим хлопком, оставив после себя лишь колебания воздуха да запах озона и гари.

Марк остался один на пустыре. Истекающий кровью из ладони, с обожженной холодом рукой, в полуразрушенной одежде. Он отбился. Выжил. Но ценой стал ярчайший маяк на своей спине. Теперь за ним охотились не только люди. За ним охотилось само Время в лице своей мстительной санитарки.

Он поднялся, пошатываясь. Куда? Бежать. Но куда? В этом городе его ищут люди. На всей этой планете, в этой эпохе, его теперь будет искать она.

Он посмотрел на восток, где небо начало светлеть грязно-серой полосой. Рассвет. Новый день. Новый круг ада.

Он засмеялся. Тихим, надрывным, почти безумным смехом. Звук потерялся в бескрайности Песочной.

У него не было плана. Не было надежды. Не было даже цели, кроме одной – продолжать. Дышать. Шагать. Бить. Существовать. Вопреки всему. Вопреки системам, вопреки магам, вопреки самому времени.

Это было единственное, что у него осталось. Его личный, крошечный, черный передел против всего мироздания.

Он вытер лицо чистой частью рукава, зажал рану на ладони тряпкой, вырванной из подкладки пиджака. И зашагал прочь с пустыря. Не к городу. Вдоль него. К товарным путям, к гудящим вдали поездам.

Если уж быть мусором, то мусором, который застрял в горле у этой реальности. Который не проглотить. Который будет царапать и резать, пока его не выплюнут обратно в небытие. Или пока он не найдёт способ превратиться во что-то иное. Во что-то острое. Во что-то смертельное.

Первый луч солнца, жёлтый и больной, упал на ржавые рельсы впереди. Марк шагнул на шпалы и пошёл по ним навстречу новому дню, не оборачиваясь на пустырь, где земля всё ещё хранила воронки от небытия и капли его крови.

Гонка только началась. И теперь ставки были выше всех мыслимых и немыслимых пределов.

Рельсы под ногами гудели, предвещая скорый поезд. Марк не думал, куда он идёт. Мысли были хаотичными, как осколки разбитого зеркала, в каждом – искажённый ужас последних минут: синие глаза-порталы, воронка небытия в земле, её голос, рассыпающийся на тысячи. И главное – понимание. Он был мусором. Случайным выбросом в чужую эпоху. И теперь на него объявили охоту высшие силы.

Но даже мусор может загореться.

Он сошел с путей за секунду до того, как состав, грохочущий пустыми платформами, пронесся мимо, обдав его ветром, угольной пылью и запахом солярки. Шум заглушил всё, даже вой сирен, которые, он знал, всё ещё кружили где-то у переулка Бринько. Они искали его по старым следам. А он уже делал новые.

План? Плана не было. Была тактика выживания крысы в лабиринте, где стены двигаются, а некоторые коты размером с вселенную. Первый шаг – исчезнуть с радаров людей. Второй – понять, как скрыться от не-люди. От неё.

Он двинулся вдоль товарной станции, мимо складов, от которых пахло древесной смолой и сырой кожей. На одном из заборов висел агитационный плакат, изодранный ветром: «Слава КПСС!» Партия. Система. Тот самый «чёрный передел» в штатском, который тоже хотел его заполучить. Может, стоит спрятаться у них на глазах? Прямо под носом? Мысль казалась безумной. Но весь его мир стал безумием.

На окраине, где промзона сходилась с частным сектором – покосившимися домиками с огородами, – он нашёл баню. Старую, почерневшую от времени, топящаяся по-черному. Дым из трубы вёлся лениво – значит, протопили, теперь жар выдерживали. Хозяев не было видно.

Марк зашел с задворок. Дверь была на щеколде, но не на замке. Внутри парило, пахло березовым веником и перегоревшим деревом. В предбаннике на лавке валялась поношенная одежда: телогрейка, стеганые штаны, валенки, шапка-ушанка. Одежда рабочего, кочегара, человека без лица. Он быстро скинул свой изорванный пиджак и брюки, надел чужое. Всё было ему велико, сидело мешком, но это было идеально. Он завернул свои вещи в тряпку и спрятал под поленницу. В кармане телогрейки нашёл грязную пропускную карточку на какую-то «Базу №3» и несколько монет. Лицо на выцветшей фотографии было неразборчивым. Сойдёт.

Выходя, он увидел в углу ржавое ведро с водой и осколок зеркала, висящий на гвозде. Заглянул. Из зеркала на него смотрел незнакомец. Изможденное, осунувшееся лицо, тени под глазами, густая щетина. Волосы, тронутые самодельной краской, выглядели грязно-пепельными. В этом обличье его не узнала бы родная мать. Если бы у него здесь была мать.