Чёрный передел, или Хроногной

–Кто ты… на самом деле, парень?

–Тот, кто хочет выжить, – коротко бросил Марк. – Так выйдет или нет?

Леонид медленно кивнул.

–Выйдет.

На пятый день, за час до условленного срока, комплект лежал на столе. Папка из плотного картона, внутри – жизнь Виктора Павловича Семенова, умостившись в десяток листов. Она пахла свежей краской, клеем и страхом.

«Боксер» пришел точно в срок. Не один. С ним был Щёлкин. Он молча взял папку, надел тонкие замшевые перчатки (эта деталь заставила похолодеть Марка внутри), и начал проверку. Не читал – изучал. Сгибал углы, смотрел на просвет, нюхал бумагу, проводил пальцем по печатям. Минут десять в полуподвале стояла гробовая тишина. Леонид замер у печки, не дыша. Марк сидел на табуретке, стараясь смотреть в пол, но краем глаза отмечая каждое движение чекиста.

Наконец, Щёлкин закрыл папку. Его лицо ничего не выражало.

–Примет, – сказал он просто. Потом посмотрел на Леонида. – Ты свою пенсию ещё отработал, старик. Наливай.

Леонид, облегченно вздохнув, поплелся к бутылке. Щёлкин же повернулся к Марку.

–А ты… неожиданно способный. Жаль отпускать такой талант в свободное плавание. Тем более, что месяц твой ещё не кончился. Есть еще одна работенка. Срочная.

Марк почувствовал, как всё внутри сжимается в ледяной ком.

–У нас была договоренность.

–Была, – согласился Щёлкин. – Но обстоятельства изменились. Видишь ли, товарищ Семёнов… он, к сожалению, не оценил наших усилий. Проявил нездоровую самостоятельность. Исчез. Вместе с документами. А это создаёт… оперативные сложности.

Леонид, уже наливает, замер, и бутылка звякнула о край стакана.

– Поэтому, – продолжал Щёлкин, его голос стал тише и опаснее, – нужно найти человека, который сможет его… идентифицировать. Даже если сам Семёнов будет этому всячески сопротивляться. У тебя рука, как я погляжу, не только для бумаги тяжёлая. И глаз наметан. Найти. Вернуть. Или ликвидировать как брак. Всё то же самое, только в реальности, а не на бумаге. Взамен… ну, скажем так, твой счёт здесь обнулится. Чист. Можешь попробовать раствориться. Или остаться. На постоянной основе. Со стабильным пайком.

Марк слушал, и мир вокруг снова начал трещать по швам. Только теперь не от магии старой карги, а от абсолютной, циничной логики системы. Его не выпускали. Его просто переводили из одного цеха в другой. Из цеха подделки – в цех убийств. Здесь, в этом сером, пропахшем махоркой аду, ему снова предложили стать тем, кем он был. Только теперь – с разрешения. С документами.

Он поднял глаза и встретился взглядом с Щелочным. В тех узких щелочках он увидел отражение самого себя. Не того, кем он был, а того, кем он мог стать здесь. Инструментом. Беспринципным, эффективным и абсолютно расходным.

–А если откажусь?

–Тогда ты – неучтенный элемент, – мягко ответил Щёлкин. – И с тобой поступят, как положено. Немедленно. Леонид Сергеевич может подтвердить.

Старик, не оборачиваясь, мрачно кивнул, допивая свой стакан одной горькой глоткой.

Выбора, как и в первый раз, не было. Иллюзия свободы рассыпалась, как труха. Здесь, в 1971-м, не было чёрного передела улиц. Здесь был Чёрный Передел государства. И он, Марк, только что сам, своими руками, вписал себя в его ведомость.

–Что за человек? Где искать? – спросил он, и его голос прозвучал глухо, как стук по пустой трубе.

–Всё узнаешь. Завтра. – Щёлкин встал, взял папку. – А сейчас – отдыхай. Тебе понадобятся силы. Леонид, проследи, чтобы не сбежал. За него отвечаешь головой.

Они ушли, оставив в полуподвале тяжелое, густое молчание. Леонид сидел, уставившись в пустой стакан. Марк стоял у стола, глядя на свои пальцы, в которых еще застыла мышечная память от резца.

–Я тебя предупреждал, – сипло проскрипел Леонид. – Света белого не взвидел.

–Мне не нужен белый свет, – тихо, но отчётливо сказал Марк. – Мне нужно найти одну старуху. А чтобы её найти, мне нужно выжить. Даже здесь. Даже так.

Он посмотрел в закопченное окно, за которым медленно сгущались московские сумерки 1971 года. Где-то в этом городе ходил человек по имени Семёнов, обреченный на смерть. И где-то в этом же городе, или в других его слоях, скрывалась та, что начала эту игру. Цепь замыкалась. Из охотника он снова стал добычей, из добычи – инструментом. Но где-то в самой глубине, под слоями страха, ярости и отчаяния, тлела одна простая, чёткая мысль: чтобы убить монстра из сказки, нужно сначала убить всех остальных монстров на своём пути.

Даже если для этого придётся самому на время стать одним из них.

Он потушил лампу. В полуподвале воцарилась тьма, нарушаемая только слабым отсветом уличного фонаря и тяжелым, пьяным дыханием старика. Завтра начиналась новая работа. Настоящая. А значит, где-то там, во тьме, снова появится белая полоса на асфальте. И он снова будет стоять над ней, дыша тем же самым, не изменившимся за полвека, воздухом.

Круг замкнулся. Чёрный передел только начинался.

Утром пришёл не «боксер». Пришёл другой – молодой, щеголеватый, в отлично сидящем на нём драповом пальто и шляпе-федоре. Он представился просто: «Андрей». Ни должности, ни звания. Улыбка у него была обаятельной, но глаза, карие и внимательные, ничего не выражали. Как у хорька.

– Прогуляемся, – сказал он, и это не звучало как предложение.

Марка вывели на улицу, в серое, промозглое утро. Андрей шёл неторопливо, засунув руки в карманы, будто они были старыми приятелями.

–Наш Виктор Павлович – птица трепетная, – начал он почти беспечно. – Романтик. Подумал, видимо, что его новая биография – это билет на волю. Сел на поезд и махнул… куда бы ты думал? В Питер. Город белых ночей и туманов. Мечтатель. – Он иронично фыркнул. – Но мечтатели, знаешь ли, часто бывают предсказуемы. У него там… сокровище осталось. Девушка. Невеста, если верить письмам. Работает в Публичке, в отделе редких книг. Наивно полагал, что, обзаведясь бумагами, сможет её вытащить. Романтика, повторюсь.

Они свернули в переулок, где у стены стоял «Волга» цвета мокрого асфальта.

–Твоя задача проста: найти его. Вернуть документы. А самого… ну, как решишь на месте. Главное – тихо. В Питере свои ребята, но им поручено другое. Ты – чистый инструмент. Незасвеченный. – Андрей открыл заднюю дверь. – Там в салоне чемоданчик. Одежда, деньги, документы на имя… ну, скажем, Михаила Николаева. Инженера-геодезиста. И кое-что для самообороны. Неброское.

Марк заглянул внутрь. На сиденье лежал плоский кожаный чемодан. Рядом – билет на ночной поезд «Красная стрела».

–Почему я? – спросил Марк, не садясь. – У вас своих профессионалов, наверное, вагон.

Андрей наклонился к его уху. От него пахло дорогим одеколоном и свежей зубной пастой.

–Потому что профессионалы иногда задают вопросы. Иногда у них бывают… сомнения. А ты – гость. Тебе терять нечего, кроме этой жизни, которую мы тебе пока разрешаем иметь. И ты, как я погляжу, уже понял, что в этом мире главное – не спрашивать «почему», а спрашивать «где» и «когда». Садись.

Марк сел. Дверца захлопнулась. Андрей стукнул ладонью по крыше, и «Волга» плавно тронулась, растворяясь в московском потоке, который теперь казался Марку сном наяву.

В чемодане оказалась серая шерстяная тройка, которая сидела на нём как влитая, дешевый, но добротный плащ, кепка и удостоверение работника «Гипрозема». А на дне, под ложным дном, – нож. Не его родная заточенная пластина, а тяжелый, с широким клинком, охотничий «финка», убранная в простые кожаные ножны. Его лезвие было матовым, не дающим бликов. Марк взял его в руку, взвесил. Баланс был иной, непривычный. Но вес успокаивал.

«Красная стрела» шла в ночь, мерно постукивая на стыках. Марк лежал на верхней полке купе, глядя в потолок и слушая, как за стенкой кто-то тихо перебирает баян. Санкт-Петербург. Ленинград. Город, которого для него не существовало. Город из учебников истории, которые он в своей прошлой жизни открывал разве что в поисках спрятанных денег.

На вокзале его никто не встретил. Он вышел на площадь перед Московским вокзалом, и на него пахнуло другим воздухом. Тот же запах угля, бензина и сырости, но с примесью морской соли и вековой каменной пыли. Город стоял в утреннем тумане, и шпиль Адмиралтейства терялся где-то в молочной пелене. Он казался нереальным, декорацией к старому чёрно-белому фильму.

Адрес «невесты» ему дали. Улица Софьи Перовской, маленькая квартирка в «сталинке». Марк час просидел в столовой напротив, за стаканом мутного кофе с цикорием, наблюдая за подъездом. Он видел, как вышла она – молодая, стройная, с туго заплетенной косой и в простом сером платье. Лицо умное, одухотворенное, но с тенью тревоги в глазах. Она несла сетку с пустой бутылкой из-под молока. Семенов выбрал романтическую натуру, и это было его второй ошибкой. Первой было поверить людям из органов.

Марк не стал к ней подходить. Это была западня для дилетанта. Вместо этого он пошёл за ней. Проследил до библиотеки, потом, дождавшись вечера, – обратно. Она ни с кем не встречалась. Не подавала признаков нервозности. Значит, Семёнов ещё не вышел на связь. Или был осторожнее, чем о нём думали.

Тогда Марк пошёл от противного. Где в этом городе может спрятаться «романтик», который бежит, но тянется к своему прошлому? Не в гостинице – там первые проверки. Не на вокзале – слишком людно. Старые друзья? Рискованно. Остаётся одно – места памяти.

Он купил план города и сел на скамейку в скверике. Закрыл глаза, пытаясь влезть в шкуру Семёнова. Интеллигент. Романтик. Влюблён. Бежит с новыми документами, которые – он это наверняка знает – его не спасут, если его возьмут. Значит, он здесь не навсегда. Он здесь, чтобы что-то завершить. Забрать девушку? Слишком громко. Попрощаться? Возможно. Значит, он выйдет на связь. Но как?

Письмо? Опасно. Телефон? Квартира наверняка на прослушке. Остаются условные сигналы. Классика шпионских романов, которые в 71-м наверняка читали. Меловые отметки на стене, записка в дупле дерева, объявление в газете…

Марк встал и пошёл к библиотеке. К Публичке. Не внутрь, а вокруг. Он изучал стены, фонарные столбы, ограду сквера. Искал что-то неестественное, свежее. И нашёл. На обратной стороне одной из каменных тумб, охранявших вход в соседний дворик, был нарисован мелом маленький, едва заметный знак: стрелка и цифра «3». Знак выглядел свежим.

Марк отошел, спрятался в арке. Он ждал три часа. И она пришла. Девушка вышла на перерыв, с невинным видом прогулялась до тумбы, мельком взглянула на знак. Лицо её на мгновение исказилось надеждой и страхом. Она быстро стерла знак рукавом и, не оглядываясь, ушла обратно.

Знак был для неё. Но Семенов должен был его нарисовать. Значит, он где-то рядом. Марк поднял глаза на здания вокруг. Стрелка указывала направление. Цифра «3»… третий этаж? Третий дом? Он насчитал три дома в направлении стрелки. Один – жилой, старый, с запутанными дворами-колодцами. Идеальное укрытие.

К ночи Марк уже был на чёрной, вонючей лестнице того самого дома. Он двигался бесшумно, став тенью, вернувшись в своё естественное состояние. Здесь, в полутьме, среди запахов кошачьей мочи и старого мусора, он снова был в своей стихии. Он проверял квартиры с запертыми дверьми на площадках, заглядывал в общие коридоры. На третьем этаже, в конце грязного прохода, он увидел дверь, заставленную изнутри стулом – дешёвый, и эффективный способ узнать, не заходил ли кто в его отсутствие. Дверь была заперта.

Марк не стал её взламывать. Он нашёл соседнюю квартиру, которая, судя по пыли, пустовала. Через ее окно, с риском сорваться вниз, он перебрался на узкий карниз и подобрался к окну нужной квартиры. Оно было приоткрыто на крошечную щель для проветривания. Изнутри доносился прерывистый, нервный кашель и запах дешевого табака.

Он заглянул внутрь. В комнате, освещенной одной настольной лампой под зеленым абажуром, за столом сидел мужчина с фотографии. Виктор Павлович Семёнов. Он был сильно старше своего изображения. Лицо осунулось, под глазами – темные круги. Перед ним лежал раскрытый дипломат, а в нём – тот самый комплект документов, который сделал Марк. Семёнов не просматривал их. Он просто смотрел на них, как на яд, который сам же и выпил. Рядом лежал пистолет ТТ. Старый, но ухоженный.

Марк бесшумно отворил форточку, которая скрипнула всего один раз, и проскользнул внутрь. Он оказался в комнате раньше, чем Семёнов успел повернуть голову.

– Не надо за оружие, – тихо сказал Марк. – Я не из тех, кто даст тебе им воспользоваться.

Семёнов вздрогнул всем телом и медленно обернулся. Его глаза, широко раскрытые за стёклами очков, метнулись к пистолету, но он понял, что опоздал. Марк стоял между ним и столом.

–Кто вы? – прошептал Семёнов.

–Тот, кто делал тебе биографию. А теперь пришел ее забрать. И закрыть проект.

Семёнов горько усмехнулся. Звук был похож на предсмертный хрип.

–Закрыть… Да, конечно. Проект. Я для них был проектом. Экспериментом. Вживить в систему чужеродный элемент и посмотреть, куда он поползет. А она… Оля… была приманкой. – Он снял очки, вытер глаза. – Я был таким дураком. Думал, это шанс. Шанс вырваться. Начать с чистого листа с ней.

–Где документы? – сухо спросил Марк. Его задача была не слушать исповедь.

–Вот они, – Семёнов махнул рукой на дипломат. – Берите. Они мне больше не нужны. Вы же не за ними пришли.

Он был прав. Марк смотрел на этого сломленного человека и видел в нём себя. Такого же дурака, который однажды поверил, что можно что-то изменить одним решительным поступком. Но это было слабостью. Слабость здесь убивала.

–Тебе нужно было просто исчезнуть, – сказал Марк, делая шаг вперёд. – А ты потянулся к прошлому. Это была ошибка.

– А что такое «исчезнуть» в этой стране? – вдруг с жаром спросил Семенов. Его голос окреп. – Стать никем? Перестать существовать? Я хотел существовать! С любимым человеком! Разве это преступление?!

Это был крик души. И он был настолько искренним, настолько человечным, что на мгновение заставил Марка замереть. В нём вспыхнула та самая тошнотворная ярость – не к Семенову, а к системе, к Щёлочкину, к Андрею, ко всей этой машине, которая ломала людей, как дрова, и бросала их в топку своего чёрного передела.

И в этот момент Семёнов рванулся. Не к пистолету. К столу. Он резко дёрнул за шнур настольной лампы. Комната погрузилась во тьму. Одновременно он крикнул что-то нечленораздельное и бросился к окну, видимо, надеясь выпрыгнуть.

Марк среагировал на звук и движение. Его тело, отточенное годами уличных схваток, сработало без команды мозга. Он не стал искать в темноте нож. Он просто шагнул навстречу силуэту и нанёс короткий, жёсткий удар ребром ладони в основание шеи. Удар, который не убивает, а лишь на секунду парализует.

Семёнов хрипло охнул и рухнул на пол, забившись в беззвучном кашле.

Марк стоял над ним в темноте, тяжело дыша. Он не убил его. Он не смог. Не из-за жалости. А потому что в этом сломанном романтике он увидел слишком явное зеркало. Убить его – значило окончательно принять правила их игры. Стать винтиком. А он всё ещё, где-то в глубине, был свободным радикалом, занесенным сюда бурей.

Он нащупал в темноте дипломат, закрыл его. Потом наклонился к Семенову, который лежал, тихо стону.

–Слушай меня, – прошептал Марк так близко, что его губы почти касались уха мужчины. – Они придут. Скоро. Ты для них – брак. А брак стирают. Беги. Не к ней. Не к прошлому. Просто беги. Исчезни по-настоящему. Забейся в самую глубокую щель этого ада и молчи. Это твой единственный шанс.

Он вытащил из кармана часть денег, данных Андреем, сунул их в карман пиджака Семёнова.

–На, – буркнул. – Ищи щель.

Потом он встал, взял дипломат и вышел через дверь, сломав хлипкий стул. Он спустился по лестнице и растворился в ленинградской ночи, не оглядываясь. У него на руках был «брак» – документы. Но не человек. Он нарушил приказ. Он перестал быть чистым инструментом.

И теперь у него самого не было ни малейшего шанса. Ни в 1971-м. Нигде. Теперь за ним начинает охоту не только прошлое в лице старой карги, но и настоящее в лице людей из безликого здания. Он сжёг мосты с обоих берегов.

Он вышел на набережную. Туман сгущался, превращая фонари в расплывчатые желтые пятна. Где-то в городе, в своей маленькой квартирке, плакала девушка с косой. Где-то в съёмной конуре приходил в себя романтик, которому дали второй шанс, которого у него, скорее всего, не было. А он, Марк, стоял между двумя мирами, между двумя эпохами, с дипломатом фальшивых жизней в руке и с пустотой внутри.

Чёрный передел только начинался. Но правила игры снова изменились. Теперь он был не охотником, не добычей и не инструментом.

Он был дичью, вышедшей против всех.

Он бросил дипломат в чёрную, маслянистую воду Невы. Бумаги на мгновение развернулись, белые пятна на темной глади, а потом медленно, нехотя, пошли ко дну, унося с собой жизнь Виктора Павловича Семенова и последние иллюзии Марка.

Он повернулся и зашагал прочь, вглубь тумана. Ему нужно было найти старуху. Найти путь назад, или вперёд, или куда угодно. Но сначала – выжить эту ночь. А потом следующую. В его мире, в любом мире, это было единственное правило, которое никогда не менялось.

связана с переделом. С черным переделом. Слова её звенели в ушах: «Давно я таких, как ты, не перераспределяла». Что она перераспределяла? Судьбы? Временные потоки? Жизни?

Мысль ударила, как током. А что, если таких, как он, было больше? Не только он один сорванец из будущего, зашвырнул в прошлое за какую-то вину или просто по чьей-то прихоти? Что, если есть и другие? Те, кто выжил, затерялся в этой реальности? Они бы знали. Или, по крайней мере, искали бы то же, что и он.

Где искать таких? Не среди обывателей, озабоченных дефицитом колбасы и очередью на «Жигули». И не среди сильных мира сего – они часть системы. Значит, на дне. В том самом подполье, которое всегда существует, в любую эпоху. В мире фарцовщиков, цеховиков, валютчиков, подпольных философов и всех, кто живёт по ту сторону лозунгов.

У него были деньги от Андрея. И было умение делать «бумаги». Это была валюта в мире теней. Но идти с этим к крупным шишкам было самоубийством. Нужно было найти маленькую, но нужную щель. Информационную.

Он вспомнил про Семёнова. Про его невесту. Девушка из отдела редких книг. В её мире могли водиться не только романтики, но и те, кто интересовался… не совсем совершенным знанием. Алхимия, мистика, эзотерика – всё это в СССР тихо цвело в самиздате и кулуарах. А старуха с её костром и вертикальными зрачками – это pure, стопроцентная мистика.

Рискованно. Очень. Но других ниточек не было.

Вечером он снова был у Публички. Не у парадного входа, а у чёрного хода, куда вывозили мусор и выходили сотрудники после смены. Он снова увидел её. Оля. Шла одна, с опущенной головой, плечи сгорбились под невидимым грузом. За ней не следили – видимо, решили, что Семенов к ней не выйдет. Или уже вышли и получили шиш.

Марк догнал её в безлюдном переулке, поравнявшись так, чтобы идти рядом, но не спереди, не сзади.

–Не оборачивайтесь, – тихо сказал он. – Я не причиню вам зла.

Она вздрогнула, но не закричала. Питерская интеллигентная выдержка. Или просто отчаяние.

–Чего вы хотите? – её голос был беззвучным шепотом.

–Информации. Вы работаете с редкими книгами. Случаем, не попадались вам… странные тексты? Не по марксизму-ленинизму. Про… перемещения. Про границы миров. Про старух, которые могут дунуть и разорвать время.

Она резко остановилась и наконец посмотрела на него. В её глазах был не страх, а острый, пронзительный интерес, перебивающий даже горе.

–Вы… вы один из них? – выдохнула она.

Сердце Марка упало,а потом забилось с утроенной силой. Он попал в яблочко.

–Один из кого?

–Люди говорят о… «сдвинутых». О тех, кто появляется из ниоткуда. С странными речами, с вещами из будущего. Их ловят. Или они исчезают сами. Это городские легенды. Но в некоторых кругах… их ищут. Коллекционеры. Безумцы. – Она оглянулась. – Здесь нельзя. Пойдемте.

Она привела его не к себе домой, а в крошечную, заваленную книгами и микро фильмами каморку при библиотеке – свой рабочий кабинет. Заперла дверь.

–Кто вы? – спросила она прямо.

–Тот, кого сдвинули. Против воли. И я ищу путь назад. Или того, кто это сделал.

–Баба Яга, – тихо сказала Оля.

Марк замер.

–Что?

–В легендах… тех, что ходят среди… интересующихся, её так называют. Не та Баба Яга, что в избушке. Та, что на перепутье. Она не ест детей. Она… перераспределяет души. Забрасывает их в другие времена. В наказание. Или в испытание. Говорят, её можно встретить на пустырях, на границах. Там, где город кончается и начинается… ничто. – Оля говорила быстро, с горящими глазами. Это была её стихия. Тайное знание. – Ее ищут. Одни – чтобы попросить отправки в «золотой век». Другие – чтобы убить. Третьи – чтобы научиться.

– Кто ищет? Где их найти?

Оля помолчала,раздумывая.

–Есть место. Неофициальный клуб. Собираются по средам в подвале на Петроградской. Называют себя «Обществом изучения временных аномалий». Смешно, да? Но у них… там бывают странные люди. И говорят о странном. Один из них… он коллекционирует артефакты «сдвинутых». – Она посмотрела на Марка оценивающе. – Вы могли бы ему быть интересны. Как экспонат. Или как поставщик информации.

Марк усмехнулся беззвучно. Снова стать товаром. Но теперь – на своей территории.

–Адрес?

–Я напишу. Но… – она колебалась. – Виктор… он жив?

Марк встретился с её взглядом.Солгал.

–Не знаю. Дал ему шанс. Больше ничего сделать нельзя.

В её глазах блеснула слеза,но она кивнула, приняв это как данность. Она вырвала листок из блокнота, что-то быстро начертила.

–Вот. Будьте осторожны. Там… не все дружелюбны. И некоторые могут быть связаны с… органами. Под прикрытием.

Марк взял листок. «Петроградская сторона, пер. Бринько, 4, подвал. Среда, 20:00. Пароль: «Ищем пропавшее время».

–Спасибо, – сказал он и повернулся к двери.

–А вы… – окликнула она его. – Вы его видели? В последний раз? Он… он был очень напуган?

Марк обернулся.В её лице была такая голая, незащищённая боль, что его, привыкшего ко всему, кольнуло где-то глубоко.

–Он был человеком, – хрипло сказал Марк. – А в наше время, в любое время, это уже подвиг.

Он вышел, оставив её одну в каморке, заваленной книгами о прошлом, которое теперь казалось таким простым и понятным.

До среды было два дня. Марк потратил их на то, чтобы окончательно оборвать ниточки. Он сменил еще раз внешность – купил на толкучке старый потрепанный плащ, кепку-восьмиклинку, нацедил в пузырек чернил и слегка подправил цвет волос у висков, сделав себя визуально старше. Деньги Андрея таяли, но их хватило, чтобы снять койку в самой дешёвой, вонючей коммуналке у вокзала – там не спрашивали паспортов, только плату вперед.

Он также купил нож. Настоящий, кухонный, с коротким широким лезвием. И точильный брусок. Вечер он провёл, доводя лезвие до бритвенной остроты. Ритуал заточки успокаивал. Возвращал ощущение контроля. Оружие в руке – последний аргумент в споре с миром. Он засунул нож в специально сшитый изнутри карман плаща, чтобы рукоять легла в ладонь естественно, по первому движению.

В ночь на среду он не спал. Лежал на скрипучей койке и смотрел в потолок, по которому ползали отблески уличного фонаря. Он думал о старухе. Бабе Яге. Если она реальна и обладает такой силой… зачем она? Кто она? Судья? Палач? Или просто безразличная сила природы, как ураган, заваривающий щепки в другие века?

И главный вопрос: чего она хочет от него? Почему его? За что?

Ответа не было. Был только холодный комок ярости в желудке и железная решимость докопаться до сути. И если по пути придется пройти через подвал с сумасшедшими коллекционерами, через слежку КГБ, через всю эту гнилую изнанку 1971 года – он пройдет. Он уже прошёл через свой личный ад. Остальное было делом техники.

В среду, без десяти восемь, он стоял у дома №4 по переулку Бринько. Дом был старый, дореволюционный, с облупленным фасадом и забитыми досками окнами первого этажа. Вход в подвал был со двора – узкая, почти невидимая в сумерках железная дверь, покрашенная в грязно-зелёный цвет. У двери стоял мужчина в очках и кепке, курил, нервно поглядывая по сторонам.

Марк подошёл прямо к нему.

–Ищем пропавшее время, – тихо сказал он.

Мужчина в очках вздрогнул, внимательно посмотрел на него, потом кивнул на дверь.

–Спускайся. Третий звонок.

Марк толкнул дверь. За ней были узкие, скользкие каменные ступени, ведущие вниз, в полную, почти осязаемую тьму. Воздух пах землей, плесенью и… чем-то ещё. Сладковатым, химическим. Ладаном? Или чем похуже.