Шоу бизнес. Книга третья

Молчание. Валерий напрягся, но виду не подал.

– И что?

– Осторожнее. Они там… Специфические. У них свои правила. Свои понятия. Хоронят быстро – земля промёрзлая, долго не покопаешь.

Вышел. Дверь закрылась с мягким щелчком.

Валерий остался один. Минуту сидел неподвижно, глядя на закрытую дверь.

Итальянская схема

или Как отмывать деньги музыкой Верди

Прибыль делится на троих: ты, партнёр и тот, кто придёт завтра с паяльником.

Ресторан «Космос», Свердловск. Февраль 1991 года

Названия в СССР были как обещания партии – громкие и не имеющие отношения к реальности. Ресторан «Космос» в Свердловске не имел никакого отношения к звёздам. Чистая советская метонимия: раз Гагарин полетел на орбиту, значит, всё прогрессивное должно называться «космически».

Ресторан «Космос», кинотеатр «Космос», гостиница «Космос», даже презервативы «Космос» – последние, впрочем, народ называл иначе: «изделие номер два», потому что изделием номер один был противогаз.

В ресторане «Космос» подавали те же блюда, что и в любом другом советском ресторане: салат «Столичный» (который везде, кроме Москвы, называли «Оливье») и цыплёнка табака.

Табака в цыплёнке не было, зато был кирпич, которым его придавливали при жарке, и ещё сто грамм водки – ровно девяносто пять, официант замерял с точностью до миллилитра, потому что излишки шли в его карман.

Ресторан «Космос» стоял на берегу Исети как памятник несбывшемуся будущему. Построенный в шестидесятые, когда страна грезила звёздами, он должен был стать витриной советского прогресса: панорамные окна, алюминиевые люстры, бетонные колонны, обшитые пластиком под мрамор.

Архитектор, говорят, застрелился в семьдесят третьем. Не от плохой рецензии в «Советской архитектуре», а от понимания, что будущее, которое он строил, не наступит никогда.

Теперь «Космос» принадлежал другим хозяевам. Неофициально – на бумаге числился за трестом общественного питания, но после десяти вечера здесь не было случайных посетителей.

Два шкафа у входа. Толян и Вова, оба с биографией, которую лучше не спрашивать, следили за этим с молчаливой эффективностью церберов. Кто надо – знал. Кто не надо – обходил стороной.

***

К вопросу о кадрах. Кадры в России девяностых решали всё – эту истину Сталин завещал, а бандиты подхватили. Проблема была в качестве этих самых кадров.

Толик пришёл в бригаду после восьмерика. Статья – непредумышленное. История, которую он рассказывал каждому новому слушателю, была образцом вселенской несправедливости.

– Ну подошёл, за долг спросил культурно, – Толик разводил руками, искренне не понимая, за что судьба так жестока. – А он меня на три буквы. Ну я в челюсть – по справедливости же! А что он при падении затылком о бордюр… Так я виноват, что ли? За что восемь лет, братан?

Логика была железобетонной. Бордюр никто не сажал. Бордюр вообще остался на свободе и продолжал свою преступную деятельность по всему Свердловску.

У Вовы по кличке Терминатор биография сложилась удачнее. Два метра роста, сто тридцать кило веса, лицо кирпичом – и адвокат Юлия Валерьевна, в определённых кругах известная как Джулия. Гонорары космические, но результат гарантированный.

Дело было деликатное. Некий гражданин ростом метр с кепкой якобы вытащил двухметрового Вову из машины и «упал». После чего гражданин скончался.

– Оступился, – объяснял Вова в суде, хлопая честными глазами.

– А как потерпевший оказался на пятом этаже? – интересовался судья.

– Друзья понесли. Помочь хотели.

– За ноги?

– Так удобнее.

– И головой о каждую ступеньку?

– Лестница кривая, – вздохнул Вова. – Хрущёвка, Ваша честь. Строили на скорую руку.

Суд поверил. Юлия Валерьевна своих денег стоила – в конце концов, чудеса случаются. Особенно когда судье вовремя передают конверт с убедительными аргументами в пользу кривых лестниц.

Вот такие кадры решали вопросы. Не снайперы, не профессионалы из американского кино – Толик с его бордюром и Терминатор с его лестницей. Страна получала тех героев, которых заслуживала.

***

За панорамными окнами лежал ночной Свердловск – индустриальный пейзаж, от которого хотелось выть. Трубы заводов подсвечены красными огнями. Дым поднимался к низкому небу, смешиваясь с облаками, и казалось, что город дышит тяжело, с хрипом.

Где-то там делали танки, которые никуда не поедут, и ракеты, которым некуда лететь. Вся эта промышленная мощь уже никому не нужна, но ещё не знала об этом.

Их столик – всегда один и тот же, в дальнем углу, спиной к стене. Старая привычка тех, кто живёт по понятиям: видеть всех, кто входит, и иметь путь к отступлению. Ещё – не сидеть под люстрой: в семьдесят девятом на Цыгана упала такая же, алюминиевая, космическая. Выжил, но полгода заикался.

С тех пор все, кто в теме, выбирали места поосторожнее.

Их было трое. Как с семьдесят седьмого года, когда они встретились в детской комнате милиции. Три пацана с разных дворов, с разными судьбами, но с одинаковым пониманием: в этом городе выживают только те, кто вместе.

Олег сидел во главе стола – негласная иерархия, установившаяся в те времена, когда они делили на троих краденые яблоки. Тридцать лет, но выглядел старше. Не от морщин – от взгляда. Худой, жилистый, как борзая.

Костюм тёмно-синий, идеально отглаженный, с едва заметной полоской. Достать такой в Свердловске стоило больше, чем заработать, да Олег и не зарабатывал. Он получал. Разница существенная.

На фоне обстановки «Космоса» он выглядел как университетский профессор, случайно забредший на сходку грузчиков, но впечатление обманывало. Учёные не смотрят так, как Олег: сквозь человека, насквозь. Сколько стоит, как использовать, когда выбросить. Мозг их троицы. Стратег.

Миша сидел справа – положение телохранителя, даже здесь, даже среди своих. Тридцать три, как Христу, но выглядел на все сорок: зона старит быстрее времени.

Он отмотал два года в Тагиле ещё до их знакомства, и это читалось в посадке, в манере держать руки, в том, как он поглядывал на дверь каждые тридцать секунд. Инстинкт: там, где он был, спиной к двери не садились.

Золотые цепи толщиной с палец, спортивный костюм – униформа нового времени, которую он носил без стеснения. Олег морщился от этой эстетики, но молчал: у каждого свой камуфляж. Для Миши это было заявление: «Я есть, я могу, я не боюсь». Для тех, кто понимал, предупреждение: «Со мной лучше не связываться».

Сергей сидел напротив Олега. Равный, но другой. Самый младший из троицы, но с тем особым весом, который даёт не возраст, а репутация.

Условный срок в пятнадцать – не за воровство, за защиту сестры. Это помнили. Это уважали. Отвечающий за своих – редкость даже среди тех, кто живёт по понятиям.

Кожаная куртка с базара – не Карден, но добротная. Джинсы «Montana» с заклёпками. Золотая цепь на шее, тоньше, чем у Миши, без понтов. «Неприкосновенный запас», объяснял он. В Свердловске всё могло измениться за ночь. Деньги могли забрать, счета заморозить, а золото – вот оно, на шее. Продашь за пять минут, если припрёт.

Миша налил коньяк в три рюмки. Армянский, пятизвёздочный – их стандарт для важных разговоров. Водку пили на стрелках, когда надо было показать, что свой. Коньяк – когда решали дела. Виски – когда праздновали.

Сегодня решали.

– Неделя выдалась жирная, – Миша говорил чуть тише, чем нужно. Привычка с зоны, там громких не любят. – Семь точек новых взяли. Железнодорожный рынок теперь полностью наш. Продавцы сами прибежали, просят крышу.

– Сколько подняли?

Сергей закурил «Мальборо», выпуская дым к потолку, где когда-то висели звёзды из фольги, а теперь болтались только пожелтевшие плафоны.

– Чистыми – двести кусков за неделю. – Олег достал маленький блокнот в кожаном переплёте, пролистал. Он вёл записи с семьдесят восьмого – привычка, которая спасала не раз. Память хорошо, бумага лучше. – Но это не предел. Если возьмём автовокзал и привокзальную площадь – удвоим.

Тишина. За соседним столиком – пустым – официант расставлял приборы. Делал вид, что не слышит. Персонал «Космоса» был вышколен: видеть, но не замечать; улавливать, но не запоминать. Иначе долго не работали. Иногда недолго жили.

– Проблема в другом, – Сергей постучал пальцами по столу. – Нала слишком много. Три ляма в месяц – это не деньги. Точнее, слишком много денег, чтобы остаться чистыми. Это приговор. Попадёмся – статья, конфискация.

– Вот именно, – кивнул Олег.

Он никогда не говорил «согласен»: это было бы признанием чужой правоты. Он говорил «вот именно», что означало: я и сам так думал, ты озвучил.

– Нужно отмывать. Срочно. Схема с видеокассетами себя исчерпала, менты начали копать. На прошлой неделе Миропольского чуть не взяли с поличным. Еле отмазали.

Миша хрустнул костяшками пальцев – его фирменный жест раздражения. Громкий, неприятный звук, от которого хотелось поморщиться, но Миша был Миша – с ним не морщились.

– Может, в недвижимость вложиться? Кооперативы сейчас можно покупать.

– Недвижимость – это долго и палевно, братан, – Олег покачал головой. – Документы, проверки, регистрация. Каждая бумажка – след, а следы в нашем деле – смерть.

Замолчал, глядя в окно. За стеклом Исеть несла чёрную воду, незамерзающую, потому что заводы сливали туда тёплые отходы. Река воняла химией даже зимой, но к этому запаху в Свердловске привыкли, как привыкают к хроническому кашлю или к тому, что солнце здесь бывает восемьдесят дней в году.

– Доходность падает, – констатировал он, не оборачиваясь. – Рэкет уже не тот. Раньше платили сразу, боялись. Теперь торгуются, юристов нанимают. Прогресс, мать его. В этой стране прогресс – это когда бандиты надевают галстуки, а бизнесмены кастеты. Кооператоры почитали газеты, поняли, что права имеют. Ещё год – и нас начнут в суд таскать.

– Время меняется, – согласился Сергей. – Нужно меняться вместе с ним.

– Легко сказать. – Олег повернулся, взглянул на него. – Серый, конкретика есть? Или так, потрепаться зашёл?

Сергей затушил сигарету, достал новую. Не закурил – держал в пальцах, крутил. Жест, помогавший думать. Или создававший паузу – театральную, рассчитанную.

– Помнишь, я говорил: мечта рулит? – начал он. Голос изменился, стал мягче, глубже. Так он убеждал, когда хотел убедить. Когда продавал идею. – Человек ради мечты на всё готов. Жену бросит, детей забудет, почку продаст, родину предаст. Дай человеку мечту – и он твой. Навсегда.

– Чё-то ты с утра умный, – Олег усмехнулся. – Бухал вчера или тёлка голову вскружила? Давай по делу.

– У меня план.

Сергей наклонился вперёд, и Олег увидел в его глазах тот блеск, который помнил с их первых дел. Азарт. Страсть. Огонь, бывающий у проповедников и сумасшедших, – их трудно отличить друг от друга, пока не посмотришь на результат.

– Есть человек. Валерий Положенцев. Москвич.

– Помню, – Олег кивнул. – Концертами занимается. Толковый, говоришь. Годится.

– Толковый, но наивный. Верит, что можно честно построить бизнес в стране, где честность – это диагноз. Романтик. Мечтатель. Видит себя королём эстрады, хозяином стадионов. Хочет империю строить, империю звука, как он это называет.

– И?

– И мы ему поможем, – Сергей закурил наконец, затянулся глубоко. – Пусть строит. Пускай верит, а мы параллельно будем бабло отмывать. По-крупному. Через кассу.

Секунда молчания. Официант, расставлявший приборы, замер на секунду, профессиональный слух уловил нечто важное. Продолжил, делая вид, что ничего не слышал.

– Отмывать, – Олег откинулся в кресле. – Серый, это палевно. Концерты, афиши, пресса – мы под прожекторы лезем. Нахрена светиться? Нал и так течёт. Вчера два КамАЗа металла в Польшу – тридцать кусков зелени.

– Олег, – Сергей подался вперёд, голос стал твёрже. – Думай на шаг дальше. Не на день – на годы. Сейчас да, рэкет и нал рулят. Можно в лес вывезти неугодного, можно товар левый толкнуть – а завтра? Власть сменится, правила изменятся, и те, кто не успел легализоваться, окажутся у параши. За решёткой или под землёй, третьего не дано.

– Все легализуются, – Миша подал голос. – Открывают кооперативы, малые предприятия.

– И через год их закроют. Или обложат такими налогами, что сами закроются, – Сергей рубил воздух ладонью – жест резкий, убедительный. – А легальный бизнес в культуре – это другое. Это броня. Это статус. Меценат, покровитель искусств! На таких не наезжают – их в газетах хвалят!

Достал из портфеля книгу, положил на стол, как козырную карту. Жест театральный, но эффектный. Сергей умел подавать информацию.

– Знаете, за что Аль Капоне посадили?

– За то, что был отморозком? – Миша хмыкнул.

– За неуплату налогов! – Сергей торжествующе ткнул пальцем в воздух. – Не за трупы, не за бутлегерство – за бухгалтерию, Миша! Убить можно, но доказать сложно. Свидетелей не будет, или будут, но немые, а неуплата налогов – это документы. Это цифры. Это то, что не спрячешь и не сожжёшь. Поэтому умные люди платят налоги. Оттого и засел за книжки.

Открыл книгу, полистал до страницы с подчёркиваниями красным карандашом:

– Всё про американскую мафию прочитал. Итальянцев изучил, как Ленин Маркса, и знаешь, что понял?

– Что итальянцы красиво живут?

Олег взял книгу, посмотрел на обложку. Потёртая, страницы пожелтели, видно, читали много и внимательно. «Пенальти», Кантоф Альберт. Издание миланское, восемьдесят первый год.

– Что мой герой – не Аль Капоне, а Мейер Лански. Знаешь такого?

– Еврей какой-то?

– Еврей, который придумал, как отмывать бабки через казино. Гениально, Олег! Крутятся деньги, никто точно не считает, все довольны. Выигрыш, проигрыш, кто проверит? Входят грязными, выходят чистыми. Прачечная!

Миша взял книгу, полистал:

– Это что, про футбол? Серёг, ты спортом увлёкся? Так у нас есть зал, можем в секцию бокса записать.

– Не про спорт, – Сергей отобрал книгу. – Про бизнес. Автор – итальянец, журналист. Описывает, как сицилийская мафия отмывает деньги через футбольные клубы. Покупка игроков, продажа билетов, спонсорские контракты – миллионы крутятся, и всё легально. По новым законам, которые меняются каждый месяц. С момента публикации автор под охраной живёт, боится, что грохнут. Думаешь, за художественный вымысел убивают?

Олег взял книгу обратно, начал листать медленно, внимательно. На полях пометки Сергея, стрелочки, расчёты, переводы отдельных слов. Человек не просто прочитал – изучил, продумал, примерил на местные реалии.

– Футбол у нас не катит, – выдавил он наконец. – «Уралмаш» еле в первой лиге держится. Народ не ходит.

– Не футбол. Концерты!

Сергей открыл книгу на заложенной странице:

– Смотри. Принцип тот же. Массовые мероприятия, продажа за наличку, никто точно не считает, сколько народу пришло. Объявляем: продали пять тысяч билетов, хотя реально две. Три тысячи билетов – это отмытые деньги. Чистая прибыль. С документами, с налогами даже, если надо.

– Концерты. Хм. – Олег задумался. – Тема интересная.

– А что, красиво, – выдавил он наконец. – Культурно-массовая работа. Власть только за. Комсомол поддержит. Обком похвалит: молодёжь развлекаем, от пьянства отвлекаем.

– Вот именно! – Сергей воодушевился. – Мы не просто бабло отмываем. Мы культуру в массы несём! Молодёжи – развлечения, властям – отчёты о воспитательной работе, нам – чистый навар. Все довольны, все смеются.

Олег встал, прошёлся по залу. Остановился у окна, глядел на ночной Свердловск.

Трубы, заводы, дым, вся эта индустриальная громада, уже обречённая, но ещё не понимающая этого. Танки ржавели на складах, ракеты устаревали в шахтах, а люди учились новой жизни без плана, без партии, без уверенности в завтрашнем дне.

Город за окном существовал сам по себе. Где-то гудели заводы, ночная смена, план, премии. Где-то в подворотнях решали мелкие вопросы: кто кому должен, кто кого обидел. Где-то в общагах пили портвейн и слушали «Наутилус» на затёртых кассетах.

Обычная жизнь умирающей империи, где каждый пытался урвать свой кусок, пока труп тёплый.

– И ты хочешь то же самое, только с концертами? – спросил он, не оборачиваясь. Голос ровный, без эмоций. Так он говорил, когда принимал решения.

– Именно. И Положенцев – идеальная кандидатура. Связи в Москве есть, с артистами умеет работать, амбициозный, и главное – чистый. Ни одной ходки, ни одного привода. Даже в медвытрезвитель ни разу не попадал – образцовый советский гражданин, решивший стать капиталистом. На него можно пальцем показать: вот, смотрите, честный предприниматель!

– А если он против будет?

– Не будет, – Сергей усмехнулся. – Я его знаю, мечтатель. Скажем, что инвестируем в его мечту, и он сам всё сделает. Будет бегать, договариваться, рисковать, а мы – в тени. Инвесторы. Бизнес-ангелы, как американцы говорят.

– А когда поймёт, что к чему?

– Когда поймёт – будет поздно. Уже по уши увязнет. Уже будет соучастником. Уже не сможет выйти.

Сергей затушил сигарету, взглянул Олегу в глаза.

– А если всё полетит к чертям, отвечать ему. Стрелочник. Мы – инвесторы, которых обманул нечистый на руку делец. Мы не виноваты, что доверились прохиндею!

Олег вернулся к столу. Сел, взял книгу, пролистал снова. Потом окинул Сергея долгим, изучающим взглядом:

– Жестоко.

– Время жестокое, – Сергей не отвёл глаз. – Выживают жёсткие. Добрые на кладбище, вон, рядами лежат. Земля уральская. Она добрых не любит. Она любит тех, кто умеет считать.

Молчание растянулось. За окном где-то завыла сирена – скорая или милиция, в Свердловске их звуки похожи. Стихла. Город проглотил очередную беду, переварил, забыл.

– И сколько нужно на старт? – Миша подал голос.

Несмотря на внешность типичного «быка», он умел считать деньги не хуже бухгалтера. Два года на зоне научили: там всё имеет цену – сигареты, чай, защита. Кто не умеет считать, не выживает.

– Миллион минимум.

Сергей не стал занижать. С этими людьми врать было нельзя. Они чуяли ложь, как собаки чуют страх. В России вообще врать опасно: не потому, что накажут, а потому что поверят.

– Профессиональная аппаратура – это полмиллиона долларов. Концертный комплект, звук на стадионы. Без этого никак, на советском говне далеко не уедешь, качество не то. Организация, взятки, откаты – ещё столько же.

– Лям, – Олег откинулся в кресле. – Серьёзные бабки. Прогорим – минус лям. Выгорит…

– Если выгорит, у нас будет своя прачечная, – закончил Сергей. – Которая может отмывать по полмиллиона в месяц. Легально. С документами. С налогами даже, если надо, и никто не придерётся: бизнес, культура, искусство.

Молчание. Слышно было только, как в соседнем зале официанты убирали столы: звяканье посуды, приглушённые голоса, шарканье ног по паркету. Где-то капала вода – труба текла, но чинить некому, сантехники в «Космосе» не держались дольше месяца. Слишком много видели, слишком много слышали.

– Есть тема, – Олег вернулся к столу, сел. – «Уралмаш» тоже деньги отмывать хочет. У них своя схема через строительство. Кооперативы, подряды, фирмы-однодневки. Если мы займём нишу развлечений…

– Война будет, – Миша мрачно покачал головой. – «Уралмаш» – это армия. Своя территория, свои законы, свои кладбища.

– Не обязательно, – Олег усмехнулся. – Город большой, братан. Места всем хватит. Главное – не лезть друг другу в карман. Они строят. Мы развлекаем. Разделение труда.

– Ага, словно у Маркса, – съязвил Сергей. – Каждому по способностям, каждому по потребностям.

– Именно, – Олег поднял рюмку с коньяком. – Маркс хрен знает что имел в виду, а мы знаем. Бабки.

Выпили. Коньяк обжёг горло, разлился по телу теплом. Армянский, пятизвёздочный – честный напиток для нечестного разговора.

– Значит, решено? – Сергей окинул взглядом партнёров. – Делаем концертный бизнес?

– Делаем, – кивнул Олег. – Условия. Первое – бабки через Филимоновну. Всё до копейки. Второе – Миша на безопасности. Третье – стратегию решаем втроём. Ясно?

– Логично.

– И ещё, – Миша наклонился через стол. Лицо близко, тяжёлое, со шрамом на брови. – Если твой московский друг кинет – отвечаешь ты. По полной. Ясно?

– Не кинет, – Сергей выдержал взгляд. – Ему это выгоднее, чем нам. Он мечту свою получит, а за мечту люди не кидают. Они служат.

– Смотри, братан, – Олег встал, давая понять, что разговор окончен. – Полгода даю. План нужен чёткий: аппаратура, где берём, как возим, где храним, и первый концерт – чтоб город встал на уши. Чтоб в очередях давились.

– Будет бомба, – пообещал Сергей. – У меня есть идея. «Наутилус». Бутусов. Свердловский рок для свердловской публики. Они здесь боги – на них соберём любой зал.

– «Наутилус», – Олег кивнул. – Годная тема. Наш город, наша музыка. Работаем.

Он протянул книгу обратно:

– Книжку оставь. Почитаю на досуге. Люблю про итальянцев. У них стиль есть. Не то что у нас – кувалдой по башке и в багажник. Они красиво работают: с музыкой, с вином, с поцелуем Иуды перед смертью. Может, научимся чему.

Сергей вышел, оставив книгу на столе. На улице холод – февральский Свердловск не прощал легкомыслия. Ветер с Исети нёс запах химии и чего-то горелого: заводы работали, страна дышала.

Закурил, глядя на ночной город. Где-то там, в панельных коробках, спали люди, которые завтра пойдут на работу, получат зарплату, купят хлеб и водку. Обычная жизнь обычных людей.

Они не знали, что в ресторане «Космос» только что решилась их судьба. Что скоро на площадях будут стоять сцены, греметь музыка, и они будут платить деньги за то, чтобы послушать то, что раньше слушали бесплатно, на кассетах.

План запущен. Машина закрутилась.

А в «Космосе» Олег долго сидел, листая страницы итальянской книги, изучая схемы, примеряя чужой опыт на свою реальность. План хорош. Даже слишком хорош для Свердловска, но время требовало новых решений. Старые схемы умирали вместе со страной.

Рождалось будущее – концертная империя, построенная на крови и деньгах уральского рэкета. Красиво, цинично, эффективно. Как сама жизнь в России конца восьмидесятых.

Снаружи начинало светать. Свердловск выходил из ночи медленно, неохотно, словно человек с тяжёлого похмелья. Фонари гасли один за другим. Заводские трубы продолжали дымить – им было всё равно, день или ночь, февраль или август.

Где-то в городе просыпался Валерий Положенцев, москвич, мечтатель, будущее «чистое лицо» империи. Он не знал, что его выбрали. Что его мечта станет ширмой для чужих денег. Что он построит то, о чём мечтал, но цена будет совсем не та, которую он готов был платить.

До этого ещё нужно дожить.

А пока. Пока – лишь план. Книга на столе. Три человека, решивших изменить правила игры.

– Он поверит? – спросил Олег, когда Сергей закончил объяснять схему.

– Поверит. Москвич. Думает, что умнее всех.

Олег кивнул. Записал данные в свой блокнот. Свои цифры, те, которые Сергей не видел.

Два умника. Один обманывает партнёра. Второй водит за нос того, кто обманывает.

Вопрос только: кто третий?

Докладная

или Как печатная машинка становится билетом в лучшую жизнь

В СССР талант мешал карьере: слишком умных боялись, слишком ярких – завидовали.

Свердловск, квартира Иванова. Март 1991 года

Машинка «Москва» стучала неуверенно, двумя пальцами, с паузами на раздумье. Иванов бил по клавишам и думал.

Пиджак с заплатками на локтях висел на спинке стула. Очки в тонкой оправе – настоящая Германия, не подделка – сползли на кончик носа. На столе рядом с машинкой початая бутылка портвейна «777» и пепельница, полная окурков «Беломора».

Сорок три года. Интеллигентное лицо, в котором от интеллигенции осталась только привычка читать Кафку в подлиннике. Глаза – усталый расчёт человека, который продал душу дёшево и теперь пытается выторговать хоть что-то ещё.

Не офицер, не штатный сотрудник – источник, агент, стукач, если называть вещи своими именами. Псевдоним «Поэт» – единственное, что осталось от его литературных амбиций.

Сотрудничество началось давно, ещё в рок-клубе. Тогда казалось – ничего страшного. Рассказать, кто что говорит, кто с кем спит, кто читает запрещённое – мелочи.

За мелочи платили мелочью: иногда пятьдесят рублей, иногда сто. Хватало на портвейн и сигареты. На жизнь – нет.

***

СЛУЖЕБНАЯ ЗАПИСКА

Источник: «Поэт» Дата: 12 марта 1991 г. Куратору: капитану Петрову А. П.

Иванов остановился, закурил. Руки дрожали – не от страха, от возбуждения. Впервые за годы у него появился настоящий товар. Не сплетни про рокеров, не слухи про фарцовщиков – настоящее дело: валюта, большие деньги, серьёзные люди.

Сергей.

Он знал его одиннадцать лет. С первых подпольных концертов в восьмидесятом до рок-клуба.

Тогда Иванов был свой, читал стихи, которые могли бы стать песнями, а Сергей крутился рядом: сначала на свету – таскал прожекторы и цветофильтры, потом перешёл на звук. Не техник на побегушках – парень с головой, быстро понявший, что звук важнее света. Что тот, кто контролирует звук, контролирует концерт.