Сигурд и Брунгильда

Драккары бесшумно пристали к острову. Даны вытащили корабли на землю, собрали провизию и отправились вглубь через густой сосновый лес, к тому берегу, что выходил к проливу с материком. Не взялся бы судить Сигурд, сколько времени они шли, но вот далеко впереди засверкали отблески водной глади, в небе раздался орлиный крик. Понял витязь, что это знак к привалу.

Сигурд снял повязку. Яркий солнечный свет сменился тусклыми лучами туманного, предвещающего лишь серость, утра. Вокруг него один за одним, следуя безмолвному велению освобождали лица от перевязей его спутники. Жмурились, терли глаза, пытаясь привыкнуть к скудному освещению.

— Передайте остальным, мы остаемся здесь до захода солнца, — обратился Сигурд к воинам. — Никаких костров, никакого шума, никаких передвижений. Советую всем хорошо отдохнуть, ночь нам предстоит напряженная.

Витязь подошел к своему скакуну, со спины которого, кряхтя и бормоча очередные проклятия себе под нос, слезал Регин. Вёльсунг снял повязку с глаз коня, погладил его по шелковистой гриве. Тот ласково фыркнул и толкнул головой его руку. Сигурд вдруг отчетливо понял, что совсем не уверен, переживет ли он следующую ночь. Когда-то верховный бог лично отмерил срок его отцу. Возможно, сейчас великий Один созидает героическую смерть последнего из Вёльсунгов. Сигурд вздохнул.

— Ну что ж, — пробормотал он, поглаживая Грани. На лице витязя отразилась несвойственная его возрасту серьезность, — хотел бы я успеть больше на этой земле до ухода. Но раз на то воля богов...

Даны устраивались на отдых под деревьями и вскоре все воины, кроме дозорных, мирно спали после тяжелой ночи. Сигурд сидел на земле, опершись о сосну. Выдергивал он в глубокой задумчивости из своей овчинной накидки по шерстинке и бросал их на вытащенный из ножен меч. Стоило тончайшему волоску прикоснуться к лезвию клинка, распадался он на две части.

— Все играешься? — уставший биться с бессонницей Регин плюхнулся на землю рядом с витязем.

— Не перестает меня удивлять...

— Да уж, я знаю толк в оружии. Сам выковал не одну сотню отменных клинков, но такого чудо-меча не видел ни разу.

— Регин, если я паду в завтрашней битве...

— Ты падешь, защищая честь своего отца, — перебил его карла. — Это не мой бой. Я переведу твоих людей вброд и уйду подальше в лес. Если вас всех перебьют, найду, как убраться с этой проклятой земли.

— Ты говоришь о земле моего рода.

— Если ты не доживешь до следующего рассвета, она уже никогда таковой не станет.

— Ты думаешь, Один планирует забрать меня? — неожиданно для себя вдруг спросил Сигурд.

— Не думаю, — Регин тяжело вздохнул, — хотя если я что-то и выучил за свою длинную жизнь, так это то, что пути богов неисповедимы.

***

День конунга Люнгви не предвещал ярких событий, пока к его ногам не свалился запыхавшийся, раскрасневшийся и весьма пахучий дозорный.

— Двадцать кораблей данов пристали к нашему берегу три четверти часа назад, владыка! — выпалил он, пытаясь справиться со сбившимся дыханием.

— Чего они хотят? — удивился конунг.

— С ними тот, кто зовет себя Сигурдом, сыном Сигмунда из рода Вёльсунгов. Он просил передать, что пришел отомстить за деда своего и отца своего. Что пришел вернуть земли своего рода...

Дозорный с таким страхом взглянул на Люнгви, будто сам бросал ему вызов. Конунг сладко потянулся и встал с трона. Люнгви был совсем немолодых лет, однако не утратил крепости и силы. Кулачными боями и битвами на мечах развлекал он себя каждый день. Сложения был почти такого же могучего, что и Сигурд. Многие сочли бы черты конунга привлекательными, если бы не высокомерие глаз и самодовольство вечно изогнутых в усмешке тонких губ.

— Ох ты божечки, кто бы мог подумать, что где-то бродит еще один Вёльсунг, — медленно процедил он. — Сколько, говоришь, у него кораблей?

— Двадцать, владыка.

— Значит, не больше тысячи человек?

— Дружина на берегу не наберет и пятисот.

— Это уж совсем бездумно!

— Они встали стеной щитов на равнине. Их предводителю, что зовет себя Вёльсунгом, не больше двадцати лет отроду, — проговорив это, дозорный выдохнул и, расслабившись, осел на пол.

— М-да, — захохотал Люнгви, — неужели Альв думал, что эта выходка сойдет ему с рук. Собирайте людей, я поеду с вами. Хочу взглянуть на этого чудо-наследника.

Армия Люнгви была воистину могучей. К равнине на берегу выдвинулось пятитысячное войско. Такое количество, конечно же, было не нужно, чтобы победить пять сотен данов под предводительством мальчишки. Однако, если на его землю действительно высадился Вёльсунг, Люнгви не мог отказать себе в удовольствии демонстративно смять выскочку так, чтобы действо даже не успело стать похожим на битву. Немного театральности, впрочем, в преддверии жесткой расправы можно себе позволить. Это добавит красок россказням, что поползут по его владениям после сегодняшнего дня.

Равнина уходила вглубь от морского берега. Дальше начинался непроглядный лес. По сравнению со стоявшей за стеной щитов дружиной данов, вышедшее из этого леса полчище Люнгви казалось огромным пауком, раскинувшим лапы вокруг обреченной мошки. Однако, как и любому довольному жизнью хищнику, Люнгви хотелось поиграть с жертвой перед нападением. По приказу конунга был поднят флаг к переговорам. От стены воинов Люнгви в центр пространства между противниками вышел форинг. Сам владыка оставался за плотными рядами своих воинов. Осторожность в любой ситуации он лишней не считал.

— Я Хуган, форинг конунга Люнгви! — прокричал вышедший воин. — Чего ожидал ты, потомок благородного Вёльсунга, явившись сюда со своей кучкой людей? Сам видишь, против армии великого конунга у тебя нет шансов! Но из уважения к твоему славному роду владыка готов поговорить с тобой! Прикажи своим людям сложить оружие и покажи себя! Негоже сыну Сигмунда прятаться за щитами!

Щиты данов раздвинулись. Сигурд выступил вперед и ровной поступью направился к Хугану. Люнгви расплылся в довольной улыбке.

— Вынь меч, — тихо произнес витязь, подойдя к форингу.

— Прояви благоразумнее, сынок, — тихо, почти по-дружески ответил Хуган. Как бы там ни было, имя Вёльсунгов вызывало уважение и у соратников, и у врагов.

Сигурд медленно достал из ножен Грам и молча вперился в Хугана тяжелым взглядом. Тот сокрушенно покачал головой. Улыбка конунга стала шире, на лице отразилось предвкушение. Форинг был одним из лучших воинов в его строю.

Хуган обнажил клинок, замахнулся... Сигурд резким взмахом ударил по мечу форинга. Кринок разлетелся вдребезги, а сам Хуган рухнул на землю, разрубленный пополам.

По рядам с обоих сторон пробежал невольный возглас. Улыбка с лица конунга, разумеется, исчезла так же быстро, как округлились его глаза.

— Вперед!!! — заорал своим воинам пораженный увиденным Люнгви.

И тут за спинами полчища конунга полыхнула стена огня. Поднялось пламя полукругом, отрезая поле боя, закрывая любые попытки к отступлению. Из-за этой стены посыпался в спины воинов дождь стрел.

Ночью даны действительно перешли брод, никем не замеченные высадились на землю франков и укрылись в прибрежном лесу за равниной. Только вот часть своей дружины, согласно плану Регина, Вёльсунг оставил на острове. Утром оставшиеся воины сели на драккары, под предводительством Сигурда демонстративно пристали к берегу, и витязь отправил сообщение Люнгви.

Когда войско Люнгви вышло на равнину, оно оказалось между двумя частями армии юного витязя. В лесу уже все было готово. После команды «Вперед» даны подожгли заросли в тылу дружины конунга.

Сотни воинов в едином порыве бросились на Сигурда, но прежде чем успели они до него добраться, вихрем вылетел невесть откуда великолепный жеребец, подскочил к Сигурду, и тот одним прыжком оказался в седле. То, что происходило дальше, было не описать. Грани, немыслимым образом уворачиваясь от всех ударов, умудрялся бить врагов копытами, валить на землю и топтать. Сигурд рубил мечом налево и направо со сверхъестественной скоростью и точностью. Витязь и его конь метались в отблесках пожара среди толпы атакующих и сражали дружинников одного за другим. И как бы отчаянно ни нападали на них воины Люнгви, все оказывалось тщетно.

Сигурд задыхался от ярости и гнева, но их буйство разливалось по телу пьянящим, несравнимым удовольствием. Словно языки пламени на ни в чем не повинных деревьях вокруг, полыхавшие в витязе чувства вдруг обернулись ощущением силы. Несокрушимой мощи, пульсирующей в груди, в руках, в ногах.

— Меня зовут Сигурд! Сигурд, сын Сигмунда из рода Вёльсунгов! — вопил он, сражая противников одного за другим. — Я пришел отомстить за деда своего! За отца своего! Я пришел вернуть земли моего славного рода! Выходи, Люнгви, попробуй одолеть последнего Вёльсунга в честном бою!

Впечатленные несокрушимостью своего предводителя, даны самоотверженно сражались, но битва начала затихать сама собой. Зрелище было невиданное.

— Это сам громовержец Тор! — шептали одни.

— Тор бьется только с ётунами и прочими чудовищами, — заворожено глядя на сражение Сигурда с толпой воинов возражали другие. — Это должно быть великий бог войны Тюр во плоти!

— Он действительно сын Сигмунда! На такое способен только настоящий Вёльсунг! — шептали третьи.

Не прошло и двух четвертей часа, когда защитники великого конунга предпочли сложить оружие. Конечно же, не из страха. Жизнь для воинов, чтивших закон порядка вещей, была лишь способом заслужить доблестную смерть. Уйти в бою — смерть наидостойнейшая. Для тех, кто выбрал жизнь с мечом в руке, страх был неведом. Дело было в том, что франки вот уже почти двадцать лет страдали под гнетом конунга Люнгви. Уважения к людям он имел не больше, чем к стаду овец. И как бы ни давил он своих подданных угрозами и наказаниями, полнилась земля сказаниями о благородстве и силе Сигмунда из Вёльсунгов, великого правителя и доблестного героя. Увидев, на что способен юный витязь, поверили воины, что вернулся законный наследник, и теперь восхищенно преклонились перед ним. Та часть армии Люнгви, что были наемниками, восхитилась небывалой мощью Сигурда и исполнилась глубоким уважением. Их капитуляция была признанием превосходства и лидерства витязя.

Сигурд сидел на отдувающемся Грани с окровавленным мечом в руке, смакуя вкус победы. Он узнал о своем происхождении всего пару недель назад, но внутри царило ощущение, будто готовился к этому моменту всю жизнь.

Из-за спин отступившей от него дружины на гнедом холеном жеребце выступил с легкой надменной усмешкой Люнгви. Лицо его выражало лишь спокойствие. Все притихли, ожидая боя лидеров.

— Твои наглость и бесстрашие нельзя не оценить, молодой человек, — Люнгви мерил витязя полным издевки взглядом.

Сигурд спешился.

— Сойди с коня и бейся со мной, — хрипло проговорил Сигурд.

Люнгви остановил скакуна в десяти шагах от Вёльсунга. Кольцо воинов вокруг конунга и витязя все уплотняюсь. Никто не желал пропустить развязку.

— Я помню этот клинок, — конунг кивнул на Грам в руке Сигурда, — не он ли раскололся надвое во время последней битвы твоего отца?

— В этом не было твоей заслуги, конунг.

Люнгви засмеялся. Он пустил жеребца медленной поступью, объезжая юношу по кругу.

— Ты похож на матушку. Нежные черты, — конунг смаковал каждую минуту, явно желая растянуть издевательство. — Чувствовал я, что она жива... Искал ее повсюду, а она, значит, укрылась у данов... Хороша была девица! Сейчас-то небось все ее прелести уже обвисли?

— Сойди с коня и достань меч. Или мне придется зарезать тебя без боя. Как свинью, — медленно проговорил Сигурд охрипшим голосом.

— Не гоже дерзить старшим, малыш, — Люнгви, похоже, на сравнение со свином совсем не обиделся. Сделав полный круг, он остановил коня. — Я сам виноват, конечно. Надо было не оставлять поиски твоей матери и удавить тебя еще во чреве. Ну что ж, — он спрыгнул на землю, — попробуй, срази меня, последний из Вёльсунгов.

Люнгви обнажил меч. Клинок был странный, черного металла, и по лезвию его шли выгравированные руны. Готов был поклясться Сигурд, что видел, как руны эти на мгновение вспыхнули огненным светом. И не были то блики лесного пожара.

Несколько шагов навстречу, и схлестнули конунг и витязь мечи. Удивился Сигурд тому, насколько легко выдержал натиск Грама черный клинок Люнгви. На мгновение противники замерли, вперившись друг в друга полными ярости взглядами. И вновь уверен был Сигурд, что видел, как в черных зрачках конунга полыхнули отблески огня. Понял витязь, что предстоит ему первый бой с равным противником. Помогали Люнгви не только мастерство и физическая мощь, но и нечистая колдовская сила.

Долго бились они, неистово. Никто из зрителей не взялся бы ручаться за исход. Но вот конунг начал терять силы. Резкий бросок, взмах меча... Голова Люнгви, словно мяч, поскакала по земле и, преодолев не больше десятка шагов, остановилась, увязнув в луже чьей-то крови.

— Символично, — улыбнулся запыхавшийся Сигурд.

Витязь выпрямился, потянулся. Вокруг загудела толпа. Последний из Вёльсунгов взглянул в небо. Рассекая облака могучими крыльями, удалялся к горизонту орел в сопровождении двух воронов.

— Славный из тебя выйдет герой, Сигурд, сын Сигмунда из рода Вёльсунгов, — прозвучал теперь уже знакомый голос у юноши в голове.

Престол двенадцати богов и детишки плута

Двенадцать асов правили Асгардом под руководством Одина, охраняя и поддерживая порядок вещей в девяти мирах Иггдрасиль. Сегодня в утопающем в золоте зале престольные боги и их верные жены собрались на тинг — верховный совет повелителей ясеня. За дружеской беседой коротали они время в ожидании своего владыки, обретшего после путешествия в нижние миры статус всеотца мироздания. Пир в честь этого события, что должен был начаться после тинга, обещали грандиознейший. Стол, за которым сейчас разместились чуть больше дюжины гостей, мог с легкостью принять сотню персон.

Во главе стола рядом с пустующим троном Одина сияла красотой величественная Фригг. По правую ее руку восседал могучий сын верховных богов — Тор. Громовержец. Бог грома, повелитель гроз. Самый рослый из асов. Рыжие кудри, густая борода до груди, синие как грозовое небо глаза и необъятных размеров мускулатура. Тор — олицетворение физической мощи. Богатырь, равных которому по силе было не сыскать среди ветвей могучего ясеня. Вспыльчивый и порывистый, как сама небесная стихия, он отличался бесхитростностью, простотой и прямолинейностью. Божественная задача у него была под стать — прореживать без устали ряды ётунов и прочих чудищ, отодвигая как можно дальше день кончины миров. Пусть не требовала эта обязанность ни особой мудрости, ни глубоких знаний, но важность ее делала Тора вторым среди богов. Нес столь высокий пост громовержец более чем достойно, и верность его Одину не знала границ. Супругой могучего повелителя гроз была, конечно же, богиня земли. Тихая, мягкая, обворожительная Сиф в союзе с грозами дарила плодородие мирам, гасила молнии и уравновешивала горячий нрав своего супруга. Многие считали, что была она краше любой из богинь. Тор свою женушку обожал. Больше всего восхищали его прекрасные русые волосы Сиф, что носила она всегда распущенными до самых колен. Вот и сейчас, о чем-то увлеченно беседуя с Ньёрдом, что занял место напротив, громовержец между делом ласкал пальцами локоны любимой спутницы, сидевшей подле него.

Ньёрд, расположившийся на самом престижном месте по левую руку от еще не пришедшего Одина, был тем самым ваном, повелителем погодных стихий над морскими просторами, что взяли к себе в качестве заложника асы после окончания войны. Высокий, широкоплечий с волосами и густой бородой цвета меди, как у всех ванов, Ньёрд расслабленно шутил и смеялся, будто всю жизнь только и делал, что восседал с асами за одним столом. Его детишки, олицетворения сладострастия, близнецы Фрейя и Фрейр, пусть и были достаточно желанны в Асгарде, чтобы стать предметом торга о перемирии в большой войне, однако к великой дюжине богов не относились, а потому в тронном зале их не было.

Рядом с Ньёрдом сидел Браги. Он с неподдельным интересом слушал разговор громовержца и покровителя мореплавателей, но предпочитал лишь улыбаться, не вмешиваясь в беседу. Браги был самым мирным и тихим богом из великой дюжины. Повелевал он красноречием, поэзией и всеми видами мужского творчества. Любил одиночество. Приключения и геройства его не влекли вовсе. Но знал Один, что когда придет час, встанет Браги на бой плечом к плечу с другими асами и не уступит им ни в смелости, ни в силе. Женат Браги на красавице Идунн. Их союз, в отличие от чуть ли не всех браков среди богов, был полон супружеской верности и благополучия. Идунн, златокудрая богиня молодости, олицетворение свежести и нежности, была представлена двору Асгарда как дочь некоего обитавшего в Мидгарде божества по имени Од. Многие поговаривали, исключительно шепотом конечно, что отцом ее был сам Один. О матери красавицы не было известно совсем ничего. Несмотря на воздушную безмятежность, которая царила в образе Идунн, в Асгарде на нее возложена более чем важная и серьезная миссия. Была она хранительницей сада, в котором росли золотые яблоки. Спелые плоды собирала Идунн в большую корзину, что всегда носила с собой. Яблоки, разумеется, были молодильные. Вечной молодостью боги-асы обязаны именно им. Стоило кому-то из великих асгардцев почувствовать намеки увядания, угощала того Идунн золотым яблочком, и наполнялся бог вновь живительной силой юности.

Напротив Идунн рядом с Сиф сидел молчаливый Тюр. Благороднейший из всех богов, покровитель войны и справедливого боя. Он был признанным сыном Одина и Фригг, но все знали, что подарила ему жизнь инеистая великанша. Правосудие, верность, отвага — качества возведенные в этом боге в абсолют. Каждый воин знал, что молить о победе в битве нужно именно Тюра. За долгими беседами бог войны был замечен с одним только Одином. Он был одиночкой, пиров не любил. Говорил коротко, только по делу, и никогда не проявлял хоть сколько-нибудь ярких эмоций. Чертог его был далеко в горах, жила там его возлюбленная, а может быть, и его дети, которых никто никогда не видел.

По правую руку Тюра пустовало место Хеймдалля. Он явится всего на несколько мгновений раньше всеотца и уйдет как только это будет уместно. Не любил хранитель врат покидать свой пост на радужном мосту Биврёст.

На другой стороне стола, рядом с красавицей Идунн, что хранила молодость асгардцев, развлекал байками соседа бог хитрости и коварства Локи. Побратим Одина. Происхождение Локи до конца не ясно. Так же, как никто до конца не понимал его предназначения в великой дюжине. Локи был чересчур высок и худощав для аса, но это придавало его образу элегантности. Тонкие черты. Длинные, волнистые, черные как смоль волосы. Огненные очи. И это не метафора. В радужных оболочках глаз Локи действительно полыхал огонь. Жутковатое зрелище. Однако, благодаря очарованию обладателя, каждый, кто смотрел в глаза повелителя коварства, этим фактом исключительно любовался. Взгляд Локи всегда приглашал к баловству, улыбка призывала к шалости. Шарм его вечно насмешливого выражения лица мгновенно пленял любого. От Локи можно было ждать чего угодно. Он и сам не знал, чего от себя ожидать. Его изворотливый ум мог выпутаться из любой неурядицы и в любую неурядицу впутать. Не было у него ни принципов, ни ограничений. Необходимости наличия хоть какого-то смысла для своих поступков он тоже не видел. И дуальность была коварному богу неведома, разницы между добром и злом для Локи попросту не существовало. Как-то само собой так получалось, что приносил он сумятицы в жизнь Асгарда примерно столько же, сколько пользы. И как это часто бывает с теми, кому чужды правила, с именем Локи навеки связаны самые яркие события девяти миров. Для повелителя асов Локи был и самым опасным, и самым важным богом одновременно. Один понимал, что также как жизнь невозможна без смерти, невозможен порядок без хаоса. Не будет хаоса вообще, и движение в мирах остановится, будет слишком много — мир погрузится в анархию. Локи, и только Локи, отмерял эту меру, неся ее в себе. С его помощью был мир Иггдрасиль создан, при его участии, когда придет срок, и погибнет.

Пусть Локи и воплощение хаоса, а человеческое ему было не чуждо. Именно он тот бог, что любил проводить время в Железном лесу Ётунхейма. Среди великанов ходили слухи, что родила ему верховная ведьма Ангрбода двух детишек и ждет третьего. Однако это не мешало огнеглазому плуту быть беззаветно влюбленным в Сиф, супругу Тора. Когда-то всерьез боролись громовержец и хитрец за руку нежной красавицы, а обитатели девяти миров втихаря делали ставки, кого она предпочтет. И буйству небесной стихии, и огненному беспределу желанно было заземление. На что только не шли Тор и Локи, чтобы добиться асиньи, а та никак не могла сделать выбор. Вмешался, конечно же, Один. Долгий разговор в чертоге богини плодородия, и свадьба богини земли и повелителя молний была объявлена на следующей же день. Локи горевать не стал, делать он этого не умел вовсе. Но даже сейчас, по уши занятый очередной байкой, он то и дело бросал короткий взгляд на пальцы Тора в русых волосах Сиф.

Хохочущим то и дело над россказнями бога лжи соседом был Хёд. Добродушный слепой здоровяк, сын Фригг и Одина. Повелевал зимой и увяданием природы. От того был невероятно силен, но глаза его погружены в вечный сон, будто в зимнюю спячку. Голос у Хёда звучал убаюкивающе, движения всегда были плавные.

Напротив Локи и Хёда, рядом с пустующим местом Хеймдалля, внимательно слушали рассказ еще два бога — Видар и Вали.

Видар — еще один внебрачный сын Одина и великанши, принятый в Асгарде. Безмолвный бог мщения, законов обновления и мощи природных сил. Повелевал он и связью жителей девяти миров с лесными духами. Высоченный красавец с тяжелым взглядом, облаченный с головы до пят в стальную броню, носил железные, обитые золотом, сапоги. В отличие от смеющегося Хёда, он даже не улыбался. Видар никогда не улыбался, на пиры приходил только по чрезвычайно важным случаям и предпочитал не покидать лесов, в глубине которых был затерян его чертог.

Вали тоже был сыном Одина и великанши, правда другой. Юный, едва обзаведшийся пушком на лице, бог как ни в чем не бывало толкал локтем угрюмого Видара и от души смеялся над шутками Локи. Все знали, что Вали был рожден лишь с одной целью. Великой мести, которую ему предстоит совершить. Вырос он из младенца в юношу за один день и больше не менялся. В бою был отважнее зрелых воинов и невероятно меток в стрельбе. Что за месть является его предназначением, знал только владыка девяти миров. Вали, беззаветно поклонявшегося отцу, неизвестность совершенно не тяготила.

Чуть дальше за тихой беседой коротали время Улль и Форсети.

Улль — пасынок Тора, рожденный Сиф еще до брака с громовержцем. Родного отца, как будто не было у Улля вовсе, но Тор относился к приемному сыну чуть ли не нежнее, чем к родным. Были подозрения у асгардцев, что и здесь не обошлось без верховного бога, но по понятным причинам держали они эти мысли при себе. Улль был богом лучников и охотников. Жил он в далекой долине тисов, из древесины которых делались лучшие в мире луки и стрелы. Любил на лыжах исчезать в зимних лесах и там направлял копья охотников. Его собственные выстрелы всегда били точно в цель.

Форсети — бог справедливого суда. Имя его в буквальном смысле означало «председатель». Мудрейшее создание, склонное скорее помогать, нежели осуждать. Умел он примирить любой спор, никого не обидев. В дипломатических способностях Форсети не знал себе равных. Однако, если требовало того правосудие, был он столь же непреклонен, как и рассудителен. Приходился великий судья Одину и Фригг родным внуком, однако родителей его в тронном зале не было. Отец верховного судьи в тингах не участвовал, ибо к делам политическим интереса не имел вовсе.

В зал, как всегда, в златорогом шлеме с начищенным до блеска Гьяллархорном на поясе вошел Хеймдалль и проследовал на свое место. Боги притихли в ожидании владыки. На пороге появился Один. Воцарилась почтительная тишина. Молча прошел верховный бог к своему трону.

Теперь престол двенадцати богов собрался в полном составе: Один, Тор, Ньёрд, Браги, Тюр, Хеймдалль, Локи, Видар, Хёд, Вали, Улль и Форсети. Боги Асгарда, повелевавшие порядком вещей в девяти мирах Иггдрасиль.

Встав во главе стола, всеотец взял в руку кубок. Поднялись и остальные асгардцы, последовав его примеру. Владыка медленно окинул взглядом собравшихся, встретившись с каждым из престольных богов глазами. Да, речи излишни. Любой в зале без слов понимал, что теперь даровано великому Одину.

— Да начнется пир! — провозгласил верховный бог.

— Да начнется пир! — хором прогремели асы.

Пригубив хмельного напитка, все расселись по местам. Потекла размеренная беседа. Впечатленные новым естеством владыки боги задавали множество вопросов и внимательно выслушивали ответы всеотца.