Разговоры с Иоанном Богословом о Концах

Обменялись мужики взглядами, с лиц вошедших – сошло изумление, появилась приветливость и радушие.

«Ты самогон пить будешь?» спросил Ивана Б. Акинфий. Дак что – наливай! Последовал ответ. Тут мужики еще больше удивились. Они же в прежней жизни были коммунистами-материалистами, марксистами. Марксисты были трезвенниками. Вели здоровый образ жизни, обычно. Ну а коммунисты – те, понятно, выпивали. «За Коммунизм!», обычно. Не поднимешь – вдруг сядешь? У сотрудников, отвечавших за безопасность коммунизма, был такой тест. Провокация. Налить. Напоить. И послушать разговоры. Советские люди и предпочитали напиваться в хлам, до нечленораздельности. Чтобы их мычание – невозможно было «занести в протокол»… Так что – смотрели в четыре глаза на Ивана Б. С некоторой подозрительностью. Обычно из Небытия – возникали Сотрудники. У этого – не было видно органов, да и вопросов он не задавал. Получалось – не опасный. Безопасный!

– Ну дак что, выпивать станем? Или как? – спросил дух Ивана Б. – Опустошим наши чаши, и поговорим О Пустоте?…)))

Бахнули. Крякнули. Похрустели.

– Про Пустоту? С чего бы это?

– Акинфий, отвечает Платон – Вот из опыта жизни: если что-то кончается, то потом наступает его отсутствие. Пустота. Есть же граница. Помнишь, некоторые утверждали, что она и есть и ее нет… Как вроде бы Пустота – заползает в жизнь людей, как туман. Против нее – что поделаешь? Как «работать» с Пустотой? Как ее окружить, ограничить? Как избежать? Пустота – она же или снаружи – вон там, за окнами и дверью: пустая улица, сад, огород. Или она: в душе и голове… Помнишь, в молодости – когда кончишь: ничего больше и не надо. Но: никто ее – пустоту – не исследует. Боятся? А как?! Как исследовать-то? Можешь придумать инструмент для исследования Пустоты?

– Кстати сказать – в этом и наша разница с Иваном Б. У него – после Апокалипсиса: нет ничего, все кончается. После Страшного Суда: все мрут как комары. И нет же описания жизни после того как?!… Вот я и толкую о том, что если ты шагнул куда-то, а там – пустота: то ты уже после Конца живешь… Так что – удивление требует ответа: как это делать?! Вот ты, Акинфий, скажи, как ты действуешь в пустоте?

– Раз Иван затеял эту канитель поговорить о пустоте, то что ж, давайте поговорим. Но в Откровении происходит разделение на тех, кого повергли в геену огненную, и на тех, кто попал в царство небесное. Те, кто не верил в царство Божие, кто считал это пустыми словами, те оказались на страшном суде и отправлены в ад. Все же пустота – это слово, написанное на неправильной стороне листа. а что на правильной? Чистота. Мы наливаем воду в чистую чашу, так? И можем сказать, что она наполовину пуста.

И это так. Но вначале будет чистота.

Ты, – Акинфий взглянул на Платона, – думаешь, что с пустотой нужно "работать". Если ее – пустоту – назвать термином "ничто", то к этому ничто нельзя прикрепить никакой глагол бытия. Ничто не есть. По логике утверждений "А есть Б", вот по этой логике, применяемой к ничто, что мы получаем? Ничто не есть ничто. И это основной принцип "работы" с пустотой.

А как я действую в пустоте? Так же, как и все в хрупком, неопределенном, непредсказуемом мире. Иду туда не знаю куда… Да, как сказочный герой. И совсем не затем, чтоб сказку сделать былью, а просто так, как ежик в тумане.

Если же относиться к ней так, как она этого "требует", то лучше ничего не делать. Ничто не есть ничто. Ничего неделание оставляет ничто собой, то есть ничто, а внутреннюю и внешнюю пустоту сливая в меланхолию, в одиночество, молчание, тоску.

Акинфий смолк…

Так, оживился Платон…

– Знаешь, я истратил много времени на перерывы. Вот, скажем, был я философом, а стал «конченным философом». А философы – чем отличаются от нормальных людей? Верно: рефлексией. Не мнее тебе объяснять – как это!? Ты и сам кучу раз говорил в своих играх: выйдите за пределы ситуации, посмотрит е на себя как бы со стороны, на то, что в зеркале души или ума вы видите. Я обычно еще обращал внимание на границу. В тех, наших играх – это был такой «перегиб» в «ортогональных плоскостях. Ну, как плинтус в доме – просто – переходишь, как паук – на другую стенку. И? Продолжаешь плести свою паутину жизни. Ничего не прерывается, пустоты – нет. Процесс твой непрерывный – однокарьерный, односмысленный, цельный, одножизненный. А я же не только с философией покончил. Но и с методологией, семьей, частной собственностью, государством, домом… Это – не пример! Это я так ссылаюсь на свой опыт страха – перед новым неведомым пространством. Чувствую себя как Колумб: отправился бог знает куда. Плаву по пустынному безбрежному океану. Матросы: мрут. Еда: кончается. Все возмущены и недовольны. Спрашивают: эй! Капитал! Куда мы плывем? Ради чего? Где – конец этой нудности?

А ты же – книжек начитался. Да еще и осторожный. Нынче-нерешительный. А про юность? Жалеешь? Ты с парашютом прыгал? А с обрыва или моста – в речку? Или со шкафа – вниз, на пол? Или – в сугробы головой? Эй, Иван, а ты в детстве – пока не написал свой «основной труд жизни» был вредным мальчишкой? Или голодал, попрошайничал, болел, тебя били, преследовали. Женщины тебя не любили? Ну-ка, расскажи на про свое детство!

Глава 6

ЮНОСТЬ ПАЦАНОВ

После той встречи – по итогам которой появился камин в деревенском доме, собутыльники не виделись год. Все как-то дела скрутили. Платон занялся свои банкротством: нечего ему стало делать на стрости лет. Хочу, говорит, пустоту изведать, жизнь обнулить. Так и встретились парни – в шашлычной: неподалеку от Камы, наверху – откуда видно далеко-далеко… В этот раз им подавали шашлык из сома, заливное из судака, принесли и рыбные чипсы из камбалы, вяленую и сушеную рыбку – традиционные – чехонь, воблу, вяленного омуля…

Иван Б.

– я смотрю, парни, у вас тут – речка неподалеку! И удочки вон – на стенке висят…))) Декорации? Только холодно сейчас – рыбачить-то…((( Но я же родился неподалеку от Генисаретского озера. Но память – еще теплая: рыба в руках – это – к достатку! У вас тут в России – был хороший человек: Генисаретский. Олег Игоревич. Год назад умер… Царствие ему небесное! Твой, кстати, Акинфий Михалыч, коллега. Да и ты, Платон, помнится встречался. Даже где-то и книжка его, подписанная им, стоит. Дочитал. Покаялся, что тогда, при встрече – поспешил сообщить, что прочел и понял?!…((( Лет 20 мне было, когда Иисус Христос пришел в наш городок Вифлеем и начал проповедовать… Я, парни, был сразу – потрясен. Так сладко было его слушать. Так классно он «чудеса» показывал! Я сразу же – рыбалку бросил (ремесло-то) и за ним пошел. К нему – в ученики. Там, в Вифлееме в мое время все было одинаково. Не было никакого вчера или завтра. Надо было делать то, что делал твой отец: каждый день ловить рыбу. Это у вас тут, в Перми – рыбалка: развлечение. А там, у нас, на родине – тяжелая работа. И денег хватало только на то, чтобы быть сытым сегодня. Не капитализм же! Нет никаких Марксов или Масков. Трампов или Цукербергов. Ни СССР, ни России. Дремучее прошлое для вас. Так что я – тут у вас: как свидетель. Оживший, правда. С той стороны пришел. Из Черного Света. Можете и не верить.

– Так, дружище, – ответил ему Платон – а скажи вот: ты по девочкам с каких лет угорал? Или у вас там – мальчики ценились? Когда ты девственность утратил? До И. Христа? Или уж после? А то: никогда не знал чужого тела???!!!…)))

– Платон, послушай – вот в твоем доме (ты называешь «общим житием») – сколько людей живет? 500? 1000? Когда я там, в Вифлееме, родился «город» насчитывать 1000 человек жителей. Потом уже – в мусульманские времена там жили 3 или 4 тысячи жителей. А в мое время: немного. Все всех знали. Все со всеми здоровались. Нельзя было никак … «похабничать», если выражаться вашим современным языком… Была у меня любовь. Девушка по имени Рахиль… Только любовь к Богу – оказалась сильнее! Я как с Ним встретился – сразу понял: каково мое будущее, что мне предстоит, что я должен. Вы тут в Перми – книжки читаете, а у нас же их: не было. Все – устно, разговорами, в компании, на площади… Да еще и не все: можно. За слова и голову, бывало, отрубали… Не то, что у вас тут: свобода! Сидим. Пиво пьем. Разговариваем. Закусываем вкусно. Пиво мне ваше очень нравится. Так что, лучше теперь ты, Платон, расскажи про свою жизнь и любовь – до своих, скажем, 30 лет. Когда ты что решил? Когда стал проповедовать? Что?

– Знаешь, Иван, мои родители – они же действовали по твоим схемам, твоими стратегиями были награждены, ими пользовались. Ты помнишь – как ты сказал?

Они не будут уже ни алкать, ни жаждать, и не будет палить их солнце и никакой зной (Откр.7:16). ибо Агнец, Который среди престола, будет пасти их и водить их на живые источники вод; и отрет Бог всякую слезу с очей их (Откр.7:17).

Так и они – мечтали после той Войны, которую у нас называют Великой – что уж их-то детям не придется спать в промерзлых вагонах, голодать, питаться по «карточкам», не выкидывать хлебные корки, любить редьку с квасом и «салат оливье» на Новый Год. Они полагали, что их дети не будут ездить в «командировку» в столицу – за «мандаринами» для своих детей, как пришлось им. Что они не должны будут сидеть на нудных «собраниях» по дурацким поводам. И у них не будет «директив Партии»… Я же родился, Иван – через 7 лет после войны. И тоже – верил в свое лучшее будущее. А раз нет грехов, раз нет преступлений, подлости и «все люди – братья»: злу, подлости, предательству, ненависти, зависти – откуда им взяться? Но! Я, Иван, не понимал – «для чего жить ТУДА – ВПЕРЕД»: мне было хорошо ЗДЕСЬ!

Иногда мне казалось, что меня – «заманивают»! Что я – по сути: РЫБА, которую пытаются поймать на крючок с наживкой. Да, у меня все было! Я не жил в нужде…))) Наверное, поэтому я и не мечтал о вещах, горах вещей. Я: спокойно спал. И уверенно жил. В кругу друзей. Единственное, что я не мог – я не мог понять: что ЭТО ТАКОЕ? Что это за место, момент, страна, город, двор, дом – в котором я тут присутствую? Плохо, если честно, что меня учили понимать. Меня не научили любить. Разговаривать. Слушать. Уважать. Договариваться… Знаешь, я потом – уже взрослым понял, что всякий советский человек в ТЕХ разговорах обычно начинал свое участие в общем разговоре со слова НЕТ. Не согласиться с собеседником: было, скорее, правилом. А не исключением. Я, бывало, спрашивал потом таких собеседников – «почему НЕТ?!» И люди, обычно, недоумевали – о чем это я? Они даже не замечали эту свою странную «советскую диалектическую привычку»! Не знаю, Иван – были ли в Вифлееме шлюхи? Ну, чтобы научиться плотской любви. В Перми тогда, в советские времена, шлюх не было. И увидеть женское тело – это было еще то приключение! Только «на пляже»! А вот что там – под купальником? Тайна. И что тебе делать, когда та, которая позволила себе любить тебя – готова открыть тебе все свои телесные тайны?!

Так я и стал философом! Поскольку в жизни – тайны громоздились! Кучей! Не скажу тебе сегодня – кто был наверху горы: женщины или государство? Думаю – это была такая «темпоральная куча». Вперемешку. Женщины, государство, будущее, дом, вопросы, мечты, страсти, желания, страхи, надежды, притязания, ожидания…

Так я и обзавелся к своим 30 годам – и пониманием, знаниями. И женщиной. И домом. И сыном. И долгом. И честью. Но: приуныл! Вот, думал я на следующий день после того, как стал «кандидатом наук» – ВСЁ! Что дальше? Все же понятно! Господи! За что! Так скучно проживать жизнь, когда все известно наперед! Вот же тоска!

Так что, надеюсь, Акинфий, Михалыч – у тебя было иначе!

Глава 7

Я родился мудрым. И открытым – начал свою повесть Акинфий. По ночам на меня находило чувство величия, такого величия, когда я был вселенной. Вселенная была во мне, и все, что во вселенной было во мне. Я сужал границы этого великого пространства и становился исчезающе мал. Я сворачивался калачиком, казалось, что я растворюсь, но тут приходила волна мудрости. И я входил в свои размеры.

Мое счастливое босоногое детство, соприкосновение, всегда наивное и бесхитростное, к сердцам своих товарищей по детским играм и забавам, мои вопросы почему и непременные ответы, бриллиантовая трава, кварцевый песок, быстрый поток речной воды, теплое солнце и манящий лунный свет, – все это никуда не ушло, оно как праздник, всегда с тобой.

Потом я открыл для себя литературу, звучащую по радио, слушать радиопостановку и воображать сцены происходящего развития сюжета, погружаться в ту действительность, – это было так увлекательно. Завораживающе., – это было так увлекательно. Завораживающе.

Я был задорным и увлекающимся мальчиком. И однажды я обнаружил много книг. Они стояли на полках и притягивали мое внимание. Я их читал. Часами, днями, месяцами. Воспитатели мои вмешивались изредка, чтобы научить переплетному делу. И лечил книги и читал.

Акинфий задумался. По Каме шел прогулочный теплоход. По небу над городом, прогрохотав, пролетел истребитель, легкий ветерок нес с собой свежесть.

Ты, – продолжал Акинфий, обращаясь к Платону, – говоришь, что, получив диплом кандидата наук, как-то погрустнел, карьерный рост был как железнодорожное расписание. У меня было, и ты догадался, иначе. Я уже говорил, что родился мудрым, мир мой был дан мне непосредственно. Но я чувствовал, что впереди ждет какое-то необычное, поворотное событие. Я встречал странных людей. В одной из деревень Заволжья, я разговаривал с безумно сильным человеком, который наводил страх на всех жителей деревни. Он был буйным. Он говорил на арамейском языке. И как ни странно, я его понимал. И он чувствовал, что я его понимаю. Мы шли по тропинке, прогулка была недолгой, но обмен энергиями был невероятно интенсивным. По сути речь шла о ветхозаветных историях, знание которых было таким, что он те только пел эти стихи, но и отвечал на мои вопросы…

Акинфий помолчал. Что-то птичье угадывалось в его взгляде. Он отсутствовал, его сущность была где-то далеко. Иван с Платоном смотрели на него с удивлением.

Философия. – сказал Акинфий. В те годы, когда во мне вновь отозвалась внутренняя природа, и в глубоком небе Средней Азии, небе над моей головой собирались ангельские силы, Генисаретский с Давидом Зильберманом обсуждали вопрос возможна ли философия. Построенная на принципе отражения философия была скучна и чужда. Там были слова-слова-слова. Вопрос о возможности философии – это не о философии, а о том, какими теориями и методами, каноном и органоном, теорией метода и методом теории философия схватывается.

Глава 8

ЛЕКТИО Акинфия

Как-то раз, – сказал Акинфий и уточнил – это было 19 февраля 1986 года, в лаборатории активных форм обучения, где я числился инженером, мы пили чай с Георгием Петровичем Щедровицким. Истерзавшим меня и мое сознание термином, или аббревиатурой, тогда была КМД. В народе эту аббревиатуру называли «комод». Я был не против последних двух букв, М и Д, понимая под ними «мышление, включенное в контекст практической деятельности», но с К согласиться не мог, поскольку именно коллективности придавалось чрезмерно большое значение. Я спросил у ГП, а может ли быть индивидуальная мыследеятельность. Георгий Петрович оценил основания этого моего вопроса и ответил: может. С этим я и живу. Индивидуальная, неделимая МД, которая приближает нас к Единому. Это мое сознание принимало, оно не вызывало интеллектуального протеста. Думаю, что я был не одинок в этом полагании о первичности индивидуального мышления, по крайней мере, так думал и Д.И. Менделеев…

Жан-Жак Руссо оставил сочинение «Прогулка одиночного мечтателя», И Флоренский и Хайдеггер тоже мыслили прогулками по тропинке, иногда отклоняясь от тропинки, чтобы какую-то деталь разглядеть подробнее. Жиль Греле на своей лодке месяцами со скоростью 4 узла двигался в водах Бискайского залива. Я вспомнил свою велопоездку в одиночестве в 1971году. И могу принять написанное Греле описание теории метода и метода теории, канона и органона антифилософии, как то, что соответствует моему тогдашнему эмпирическому и когнитивному опыту.

Акинфий мог развивать предыдущий тезис и дальше, но вспомнил о разговоре от молчания, о лапидарности мысли, в которой задается что-то значимое для развертывания. Тема одиночества, меланхолии, конструирования, увы, не раскрыта. И это его мучило. Но он все же перешел к следующему моменту. Платон мой друг, но истина дороже. Его, Платона, направление в отношении ко мне, думал Акинфий, состоит в том, чтобы я раскрыл свои методологические «подвиги». Но что я могу на это ответить? Ничего. Пеги, вводя в действие музу Истории Клио, разбирает творчество Виктора Гюго, называет три года 1775, 1784 и 1792. . Я бы назвал тоже, но не три, а два года 1985 и 2025. Между ними сорок лет. Можно еще добавить два года 1966 и 2006. Между ними тоже сорок лет. И построить четыре пика на прямой линии времени, их длительности в 19 лет подготавливали 1985 и 2025 годы, пики которых значительно выше. Что же происходило в эти два года? – Акинфий задумался. Сейчас он даст ответ. Это предвиделось.

В году я встал на путь методологии. Активная методологическая практика продолжалась 12 лет. – Много цифр, ненужных и не проясняющих содержание, я использую. Это надо прекращать. Подумал Акинфий. Два года чистого времени я провел в интеллектуальных боях, и как простой боец и как командир. И этого забыть нельзя. Методологическая «травма» на всю оставшуюся жизнь. И я ничего не скажу в этой лекции про период с 2006 по 2025 год. Как-нибудь потом, при личной встрече. – Подумал Акинфий. И продолжал.

Переводчики. Звучит как перевозчики. С одного берега на другой. На одном берегу был я, на другом очень странные философы (Жиль Делез и Жиль Греле). Книгу Делеза «Логика смысла» в переводе Якова Свирского я купил в 1996, книгу Греле «Теория одиночного мореплавателя» в переводе Артема Морозова в . Два переводчика разных генераций. Артем мне напомнил меня в те давние годы начало 1980х, когда я работал в центре переводов переводчиком. Делез пробудил во мне угасавший было интерес к философии (первый всплеск был в 1984 и связан с именем Г.П. Щедровицкого), она была непонятна и этим интриговала. Греле, в известном смысле ученик Франсуа Ларюэля, меня окончательно убедил в том, что в рамках философии, точнее антифилософии, можно построить радикальную теорию человека. И она выглядела не менее убедительной, чем то, что делал ГП в Педагогике и логике (1968/1993)…

А потом он запел. Песнь его лилась широко, в ней звучали напевы свободной одинокой птицы, и звучание рождающихся слов и взрывов материи. Он пел о том, как прекрасна старость, в которой успокоились волнения молодости, он пел о Каме-камушке, и в этом мотиве был отзвук дружбы, память о погибшем где-то на берегах атлантики друге, которого он никогда не видел. Он пел о былом, о друзьях-товарищах. И, казалось, они вторили ему. Многоголосие создавало какую-то радостную субстанцию.

Акинфий забыл про лекцию, дух песни охватил его и понес в тот мир, в котором нет неопределенностей типа "что там за окном". И в то же время это была сладкая неопределенность, какая бывает в дреме. Различий нет, они стали переливающимися друг в друга тонами. Все было очень реально, хотя слово "очень" вряд ли уместно, когда собственно сравнения нет.

Песнь продолжалась. И в ней куплет за куплетом слагались чаяния и надежды, в освобожденном от носителей и выразителей виде. Хотя и проплывали порой лики Серена, Фридриха, Юкки, Велимира и Павла.

Лектио Акинфия, второй пункт.

Адепт чего? -подумал Акинфий. Адепт Щедровицкого? Нет, это слово не подходит. Он мой друг и брат. И дружба и братство сильнее, чем почитание. Адепт методологии? Тоже нет. Методология – мыслительные костыли для тех, кто учится ходить. А если ты летаешь, танцуя, бежишь вприпрыжку, на что они, эти костыли?!

Платон где-то заметил, что персонажей этого повествования можно было бы обозначить аббревиатурами АКМ и АКФ. Акинфий, АКМ, – сказал он. По поводу адепта смотри предыдущий пункт. Относительно буквы К (конченный): концы – над ними вьется мысль моего товарища, он философ концов. В добрый путь! Но конченный ли методолог. Либо он адепт, либо конченный, то есть неадепт.

Методолог всегда ограничивает пространство своих перформативов. Он перформативный субъект. Он меняет позиции (если выбирает позиционный подход) и тем самым меняет границы. Концы. Вспомнил один из перформативов – Отдать концы. После его исполнения судно отправляется в плавание. С таким смыслом конца я согласен. Устранить сдерживающие канаты и отправиться в море неопределенности и игры стихий. Закончил дела – гуляй смело (мысленно сказал себе Акинфий, но … Сказал ли я то, что хотел сказать в этой лекции? Но может быть, не важно что я сказал или хотел сказать, важно как я это сказал…)

И концы никогда не совпадают с началами. Хотя… Любовь – кольцо, а у кольца начала нет и нет конца… Говорят «конечная цель». Например, конечная цель глубокого гедонизма – счастье (эвдемония). Акинфий примерил на себе это сочетание «конечная цель», попробовал на вкус, как бы пожевал усы, и, очертив глазами круг, изрек: что-то это прилагательное мне не нравится. Цель по определению конечна, зачем удваивать… Странная, страшно заумная эта затея с концами. Да и счастье и цель как-то не вяжутся. Счастье недостижимо, оно или есть или его нет. Если оно есть, то это одна из субстанций материи, а если его нет, то какую бы то ни было цель не поставил, добиться субстанционального изменения материи вряд ли возможно через деятельность.

Акинфий утомился. Ему снова хотелось спеть, или сплясать, или просто закрыть глаза и вздремнуть. Он погрузился в легкий сон. Плотин рассуждал в этом сне о числе родов, четверица превращалась в пятерицу, абсолют танатоса перекликался с Клио, ползали какие-то демоны, что-то искали, приговаривая про единую культуру мышения, пролетел голубь с пальмовой веточкой мира, навстречу ему ворон, он готов был что-то прокаркать, но пока воздерживался. Во сне искрилась зеленизной вода у батумской пристани, мая в свои загадочные глубины. Реальное вырастало из глубины как что-то радикальное и живое. Как все-таки странно устроен мир , построенный из звуков, из знаков, из мелодий и синтагм. Перестановка одного знака местами влечет порой к появлению новой парадигмы. Кар-р-адигмы, – послышалось Акинфию, этот звук исходил от ворона. Акинфий проснулся.

Кто я? Неожиданный вопрос возник у Акинфия. И это был реальный вопрос, в нем жили ответы, но по мере отвечания вопрос не исчезал, не умирал, этим он отличался от проблемы, которая порождается целью (скажу я, иронично добавил Акинфий, конечной целью). Я актер. Какого театра? Акинфий задумался…. Он искал ответа у Питера Брука, у Григория Козинцева, у Михаила Чехова…. И не находил. Вопрос без ответа. Он эмбрион, он может родиться, а может и нет. Родовспоможение… И не пронести мимо эту чашу с ядом…

Ну ты дал!!! – сказал Платон, когда Акинфий остановился… Есть у меня, правда, сомнение, что если кто-то когда-то доберется до наших диалогов – то сможет выдержать твой академический стиль и способ изложения. Вот голову даю на отсечение, что брат наш – Иван Б.: ошеломлен, мало что понял и не знает – что ответить?!

– Я бы даже сказал, что Иван Б. – чувствует себя так же, как миллионы наших российских сограждан: безязыко, безмолвно, недоуменно и удивленно. Я видел таких людей. Я им красноречиво, размахивая руками, сообщал об Откровениях и Открытиях, друзьях и восторгах – а в моих друзьях были и Кант с Гегелем, и Мамардашвили, с Мишелем Фуко… Кого только не было! А они: равнодушны! Их жизнь случилась без этих моих восторгов…

– Да и, знаешь, я только теперь начинаю подозревать, что наша жизнь – прошла мимо их восторгов. Наверное, это старая заковыка: восторг духа или восторг тела?… И есть ли долг у человека преодолеть а то и продлить этот восторг?

Глава 9

МАНИФЕСТ

(Там же – в кафе, возле копченого сома)

ПЛАТОН:– Ну что? Прогулялись? Может быть, что-нибудь горячее закажем?… Вот у них есть свиные ребрышки. Я, правда, думаю, что лучше, чем они их делаю… – но попробовать стоит!

– А я-то (пока несут) хотел рассказать про странную подачу. Я написал книжку про Конец марксизма. Обсуждал это дело – конец – с товарищем. Детали. Маркс с Энгельсом написали Манифест – к какому-то съезду коммунистов в Париже. В 1848 году. Говорю – вот с чего бы это у этой пацанвы башку снесло?! Ты в свои 30 лет: что делал? Манифесты писал? Я, самое большое – хотел написать новый учебник логики: «Модальную логику». Да и то – мне было 23 года, первый курс университета, философский факультет… Кто на первом курсе не хочет написать какой-нибудь учебник? Тот: не студент!

– Но Манифест! Нет, никогда не хотел. Был у меня приятель, однажды предложил – Платон, придумай новую религию. А я буду проповедовать! Скучно жить как-то стало! Приятель, кстати, бывший офицер с высшим военным образованием. Не помню – майор ли, или уж и подполковник. Но: не больше! Говорю ему: «Дружище! Представь себе трибуну. Ты стоишь, как дурак. Проповедуешь. А самому смешно. И думаешь – «ну какую же я хрень несу! Зачем?!» А вокруг – идиоты со слезами на глазах…)))» Брось! А он меня и спрашивает: «А откуда ты знаешь, что можешь еще раз начать все с начала?!»