Шоу бизнес. Книга третья

Появился рок-клуб, и там они пересекались снова и снова. Иванов читал стихи на вечерах, Сергей крутил ручки на пульте.

Два разных мира за одной сценой.

Теперь миры поменялись местами. Сергей – хозяин студии. Деньги, связи, власть. А Иванов – нищий поэт с портвейном и пишущей машинкой. Зарегистрированной, между прочим. Как положено.

Недавно Иванов принёс ему тексты. Для песни. Хорошие строки – он понимал толк. Сергей прочитал, вернул.

– Кормильцев уже написал. Профессионал. – В России это слово означало «человек без совести, но с результатом». – Извини.

Одно слово. «Профессионал». Как пощёчина. Как приговор.

Иванов затянулся, выпустил дым к потолку. Профессионал, значит. Ладно. Посмотрим, кто тут профессионал.

Продолжил печатать:

Довожу до Вашего сведения информацию, полученную от источника в окружении объекта «Музыкант».

По имеющимся данным, объект осуществляет систематические операции с иностранной валютой в особо крупных размерах.

Со слов источника «Техник» (Павел, звукорежиссёр), объект планирует закупку профессионального звукового оборудования американского производства на сумму не менее 1 000 000 долларов США.

Миллион! На самом деле Павел говорил про пятьсот, но миллион звучит солиднее, весомее – за миллион и награда должна быть больше.

Реализация операции предположительно осуществляется через московского партнёра. Положенцева В. И., директора концертного объединения.

Характер их связи и источники средств требуют дополнительного изучения.

Вот оно. Главное. Иванов перечитал абзац и улыбнулся.

Положенцев. Москва. Его билет.

Куратор Петров платил копейки за местную информацию, но Москва – другое дело. Москва – это уровень, это серьёзно, а для серьёзной работы нужны серьёзные ресурсы.

В связи с вышеизложенным прошу рассмотреть возможность командирования источника в г. Москву для установления более тесного контакта с Положенцевым В. И. и документирования его связей.

Предварительная легенда: источник представится поэтом-песенником, ищущим сотрудничества с московскими продюсерами. Данная легенда соответствует реальной биографии источника и не вызовет подозрений.

Ориентировочные расходы: проезд, проживание, представительские – 500 рублей.

Пятьсот рублей. Три месячных зарплаты инженера, но для КГБ – мелочь. А для Иванова – спасение.

Поездка в Москву. Гостиница. Рестораны за казённый счёт, и главное – шанс. Шанс выбраться из этой дыры.

Возможно, в Москве всё сложится иначе. Положенцев оценит его стихи. Там, где крутятся большие деньги, найдётся место и для него.

А если нет… что ж, он хотя бы поживёт по-человечески неделю и привезёт достаточно информации, чтобы Петров остался доволен. Платил больше. Ценил.

Источник готов выехать в кратчайшие сроки после получения соответствующих указаний и средств.

С уважением, «Поэт»

Иванов вытащил лист из машинки, перечитал – хорошо, солидно, профессионально.

Он усмехнулся. Вот тебе и профессионал, Сергей. У каждого свой профессионализм.

Теперь доставить. Завтра утром. Оставить в условленном месте – щель в заборе у трансформаторной будки на Восточной. Петров заберёт. Прочитает. Оценит.

И тогда…

Иванов налил себе портвейна. Выпил залпом. Закурил новую сигарету.

За окном темнел Свердловск – город, где все всё про всех знают. Где стены имеют уши, а уши имеют цену. Где предательство – не грех, а способ выживания.

Иванов не считал себя предателем. Он считал себя реалистом. В этой стране каждый продаёт то, что имеет. У кого-то руки. У кого-то голова. У кого-то совесть.

У него – информация и печатная машинка.

Этого достаточно.

***

Зависть в России – национальный спорт. Чемпионы получают всё, проигравшие – ничего.

Зависть – страшная вещь. Она не просто разрушает, она созидает: строит планы, пишет доносы, просит командировки. И терпеливо ждёт своего часа.

Гонка за железом

или Телефон, блокнот и вера

«Достать» в СССР – глагол, заменявший «купить», «найти» и «украсть» одновременно.

Москва, май 1991 года. Продолжение

Он взял трубку красного телефона – того, что для важных звонков.

– Витёк? Слушай, ты с волосатыми тусуешься. С рокерами то есть! The Beatles советские и всё такое! У кого контакты есть? Кто из наших недавно из Германии вернулся? Мне связи нужны. Срочно, как понос после армейской столовки! Что? Да, опять эта метафора, она работает!

Он записывал, кивал, переспрашивал. Ручка летала по бумаге – имена, телефоны, пароли, явки. Всё в одном блокноте, который он потом спрячет в сейф. Или сожжёт. Как получится.

Марина заглянула в кабинет:

– Валерий Иванович, вас ещё трое ждут, и Сергей из Свердловска звонил. Сказал, перезвонит через час. И чтобы вы сидели и ждали, никуда не уходили!

Сергей. Опять этот Сергей.

Человек из серого города, из мира, где улыбка – расход энергии, а надежда – роскошь, которую не могут себе позволить. Валерий вспомнил их последнюю встречу в «Савой», вспомнил серые глаза, серый голос, серую уверенность в том, что всё равно всё будет плохо.

И всё-таки именно Сергей нашёл деньги. Те самые «пацаны», про которых лучше не спрашивать. Без этих денег никакого аппарата не будет. Без Сергея – тоже.

– Всех ждущих – на выход, – распорядился Валерий. – Скажи, совещание в Минкульте. Срочное. По поводу гастролей Джексона.

– Майкла Джексона? – Марина округлила глаза.

– Нет, Васи Джексона из Люберец. Конечно, Майкла! Врать – так по-крупному. Мелкой лжи никто не верит.

Марина ушла.

Валерий откинулся в кресле, закрыл глаза.

Он представлял себе склады где-то в Германии. В Польше. В Чехословакии. Склады, забитые прекрасной аппаратурой: тяжёлые чёрные кофры с холодными металлическими застёжками, пульты с сотнями кнопок и ползунков, колонки размером с хрущёвский холодильник.

JBL, Electro-Voice, Dynacord – имена, которые звучали как музыка. Западная музыка, настоящая. И всё это недоступно, как Луна, как Америка, как нормальная жизнь в нормальной стране.

Или…

Телефон зазвонил. Красный.

– Алё? Профессор! Есть инфа? Поляки? Какие поляки? А, из Гданьска. Могут достать? Сколько? Погоди, я записываю.

Рука снова летала по бумаге – цифры, имена, сроки. Схема выстраивалась сама собой, запутанная, рискованная, но реальная.

Поляки достают аппарат в Германии. Переправляют через границу – официально как «культурный обмен», неофициально как контрабанду. Оформляют как «комплектующие для студии звукозаписи» – и через Прибалтику в Россию.

Дорого, опасно, но возможно. Возможно!

Валерий положил трубку и улыбнулся. Впервые за этот день искренне. Потому что увидел путь. Узкий, извилистый, усеянный ловушками, но путь.

Внизу Москва-река текла медленно, мутно, неотвратимо. Как время. Как судьба. Как история, которая пишется прямо сейчас, потными руками авантюристов, решивших, что они могут изменить правила игры.

Расстояние в России – не километры, а время. До Урала – сутки поездом, до понимания – вечность.

Где-то там, на востоке, за тысячи километров, в сером городе под серым небом, Сергей тоже сейчас решал. Считал. Планировал. Договаривался с людьми, о которых лучше не знать.

Два мира. Две судьбы. Одно дело.

Империя звука начиналась с телефонных звонков. С блокнотов, исписанных неразборчивым почерком. С риска, на который решаются только те, кому нечего терять. Или те, кто думает, что им нечего терять.

Наивные. Но без наивных мир остановился бы.

Валерий снова взял трубку. Гонка за железом продолжалась, и он намерен был её выиграть. Любой ценой.

Он ещё не знал, какой будет эта цена. Не знал, что через год потеряет друга, женщину и почти жизнь. Что империя, которую он строит, станет его тюрьмой.

Но это потом. А пока – телефон, блокнот и вера в то, что всё получится.

Вера – последнее, что умирает. Сразу после надежды.

Расчёт

или Арифметика счастья по-свердловски

Свердловская киностудия. Май 1991 года

Свердловская киностудия производила фильмы с той же регулярностью, с какой Уралмаш производил танки – по плану, без вдохновения, с железобетонной уверенностью в собственной нужности.

Фильмы выходили и сразу исчезали. Не в прокате, нет – в прокат они попадали исправно. Они исчезали в памяти зрителей. Через неделю после просмотра никто не мог вспомнить ни названия, ни сюжета, ни актёров. Зато все помнили, что фильм был «правильный», «наш», «не про секс».

Советское кино напоминало манную кашу: питательно, безвкусно, необходимо для воспитания.

Кабинет Сергея располагался в бывшей костюмерной – три на два метра, и то если считать с плинтусами. Когда он впервые увидел это помещение, то подумал: гроб стоячий. Привык.

В Свердловске ко всему привыкаешь: к серому небу, к вечному холоду, к тому, что жизнь всегда теснее, чем хотелось бы. Хотя мог бы снять офис побольше, деньги были, но зачем? Здесь студия, здесь работа, здесь всё, что нужно.

Свердловская киностудия, Ленина 50. Здание помнило лучшие времена, когда здесь снимали фильмы, которые смотрела вся страна, когда по коридорам ходили режиссёры с мировыми именами, когда в звукоцехе записывали музыку к «Сталкеру» Тарковского.

Теперь студия умирала медленно, достойно, как старый генерал, которого забыли наградить перед смертью. Кино не снимали, денег не было. Оборудование ржавело. Люди разбегались.

Но Сергей обнаружил здесь то, что искал. Нет, не кабинет – кабинет был просто местом, где можно сидеть и думать. Он нашёл Звукоцех.

Огромный зал с акустическими панелями на стенах, как храм, только вместо икон – поролоновые пирамидки. Пульт «Neve», британский, за который в Англии платили миллионы. Магнитофоны «Studer» – швейцарские, точность до долей секунды. Микрофоны «Neumann», «AKG» – немецкие, австрийские, каждый стоил как «Жигули». Артемьев лично всё настраивал для Тарковского.

Не просто звукоцех – космодром для звука. И всё это за копейки.

Триста рублей коммуналка, сто пятьдесят – зарплата Петру Данилычу, главному инженеру, который согласился работать ночами, лишь бы оборудование не простаивало.

«Техника умирает без работы, – говорил он. – Как человек без воздуха».

Сейчас Сергей сидел в своей конуре. Стол из ДСП, вспучившийся от влажности (в здании текла крыша). Стул раскачивался на неравных ножках. Единственное окно выходило на глухую стену соседнего корпуса – вечные сумерки даже в полдень.

На столе – организованный хаос. Кассеты навалены горой: мастера, копии, записи с концертов. Бумаги, договоры, накладные. Пачка «Мальборо» – настоящего, не польского левака – лежала рядом с пепельницей. На хорошие сигареты у Сергея хватало давно.

На многое хватало. Пиратский бизнес приносил серьёзные деньги, и он был здесь, на Урале, если не королём, то уж точно князем. Местным олигархом, как скажут потом, когда это слово войдёт в обиход.

На стене – портрет Цоя, вырезанный из самиздатовского журнала. Цой глядел исподлобья, не укоризненно, скорее понимающе – он тоже знал, что за музыку надо платить. Всем. Чем-то своим.

Сергей считал, как банкир перед крупной сделкой. Цифры в колонках складывались, как приговор на суде. В картину не бедности, нет. Картину возможностей.

Доходы от кассетного бизнеса росли каждый месяц. Пятьдесят тысяч кассет в месяц по десять рублей каждая, себестоимость – рубль. Математика простая, результат впечатляющий, но ему нужно было больше. Нужен был следующий уровень.

Концертный аппарат. Настоящий, западный. Чтобы возить артистов по стране и давать звук, которого здесь никто не слышал. Чтобы люди приходили на концерт в Челябинске или Нижнем Тагиле и офигевали. Впервые в жизни понимали, как должна звучать музыка.

Он не услышал, как открылась дверь – слишком глубоко ушел в цифры. Поднял глаза – и вот он, Валерий Положенцев, стоит на пороге, как явление из другого мира. Московский партнёр. Человек, который верит, что всё возможно, но считать не умеет.

Выглядел Валерий так, будто его пережевал и выплюнул советский «Аэрофлот». Помятый костюм (итальянский, но после ночи в кресле Ту-154 даже Armani выглядит как с Рижского рынка), небритый (в аэропорту Кольцово парикмахерской не было), под глазами – тени от недосыпа, но во взгляде горел азарт. Тот самый, который Сергей помнил по их первой встрече в «Савой».

– Всё! Я всё пробил! – Валерий ворвался в кабинет, задев плечом дверной косяк. – Представляешь?! Как Шерлок Холмс! Только без кокаина!

Он вывалил папки на стол, прямо поверх финансовых отчётов. Бумаги полетели на пол – красивый жест московского размаха, который Сергею потом придётся убирать.

– Садись, – отрезал он, не повышая голоса, – и не ори. Стены тонкие.

– Какие стены? Ты говорил – звукоизоляция.

– В звукоцехе звукоизоляция. Здесь картон. Садись.

Валерий огляделся в поисках стула. Единственный стул занимал Сергей. Пришлось сесть на подоконник.

– Ну? – Сергей отложил калькулятор. – Что пробил?

– Три варианта! – Валерий достал из папки бумаги. Факсы на термобумаге, желтеющей по краям. – Первый – немцы. Dynacord. Концертный аппарат полного цикла. Звук, словно у Pink Floyd!

– Цена?

– Восемьсот пятьдесят тысяч марок.

Тишина. Где-то в коридоре хлопнула дверь.

– Дальше, – бросил Сергей без эмоций.

Он знал, что немцы – не вариант. Слишком далеко, чересчур сложно, много посредников.

– Второй – американцы. JBL. Через поляков можно достать.

– Поляки – рулетка, – Сергей покачал головой. – Помнишь историю с видеоплейерами? Третий вариант?

Валерий замялся. Третий вариант оставался его козырем, но теперь, глядя на Сергея, он вдруг засомневался.

– Есть ребята в Подмосковье. «Орион» называются. Серьёзная контора, возят аппарат из Штатов, официально, через все таможни. Комплект Cerwin-Vega. Полный фарш: порталы, мониторы, усилители, коммутация. Всё новое, всё с гарантией.

Сергей подался вперёд. Интересно.

– Cerwin-Vega? – переспросил он. – Это которые для стадионов делают?

– Они самые. Американцы, калифорнийские. Звук – пушка. Басы такие, что в животе резонирует, и главное – «Орион» под рукой. Подмосковье, не Германия. Если что сломается – приедут, починят. Гарантия, сервис, запчасти. Никуда не денутся.

– Сколько?

Валерий сглотнул:

– Полмиллиона долларов.

В 1991 году деньги в СССР были похожи на сигналы Морзе: их наличие кое-что означало, но расшифровать послание мог не каждый. Рубли обесценивались с каждым днём. Доллары были запрещены, но необходимы. Чеки Внешпосылторга – законны, но унизительны. Бартер стал главной валютой: на кирпич меняли колбасу, на колбасу – путёвки, на путёвки – ордера, на ордера – машины.

Экономика замкнулась в кольцо, как уроборос, только вместо хвоста она пожирала здравый смысл.

Тишина повисла, как топор над головой. Как топор перед ударом. Сергей уставился на него, не мигая. Откинулся на спинку стула, достал сигарету из пачки «Мальборо», закурил. Дым поплыл к потолку.

– Полмиллиона, – повторил он. – Долларов.

– Да, но это полный комплект! На любой зал, до десяти тысяч человек! И «Орион» надёжные. Не кинут, не исчезнут. У них уже несколько таких комплектов по стране работает.

Сергей молчал. Считал в уме. Полмиллиона долларов – это примерно три миллиона рублей по чёрному курсу. Сумма астрономическая, но не невозможная. Не для него.

– Знаешь, что я думаю? – выдохнул он наконец.

– Что?

– Я думаю, что это наш вариант.

Валерий опешил:

– Серьёзно? Я думал, ты скажешь – дорого.

– Дорого – это когда денег нет, а когда деньги есть – это инвестиция. – Сергей затянулся, выпустил дым. – «Орион» под рукой. Гарантия есть. Сервис есть. Если что, приедут, разберутся. Не надо ждать месяцами, пока из Германии запчасть пришлют. Не надо молиться, чтобы на таможне не застряло.

– А деньги?

Сергей усмехнулся. Впервые за весь разговор.

– Деньги найдём.

Он встал, подошёл к окну. Смотреть не на что – серая стена, серое небо в узкой щели между крышами, но ему нужно было думать, а думать он привык стоя.

– Валер, ты в Москве кого из наших можешь собрать на концерт?

– В смысле собрать?

– В смысле – полный зал. Чтобы люди пришли, заплатили, послушали.

Валерий задумался. Перебирал в голове имена.

– Ну… Лоза, Кузьмин, «Ласковый май», если повезёт.

– А Урал?

– Что – Урал?

Сергей повернулся:

– На Урале кого можно собрать?

– «Наутилус», «Чайф», «Агата Кристи».

– Вот именно, – Сергей вернулся к столу, сел. – В Москве попса. Лоза, Кузьмин – это для домохозяек. Залы соберёшь, но не те залы. А здесь, на Урале – рок. Настоящий, свой, уральский. «Наутилус» – это бомба. Бутусов – голос поколения. Знаешь, сколько народу придёт на «Наутилус» в Свердловске? Или в Челябинске? Или в Перми?

– Тысяч пять? Десять?

– Больше. Если правильно сделать, дворцы спорта будем собирать. По пятнадцать-двадцать тысяч. И не один концерт – тур! Десять городов, двадцать концертов – умножай!

Валерий умножал. Глаза округлялись.

– Это же…

– Это окупаемость за полгода. Если не за три месяца. А потом – чистая прибыль, и аппарат наш навсегда.

Сергей достал из ящика стола блокнот. Мелкий аккуратный почерк – привычка с зоны, где бумаги было мало и каждый сантиметр на счету.

– План такой. Техника на мне. Свяжусь с «Орионом», договорюсь о поставке. С деньгами – тоже на мне. Есть люди, которые помогут.

– Какие люди?

Сергей взглянул на него. Взгляд стал тяжёлым.

– Свои люди. Ещё с детства знаю. Не твоя забота.

«Центровые». Он не произнёс это слово вслух. Не нужно было. Олег, Миша, пацаны, с которыми он вырос почти в одном дворе. Которые прикрывали его, когда он получил условку в пятнадцать. Которые теперь держали половину Свердловска. Они были не «крыша». Они были семья, и если Сергей попросит – помогут. Не за процент, не за долю. Потому что свой. И отдаст он потом, когда дело пойдёт.

Так у них было заведено.

– С тебя – артисты, – продолжил он. – «Наутилус», первый номер. Свяжись с Бутусовым, договорись о туре. Двадцать концертов, Урал и Сибирь. Начнём осенью.

– А Москва?

– Москва подождёт. Сначала здесь. На своей территории. Где я всех знаю, все ходы, все выходы. Обкатаем аппарат, обкатаем схему. Потом двинем на столицу.

– Логично.

Они глядели друг на друга – москвич и уралец, оптимист и прагматик. Два мира, два взгляда, одно дело.

– И ещё, – Сергей понизил голос. – Про деньги, про людей – молчи. Никому. Даже во сне не бормочи.

– Я понял.

– Нет, ты не понял. Это серьёзно. Мои друзья – люди непубличные. Не любят, когда о них говорят. Совсем не любят.

Валерий кивнул. Что-то в голосе Сергея заставило его поверить – это не пустые слова.

Сергей подошёл к сейфу – старому, советскому, с комбинационным замком. Покрутил диск. Достал бутылку виски – «Johnnie Walker», чёрная этикетка.

– За империю?

– За империю, – согласился Валерий.

Выпили. Виски обжёг горло – благородный огонь.

– Знаешь, что мне нравится в этой идее? – заметил Сергей, наливая по второй. – Здесь, на Урале, люди настоящие. Не избалованные. Не пресыщенные. Они придут на концерт, и если звук будет правильный, если музыка будет настоящая… Они это оценят. Не потому, что модно, не потому что в журнале написали, а потому что почувствуют.

– Романтик ты, Серёга.

– Может быть. Но романтик с калькулятором. – Он усмехнулся. – Полмиллиона долларов – это не романтика. Это расчёт. Холодный, точный. И если расчёт верный, мы через год будем королями. Не князьями – королями.

За окном – глухая стена. За стеной – спящий город. За городом – серая страна, которая трещала по швам.

Но здесь, в тесном кабинете бывшей костюмерной, двое мужчин строили империю. С американским аппаратом, с уральским роком, с верой в то, что можно сделать что-то настоящее.

– Ладно, – Сергей убрал бутылку. – Хватит философии. Ты когда в Москву?

– Завтра утренним.

– Свяжись с Бутусовым сразу. И с «Орионом» – возьми контакты, проверь их ещё раз. Я хочу знать всё: кто владельцы, откуда аппарат, какие гарантии. Всё.

– Сделаю.

Валерий ушёл. Шаги затихли в коридоре.

Сергей остался один. На стене Цой смотрел понимающе – он тоже знал, что за мечту надо платить. Иногда – деньгами. Иногда – чем-то большим.

Империи в России начинаются с мечты и заканчиваются расчётом. Или наоборот.

Империя звука начиналась с расчёта. Полмиллиона долларов, двадцать концертов, один шанс.

Он взял телефон, набрал номер по памяти:

– Олег? Это я. Надо встретиться. Есть разговор.

Снаружи темнело. Свердловск готовился к ночи.

А Сергей – к следующему шагу.

Крещение звуком

или Двести килограммов американской мечты в советском ДК

Двор Дворца культуры металлургов, Нижний Тагил. Июнь 1991 года

Нижний Тагил – город, где человек чувствовал себя деталью. Не в философском смысле, а в буквальном: деталью большого механизма, который работал, работал и будет работать, независимо от того, хочет эта деталь или нет.

Здесь всё было подчинено заводу. Завод определял распорядок дня: гудок в шесть утра, в два, в десять. Город жил по гудкам, как монастырь по колоколам.

Он же определял круг общения: попробуй подружиться с кем-то не из твоего цеха – засмеют. Диктовал даже личную жизнь: жениться полагалось на девушке из заводского ДК, встречаться в заводском парке, умирать от заводских болезней.

Приезжие в Нижнем Тагиле делились на две категории: командировочные и сумасшедшие. Командировочные терпели. Сумасшедшие оставались.

Серое утро, каким бывает только на Урале. Небо цвета грязной ваты висело так низко, что казалось – протяни руку и выжмешь из него свинцовую воду. Но протягивать не хотелось. Хотелось спрятать ладони поглубже в карманы и не вынимать до весны. До той весны, которая в этих краях приходит в июне и заканчивается в августе, если повезёт.

Воздух пах металлом и безнадёгой – специфический коктейль Нижнего Тагила, города, который даже на картах обозначали как «закрытый».

Здесь делали танки. Лучшие в мире, как говорили по телевизору.

Танки ржавели на складах – воевать стало не с кем, а продавать ещё не научились. И город жил этими танками, дышал их выхлопом, пил воду, отравленную их производством, и медленно умирал вместе с ними, не замечая этого, как не замечают рака на ранней стадии.

Температура около нуля, но холод особенный – пробирающий до костей, уральский. Не тот весёлый мороз, от которого щёки румянятся и хочется бегать. Другой. Мокрый, липкий, проникающий под одежду, как воровская рука.

Такая стужа не убивает сразу. Она делает это медленно, методично, с садистским терпением. Сначала отнимает пальцы на ногах, потом волю к жизни, потом саму жизнь. Уральский холод умеет ждать.

Типовой ДК хрущёвских времён стоял на площади, как памятник умершим надеждам.

Построенный в шестьдесят втором. Тогда казалось, что коммунизм за углом, космос покорён, и скоро все будут жить во дворцах. Прошло двадцать восемь лет. Коммунизм так и остался за углом. Только угол оказался бесконечным. Космос покорять перестали – дорого и бессмысленно. А дворцы… Дворцы облупились.

Когда-то белые колонны у входа – четыре штуки, как положено по типовому проекту – теперь были блёклыми, в трещинах, с отвалившейся штукатуркой. Обнажённый бетон выглядел как старик, потерявший последние зубы и не стесняющийся улыбаться беззубым ртом.

Выцветшая вывеска «Дворец культуры металлургов» держалась на трёх болтах из пяти, покачиваясь при каждом порыве ветра с тоскливым скрипом. Буквы «Д» и «Ц» отвалились ещё в прошлом году, никто не стал чинить – денег не было.

Получилось «ворец ультуры» – абсурдная надпись для абсурдного времени. Впрочем, местные привыкли. Здесь ко всему привыкали быстро. Или уезжали. Или спивались.

***

Площадь перед ДК пуста. Ни машин, ни людей. Только голуби копались в мусоре у переполненной урны, да бродячая собака с обрубленным хвостом трусила куда-то по своим собачьим делам.

Асфальт в ямах, лужи подёрнуты тонким ледком, хрустели под ногами, как сахарная глазурь на старом торте.

Во двор медленно, как похоронная процессия, въезжала фура.

Не просто фура – произведение искусства советского автопрома. Старый МАЗ, год выпуска примерно семьдесят пятый, переделанный под дальнобойные перевозки умельцами из какого-то гаражного кооператива. Борта усилены, наварены дополнительные листы железа, местами уже ржавые. Кузов удлинён кустарным способом, шов сварки виден невооружённым глазом – кривоватый, но крепкий.

Такие машины собирали по всей стране из того, что было, и они ездили. Чёрт их знает как, но ездили.