Разговоры с Иоанном Богословом о Концах

Я был «папенькиным сыночком». Отец заботливо занимался моим воспитанием и образованием, следил за успехами и «патронировал» мою судьбу. До 8 класса я учился в школе №84 (на Толмачева, сейчас уж не вспомню ту улицу…). А после 8го он «помог» мне попасть в 17ю «математическую». Это и были 1969 – 1970 годы моей жизни. Наивный романтик, смущенный 100-летием… ))) Я приносил на уроки «Иностранную литературу» и писал сочинения… Я ведь не мог себе представить, что Иностранка, Новый мир, Роман-газета и … остальное: есть не у всех!… Вот, с 10-го класса я и стал «ругаться» с отцом. Он хотел видеть меня «железнодорожником». А я хотел другого! За свои фантазии о «понимании» – пришлось мне уплатить высокую цену: 2 года армии. Я уже писал, что дала мне армия. Неожиданно для меня самого! В армии – я «делал шаг вперед» дважды. Один раз там я собрался на войну во Вьетнам – в 1972м. Второй – на 7-дневную войну в Сирию… (арабо-израильскую) – в 1973м…

А потом появился «философский факультет» Ленинградского университета. Помню, как с первого курса исчезла пара мальчиков – поговаривали, что за что-то «антисоветское». Но антисоветское меня тогда вовсе не интересовало! Нет, вру, я читал многое – там, в кочегарке Библиотека Академии Наук на Васильевском – мне часто приносили нечто «эдакое». То Архипелаг. То еще нечто подобное. Я и сам – в своей фотолаборатории на Восстания (работал дворником, в моем распоряжении был подвал для «инструмента» – а я там сделал фотолабораторию: с фотопленок – печатал «книжки»). Но «антисоветское» – было мне не «приглашением» «присоединиться». А поводом для размышлений о «реальности». КАК она возможна? Как можно в нее попасть? Как возможно понимание реальности? Какими средствами? Инструментами? Вот, думал я, есть РАЗНЫЕ группы людей. Которые ОДНО И ТО ЖЕ – воспринимают по-разному! А мне? Мне остается «занять» ту или иную позицию? Присоединиться? А как же мои мозги? Мое понимание? Мое право? Моя правда? Возглавлять кого-то? ПОШЛО!… 1975 год – «Совещание в Хельсинки» – и тут же в СССР появляется тема «прав человека». Замечу – МНЕ совершенно … посторонняя. Я всегда делал то, что хотел. Меня никто никогда ни в чем не ограничивал! Я был совершенно свободен!

В 1980-м году я прочел «Зияющие высоты» А. Зиновьева. И наступил, пожалуй, первый серьезный кризис в моих мозгах. Я как раз поступил в аспирантуру. Допускаю, что и тут – отец, который уже давно простил мне мое несогласие с его «курсом моей жизни» – как-то повлиял на Кайдалова… Я сразу после окончания университета – получил место в аспирантуре. Видимо сошлось несколько обстоятельств, контекстов, линий судьбы… До Кайдалова – когда Политех только открылся – кафедрой философии заведовал Ф.Ф. Вяккерев. Его и сменил Кайдалов. А Вяккерев – стал заведывать кафедрой в Питерсом университете… Он и стал моим «научным руководителем». Ему я и сказал – ПОСЛЕ Зияющих Высот – что глубоко подавлен и разочарован в философии, и не хочу писать диссертацию… Федор Федорович сказал: «Сергей! Отнесись к своей диссертации как к простой квалификационной работе. Про правду и настоящее – у тебя будет время подумать и все понять – но: ПОТОМ!» И я согласился с предложенной формулой. Сегодня я понимаю, что тогда я и перешел на ступеньку, на стадию МОДЕРНИЗМА. Вышел из КЛАССИЧЕСКОГО понимания отношений между философией и реальностью – в неклассическое, в стадию модерна – почти как и в истории искусств…))) Изображение – это не обязательно реальность. Хотя изображается именно она. Реальность – это то, что должно быть улучшено в изображении…)))

Я писал диссертацию по философии математики. И, значит, исследовал и историю методологии. То есть арсенал средств доступа к реальности, исследовал соответствие между образцом и изображением. Это были хорошие опыты! Именно «история методологии» – дала понимание, что и тут есть цепочка концептов – от «позитивизма» (первого, второго) – вплоть до пост-позитивизма и советской его версии – «СМД-методологии Г.П. Щедровицкого»… Через месяц после смерти Брежнева – я защитил диссертацию по философии математики. А с 1983 года – стал ассистентом на кафедре у Кайдалова. Мне было 30 лет. И я не был ни коммунистом, ни комсомольцем – я был сам по себе и шабашник по духу!

Кайдалов – хороший руководитель. Он допускал, что каждый философ имеет право на свою философию марксизма… Уже потом я узнаю, что на кафедре в аспирантуре учились сотрудники КГБ, что некоторые из моих знакомцев-коллег делали «заключения» для «органов», которые преследовали разного рода «диссидентов», в том числе и «религиозных». Я узнал об этом много позднее – в ситуации со своей дочкой, когда бывшая аспирантка кафедры Таня Бузова – предложила помощь в размещении моей дочки в Южной Америке, якобы в каком-то отеле… Потом оказалось, что она уже – Полозкова, что она и сдала каких-то «экстремистов» из Пермского университета как агент – и тех закрыли на какие-то реальные сроки… А нынче она – генеральша из МИДа.. и хочет от меня 10.000$ за опеку над моей дочкой…

В 1990 году Кайдалов сказал мне: «Пришла разнарядка. Тебе нужно вступить в партию» Я поначалу ответил: «А я и не хочу уже!» Он сказал – тогда придется покинуть кафедру…((( Так я и стал коллегой Миши Кацнельсона – «замом по идеологии». Поначалу мне казалось (недолго): «Ну, вот, ты же хотел!»?» – ДЕЙСТВУЙ! Но я посмотрел в мутные глаза на собрании коммунистов и понял, что НЕ ЗДЕСЬ и НЕ ОТСЮДА!

Студенты? Я, знаете. Рассказывал им про ПОНИМАНИЕ. Про то, что нельзя понимать одинаково, про то, что нужна смелость и сила для понимания, что я показываю им только ОДИН фрагмент, один способ – удобный и простой, но, чтобы понять СВОЮ судьбу – придется найти и свой способ… Это был такой, я бы сказал, марксистский модернизм… Особенно я стал «модничать» – после того, как освоился в ИГРЕ, попал в ОДИ Щедровицкого – в 1987 году… Сегодня я бы сказал, что заход в «методологию» – дал мне новый инструмент понимания реальности. Да, к тому же – технологию преображения некоторых ее фрагментов – заводов, профсоюзов, предприятий. Я научился «попадать в мозги» и управлять «принятием решений». Сегодня я бы назвал эту свою фазу «позитивизмом»… Сразу после моего модернизма…))) Ядром стало понимание и трансляция его – относительно СИТУАЦИИ. Любой. И форматы построения возможной траектории выхода из текущей ситуации в другое будущее. То есть ВЫХОД? ЕСТЬ!

А потом начался период пост-позитивизма. Задачка моя приобрела другой формат. Если в Играх и лекциях – я рассказывал людям про что-то, то ПОТОМ, после 1992 года – я понял, что пора не рассказывать, а ДЕЛАТЬ. Типа: если ты знаешь – КАК? – ИДИ И СДЕЛАЙ! МЕНЯЙ МИР! А не ПОНИМАЙ! Понимаете?

МЕНЯЙ, А НЕ ПОНИМАЙ – оказалось слоганом пост-позитивистским. Не рядом с жизнью – а внутри нее! САМ. Сам меняй и сам же – понимай. Не понимай чужое. Понимай свое!

В моей картине мира – произошла сепарация. Миры разделились. Времена: тоже. Один – мир помимо меня, вне меня, объективный, независимые – к которому я могу быть равнодушным – поскольку я его не могу изменить… Второй мир – мой мир, мир моих чувств, мыслей, эмоций, целей, действий, смыслов, памяти, намерений, судьбы, жизни, соседей, родных, партнеров, спектаклей, ролей, демонстраций, правды и неправды, чести и совести… и пр. и т.д. Третий мир – это мир моих мыслей – о том, чужом, не моем, внешнем мире, который я могу как-то попробовать поменять… Четвертый мир – это мир моих мыслей про то, как я сам мыслю и могу это делать… Пятый мой мир – оказался миром моего времени: я понял, что я ЕГО – ВРЕМЯ – ДЕЛАЮ САМ! Время мое: МОЕ!… В шестом мире: все соединилось, слиплось, составилось в картину – в экспозицию. Которая, как оказалось, может меняться!

В 2017 году моя старая жизнь: закончилась. Я понял, что не нужен людям. Что не должен никому ничего растолковывать. Что я – вредное животное. Которое лишает людей, доверившихся мне, покоя…((( Что я … несвоевременен… Что сделал заскок во времени, заступ, запрыгнул не туда, зачем-то попал в будущее – возможно и не реальное…: промахнулся…(((

Правда, сегодня мне хочется верить, что, перебравшись на другую сторону своего Стикса, своего Армагеддона – я снова попаду в свою следующую «жизнь»! Не знаю, как ту мою жизнь ПОТОМ – красиво назвать?…)))

Хотя, похоже, я уже и сформулировал: EXS-ССР…)))

Марксизм же в моей голове тоже прожил несколько периодов – и классический. И неклассический, и в фазу модерна, и в фазе пост-модерна был… Вот, сегодня добрался до понимания СЕЗОННОСТИ! То есть МОЙ марксизм: закончился. Отчасти – он потерпел фиаско, обанкротился… Он не везде, не во всем мире, не вообще умер – и его смерть – совсем не повод всех убеждать в том, что «марксизм – мертв». Это же повод заняться тем, чтобы понять – КАК, ЧТО и КАКИМ ОБРАЗОМ – возможно ПОСЛЕ? ПОТОМ?!

И да: должен ли я кому-то рассказывать про это? Или ПОСЛЕ КОНЦА – это: тайная доктрина?

Глава 21

НА ПОРОГЕ ХРАМА

Пасха, 2021 год.

Платон: О! Ты снова здесь, ИБ! Давненько не виделись… Мы тут с товарищем Акинфием обсуждали «Некоторые вопросы Веры» без тебя, а раз уж ты явился – скажи, Бога ради – а где ты проповедовал? Когда стали строить специальные сооружения? Когда появились первые храмы?

Честно сказать, мне этот вопрос никогда не приходил в голову. Мне самому тоже приходилось проповеди читать. Только мои – назывались лекциями. Сейчас я понимаю, что то – у меня – была вера. Только моя вера была названа наукой. Я приходил на порог «института», заходил в аудиторию – а там уже расположились амфитеатром – неофиты-студенты. И тут я должен был им рассказать, что Бога нет и всякое такое же. А им предлагалось – поверить мне.

А потом – летом, я путешествовал по стране (она тогда называлась не «Россия», а «СССР»). И любовался храмами. Русские Владимир, Суздаль, Вологда – города, где сохранились старые православные храмы. В потрясающих местах… И, знаешь, я только сегодня понял – меня осенило! – что есть какое-то мощное душевное чувство, порыв, трепет, когда ступаешь на порог храма. Не то предчувствие. Не то ожидание. Не то – восторг. Недавно узнал, что первый храм «на Руси» – появился в девятом веке!

ИБ:

Ты прав, о мудрейший из мудрейших, Платон! Я проповедовал без храма… Мы с моим товарищем – Прохором – однажды поняли, что следует подниматься выше, если хочешь приблизиться к Богу. Однажды мы взошли на холм и там Бог и явился мне – на третий день моих к нему обращений… Так что – да: не было в мои времена храмов. А ежели ты хотел близости к небесам – надобно было взойти в «гору»… А потом я попал на свой Патмос, на остров. А там – пастухи, бедные люди – откуда у них силы и деньги – чтобы построить храм? Остров – это же такое возвышение в море? Как гора. Так что и на острове – я был под Богом… А церкви? Остров был моим Порогом…

Что касается самого наименования храм, templum, то оно вошло в употребление около 4 века, ранее так именовали язычники свои места, где собирались для молитвы. У вас, православных христиан, храмом называется особое посвященное Богу здание, в котором собираются верующие для получения благодати Божией чрез таинство Причащения и другие таинства, для возношения молитв Богу, имеющих общественный характер… Вы же большую часть жизни – живете «в снегах»! А как молиться на сугробе? В мороз… Хотя, конечно, Бог слышит каждый голос – откуда бы он не звучал…

АКИНФИЙ: Вот, слушаю вас, братцы, и удивляюсь. Совсем недавно – приснился мне сон. Позвольте, расскажу! В том сне -

Платон стоял на берегу перед ним был океан он ощущал всем своим эллинским существом полноту жизни и в этом ощущении он был он жил он был создателем и океана и той наполненности которая именно им и была там Акинфий погрузился в дыхание оно совпадало с движением волны он понимал что все это только данность что с дыханием правильным дыханием он становится собой океан казался Платону совершенным но что-то указывало что это совершенство это конец это смерть Акинфий дышал и слегка менял длительности вдоха и выдоха он сдвигал океан создавая его набросок он переживал проживание и так стояли они каждый по разному пытаясь или не пытаясь без цели сшить разрозненность элементов реальности или отстраниться от всякого действия Платон называл это побегом океан сменился на мегаполис по улице шел поток людей а они стояли как камни как статуи бездвижно присутствуя отсутствуя чувствуя физическое тело и не чувствуя самости они стали пустотой сквозь которую течет мир ветер где он обитает почему-то он вспомнился и не мир течет сквозь них а ветер тело устает но оно устает когда ты потерял ветер когда мир толкает когда толпа задевает диссоциация радикальная успокаивающая ум успокаивается исчезает боль есть только дыхание материальная оболочка растворилась ветер и дыхание нет воли пассивность остраненность наблюдение страх не связывает больше тела потенциальная агрессия не страшна нет тела есть невозмутимость Платон летел над витебском Акинфий был эллином мегаполис сменился залом они слушали пустоту четыре минуты тридцать три секунды звучания чистая потенция ничто в этом пространстве было дыхание океана и потоки людей мир звучал тишиной сокровенной природы ветер уносил действие и сознание на их месте царил не ум чистое действие Акинфий и Платон были в соглашении ради жизненности они не нуждались в фиксации формы объекта и формы унес ветер процесс ветер давал возвращал присутствие они возвращались в океан они безмолвно стояли на берегу океана и это стояние было то ли полетом то ли падением.

Акинфий, Платон и Иоанн Богослов. Эти трое содержательно общались сквозь время и пространства. Содержание их разговоров относил ветер. Летали чайки. Шумел океан. Море, мир, пустота. Конец земли. Заходило солнце. Было очень красиво. Сумеречное сознание…

ПЛАТОН:

Михалыч! Мощно! А где же в твоем сне запятые? Где – знаки препинания…?

АКИНФИЙ:

Дружище, разве ты во сне – пишешь на бумаге? Сон – он же на пороге! Он – перед твоим пробуждением. Ты же и сам – часто говоришь, что во сне получаешь откровения, что-то важное понимаешь. Но твое же понимание – там, во сне – оно как на пороге! Пробуждаясь – если ты еще помнишь про свое проникновение в суть чего-то, если ты еще помнишь тот Свет-на-пороге: то и бежишь к листу бумаги, к компьютеру – торопишься записать. Запятые появляются потом. А откровение и просветление: они – без запятых. На Пороге – есть Свет и Слово. Нет суеты запятых..

ПЛАТОН:

Ух ты! Михалыч! Ну ты мужик!!! Спасибо тебе!!! Я только сейчас понял, что Порог – это у меня всегда переход, перелом, перегиб, переступ, приступка – вот перешагнешь и: попадаешь в другое место и время своей жизни. В новое Откровение и Ясность. В новую свою Душу. На пороге Свет ее омывает, очищает, просветляет. И ты: снова готов переносить жизнь… И возвращаешься обратно – тоже: через порог!

ИБ:

Парни! У вас же тут – неподалеку от Перми – есть чудесный храм-на-горе! Гора называется Белая и место – Белогорье… Не бывали?

ПОСЛЕСЛОВИЕ

Петр Михайлович Королев На Пороге Портала

Дорога никогда не бывает прямой. Она всегда состоит из участков, который имеет начало и конец. Конец – не совсем правильное слово, оно говорит об окончании начала движения, но находясь в определенный момент на этом месте, ты понимаешь, что здесь дорога поворачивает. Что нужно остановиться, войти в катастрофу движения, в смятение духа. Куда идти дальше, куда повернуть, куда идет, пойдет, должна пойти дорога.

Собственно, про эти еще не развилки, а только априорно чувствуемые ожидания поворота эти истории, написанные в импровизационной манере, и в основном без плана. Поворот привычного движения в какую-то неизвестность означает, что мы выбираем продолжение и тем самым как бы сжигаем мосты. Мы уже никогда не возвратимся в начальную точку. И продолжение может, а часто так и случается, проходить в каком-то другом пространстве. То есть поворот всегда скачкообразен и ортогонален предыдущему участку. Вот ты в начале движения, в каком-то реальном – в причине движения, в одном единственном одном месте, ничто не предвещает ничего, но как вылетает снаряд их пушки, так и ты сделал первый шаг, начал движение, оставляя реальное за спиной.

Реальный один, ты начинаешь осознавать, что в дороге ты уже путник, странник, ты уже не тот, что был там, в начале всех причин. Движение делает тебя определенным, и тайна движения и пути формирует в тебе что-то неизвестное, незнакомое, мистическое (гностическое или трансцендентальное). Ты не знаешь куда идешь, и не будешь знать до первой катастрофы. Да и в той точке, когда ты потерял дорогу, ты тоже не будешь знать своей цели, цели твоего движения, более того, ты даже не будешь знать и помнить тот уже пройденный путь.

Единственное, что ты можешь осознать, что ты одинокий путник, что реальное отступило, что произошло какое-то оскудевающее определение, ты остался без документов, удостоверяющих твою сущность . Единственное, что ты приобрел, это видение – ведение в своей сути. Первый участок пути, таким образом, начался как реактивное движение, причина движения, единое и реальное, осталось позади, но также началось движение в своем материальном субстрате, преодолевая землю, в которой нет места человеку. Это движение иного рода, оно как инверсионный след, но оставляемый не сзади, а сбоку. С какого боку, спросишь ты.

С того, где нарождается мир, тот материальный мир, который любит себя ограничивать, и в котором с неизбежностью воспроизводится отношение господства, самодовольства и лукавого мудрования. Этот мир не имеет близости с путником. Есть лишь открытое море, экстерриториальность «у берегов» человека, даль без близости. Эта внешность инверсионного следа, ее эллины называли словом «хора», доистория, невыразимая целостность путника до встречи с первой катастрофой, утратой пути.

Когда отсутствует представление о зеркальном отображении. Я сказал про инверсионный след, как у реактивного самолета, только этот след направлен в бок. Но таких инверсий две. Вторая инверсия исходит от движения путника, от его необратимого продвижения по дороге, которая еще и дорогой может называться условно.

Два направления, две сущности движутся своими траекториями. Странник приходит к катастрофе утраты пути, реальное, освобожденное из единого движется к катастрофе философского решения, а ангелические сущности путника двигаются к философской достаточности, к тому, чтобы необратимость пути потом обратить в состав философского решения.

Итак, мы в катастрофе утраты пути, мы не помним причины и реального исходного своего состояния, которое и не состоянием было, а было всем. Куда идти, когда мы сожгли за собой мосты, получив взамен видение, зрение, способность видеть невидимое. И слышать неслышимое. Мы поворачиваем и начинаем – тут нельзя сказать продолжаем, хотя если подняться (смешно, не может муравей подняться выше плоскости своего блуждания)… Где-то на пределе досягаемости зрения и слуха мы можем созерцать сферы, сфероподобные облака, они плывут… Куда? В том же направлении, куда, скорее всего, направлялись наши ангелические инверсии.

Дорога не может быть прямой, она не может быть на одной поверхности, полет дорогой не считается, но пусть тень, наша тень, от полета станет «продолжением» нашей дороги. Выйти из катастрофы нам помогло решение повернуть, скажем, вправо. Вправо – это условное, для определенности повествования, направление, хотя под этим «вправо» может скрываться отчаливание лодки от суши и направление ее в море, и путник становится одиночным мореплавателем, море вторгается в теорию, а лодка становится тем, что оставляет человека живым.

Мир, по-прежнему, в стороне. Наш путь пролегает в обход мира. Мир господства для своего воспроизводства создает и поддерживает философию (в множественных своих инструментальных и производственных проявлениях), разделяет человека на народы и формирует в них региональное мышление. И задает критерии философской достаточности. Все эти три вещи обеспечивают философское решение. Собственно мир и есть оно, сердце этого мира, – философское решение, которое, в свою очередь, питает и философию, и региональную мысль.

Но свернем свиток мира, пусть он будет свитком. Но проходя мимо (на лодке), или пролетая над ним, мы чувствуем его присутствие, дыхание мира, оно наполняет парус нашей лодки. Человек заражается «радиоактивной» субстанцией этого дуновения, этого ветра, происходит формирование сознания (о, этот неизбежный дуализм, и зачем мы повернули направо?!)

Сменив направление человек на своем пути, «устаревает», чистое зрение сферы деформируется, порождая в нем то чувствилище и вместилище, которое наполняется энергией мысли. Мы вышли за пределы «полиса» (мира), приближаемся к границе его «хоры». Мы близки к следующей катастрофе.

Эта катастрофа универсализации. Все кончилось. Наделенные силой мысли, властью мысли, ее энергией, ты снова оказываешься на пороге. Чего-то неизвестного и неистового. А чего именно, не знаешь и знать не можешь. Потому что не обладаешь еще этим инструментом. Единственное, что ты можешь, это воображать, работать с априорным, этим клоном мысленной мощи.

Ты уже готов выйти их кокона универсалии. Куда? Вправо, влево? Какие все-таки банальные эти навигационные знаки! И ничего с этой банальностью не поделаешь, что бы ты ни придумал. Ну, пусть на этот раз повернем влево. Хотя это «влево» вполне может означать что ты оседлал время, временное измерение. А что в этой филофикции главное? Будущность. Ты умер или еще нет. Еще есть, дан, шанс на то, чтобы что-то решить.

Но мы про путь. Этот наш рассказ про дорогу, которая никогда не может быть прямой. Она не может быть идеально эллиптичной. Ха-ха, но это же не дорога в привычном смысле. Согласен, не дорога. Но какое-то слово нужно использовать. На предыдущем участке пути мы говорили про мир и почему-то окрашивали его философским цветами. Можно сказать, что мы отождествили философию в разных ее изводах и языках и мир. Сейчас мы вырвались из мира, мы свободны в своем дальнейшем движении. (Как будто мы были не свободными на предыдущих участках). Да, мы были не свободны, нас томила гравитация мира. Сейчас мы восхищены другим, – грацией. Раньше мы сопротивлялись миру и его гравитации. Сейчас после катастрофы и восстания мы изобретаем не-философские суждения и утверждения.

О, этот блаженный момент! Ты на пути открытия-без-горизонта. Будущее без футурологоса манит своей притягательной силой, как межпланетное пространство манило и притягивало мысль Константина Эдуардовича Циолковского.

Какой он, этот путь? В книге мы пытаемся наметить некоторые моменты подобных изобретений. Хотя, эти изобретения носят характер догадок, априорных суждений. Но мосты сожжены. А движение продолжается.

Или это уже не продолжение, и это уже не движение!?