Шоу бизнес. Книга третья

И это считалось хорошей аппаратурой! Лучшая в области! Гордость социалистической индустрии!

Он налил себе водки, но пить не стал – держал стопку в руке, как оружие, как аргумент.

– А представь: свой аппарат. Западный. Не «Электроника», не «Орбита», не эта советская рухлядь, которая ломается от косого взгляда. Настоящий! Как у Pink Floyd! Мы привозим это чудо в Челябинск – и люди слышат звук. Впервые в жизни. Живой звук. Не кашу из динамиков, а музыку.

Валерий слушал, и в нём поднималось забытое чувство – тот самый азарт, который он испытал год назад в Ялте, глядя на мучающуюся аппаратуру. Только теперь это было не мечтой – это было планом. С цифрами, расчётами, с блокнотом в клеточку.

– Это революция, – прошептал он.

– Это бизнес, – поправил Сергей. – Слово пока ругательное, но привыкай. Через пять лет оно станет главным в этой стране. Важнее «партии», важнее «родины», важнее «совести» – хотя последнее и сейчас мало кого волнует.

– Где возьмём деньги? Банки кредиты под такое не дают – там сейчас только под торговлю компьютерами. Компьютеры – это понятно, это прогресс, а культура – это что? Песни и пляски? Или под кооперативы дают, да и то если есть что заложить.

Сергей допил водку одним глотком – по-уральски, без церемоний. Поставил стопку. Взглянул Валерию в глаза тем взглядом, от которого хочется проверить, застёгнут ли пиджак и на месте ли кошелёк.

– А вот тут начинается самое интересное. Деньги есть – помогут, причём беспроцентно. Почти.

– Кто?

Валерий знал – знал до того, как Сергей ответил. Это знание жило где-то на уровне позвоночника, в глубине животных инстинктов, которые предупреждают об опасности раньше, чем мозг успевает её осознать.

Но он всё равно спросил. Потому что надо было услышать это вслух. Озвучить. Сделать реальным. Произнесённое слово – как подпись под договором: назад дороги нет.

– Пацаны, – Сергей понизил голос до полушёпота. – Не знают, куда бабло девать.

– Какие пацаны, Серёга?

За соседним столиком дама в мехах – та самая, в норковом палантине, несмотря на май, – косо глянула на них. Видимо, слово «бабло» прозвучало громче, чем следовало, а может, у неё был нюх на чужие секреты.

Её спутник с бычьей шеей и перстнем-печаткой тоже обернулся, смерил их оценивающим взглядом – так смотрят на товар в магазине или на соперника перед дракой.

Новые русские изучали друг друга. Принюхивались. Определяли: свой или чужой, полезен или опасен, стоит ли знакомиться или лучше держаться подальше.

В России девяностых любое знакомство начиналось с оценки: сколько стоит, кого знает, чем грозит. Всё остальное – потом. Если это «потом» наступит.

– Валер, не прикидывайся невинной девицей на выданье, – Сергей усмехнулся, но усмешка вышла невесёлой, с привкусом железа. – Ты прекрасно знаешь, о ком речь. У них сейчас столько налички, что они готовы во что угодно вкладывать. Хоть в космическую программу, хоть в производство презервативов для слонов – лишь бы крутилось и прибывало.

А концертный бизнес – идеально. Народ за час развлечений последнее отдаст, потому что жизнь серая, а праздника хочется.

– Это… рискованно.

«Рискованно» прозвучало жалко, как оправдание труса. Валерий сам это почувствовал – слово повисло в воздухе, неубедительное и слабое.

Сергей знал, что Валерий согласится. Понял ещё в самолёте, когда глядел на облака под крылом – белёсые, как свердловское небо, как вся его жизнь до этого момента. Валерий был мечтателем – человеком, который точно знает, чего хочет, но понятия не имеет, как это получить.

Таким нужен партнёр с блокнотом в клеточку.

– А что в этой стране не рискованно? – произнёс он вслух, и в голосе зазвучала та самая уральская философия, замешанная на безнадёге и упрямстве. – Родиться в СССР – уже риск. Каждый день просыпаешься и не знаешь: может, уже капитализм наступил? Или обратно коммунизм вернулся? Или вообще монархию восстановили, и мы опять в тысяча девятьсот тринадцатом году, накануне мировой войны?

Замолчал. За соседним столиком женщина засмеялась – натянутый, фальшивый смех, из тех, что призваны показать окружающим, как весело проводишь время.

Саксофон в соседнем зале перешёл на ещё более грустную мелодию – кажется, «Autumn Leaves». Осенние листья в мае – символично для страны, где всегда осень, даже когда весна.

– Ты хочешь всю жизнь на подсосе сидеть? – Сергей не отступал, чувствуя колебания Валерия, как акула чувствует кровь в воде. – На процентах с чужих концертов? На объедках с барского стола? Или хочешь создать свою империю? Как тот американец – Рокфеллер. Или Морган. Они тоже с малого начинали, но не боялись рисковать. Боялись – только остаться никем.

Валерий наблюдал за игрой пузырьков в бокале. Они поднимались со дна и лопались на поверхности, но на их место приходили новые – в этом было что-то утешительное, что-то похожее на надежду.

Под пальцами он чувствовал скатерть – накрахмаленную, белую, как полагается в приличном заведении. И трещину на ней – тонкую, едва заметную, но реальную. Откуда она взялась? Кто-то порезал ножом? Износилась сама от времени и чужих локтей?

Неважно – важно, что трещина была. Как предзнаменование. Как символ всего, что их ждало впереди.

Империя начиналась с трещины. Как всё великое в России – с изъяна, с надлома, с того места, где должно было быть крепко, а оказалось хрупко.

– Какие условия? – спросил он, и этот вопрос был как подпись под контрактом.

Губы Сергея дрогнули. Не улыбка – ухмылка. Не московская, открытая и располагающая, а уральская – ухмылка человека, выигравшего раунд, но знающего, что бой ещё не закончен.

– О, теперь ты говоришь как деловой человек! Пятьдесят на пятьдесят. Они дают деньги, мы крутим дело. В процесс не лезут, вопросов не задают. Молчаливые партнёры. Как в американских фильмах про мафию – только у нас и декорации поинтереснее, и ставки повыше.

– Процент?

– Пятнадцать с прибыли.

– Пятнадцать?!

Валерий присвистнул. Много. Очень много. Пятнадцать процентов – это значит, что изрядная часть всего заработанного уходит тем, кого он никогда не увидит и не узнает. Людям, которые могут в любой момент прийти и сказать: мы передумали, теперь будет тридцать. Или сорок. Или всё. Людям, для которых слово «нет» – это не ответ, а повод для разговора другого рода.

– Это грабёж среди бела дня.

– Это страховка, детка. – Сергей достал сигарету, закурил, и дым поплыл к лепному потолку, как молитва к глухим небесам. – В России бизнес без крыши – это самоубийство с отложенным сроком исполнения. Хочешь играть с большими мальчиками – плати по взрослым тарифам. Зато аппарат будет – закачаешься. Не советская рухлядь, а настоящий западный. Мы привозим это чудо в Челябинск, в Нижний Тагил, в Магнитогорск – и там люди слышат живой звук. Впервые в жизни. Это же революция!

Валерий представил. Зал. Тысяча человек, две тысячи. Все эти уральские работяги, которые никогда не были за границей, никогда не слышали хорошей музыки, никогда не знали, что звук может быть таким – прозрачным, объёмным, живым, – и вот они стоят, и колонки, настоящие, западные, дают им то, чего они никогда не имели.

Счастье. Чистое, звуковое, подлинное. Два часа свободы от серой жизни.

Это стоило пятнадцати процентов. Это стоило риска. Это стоило всего.

– Хорошо, – произнёс он, и в этот момент всё изменилось. Безвозвратно. Как меняется жизнь после первого убийства или первой любви. – Пробивай точные условия. Я займусь поиском аппарата. У меня есть контакты в Германии, в Польше.

– Вот это разговор!

Сергей поднял стопку с водкой, Валерий – бокал с шампанским.

Странное сочетание, нелепое партнёрство – водка и пузырьки, Урал и Москва, расчёт и мечта. Безумное время рождало безумные союзы.

– За новое дело?

– За империю, – поправил Валерий. – Империю звука.

Они чокнулись. Хрусталь встретил стекло – разные напитки, разные судьбы, разные миры. Но в этот момент – одна цель.

***

Саксофон в соседнем зале вдруг перешёл на победный мотив – «My Way» Синатры. Как будто кто-то услышал их разговор и решил дать музыкальный комментарий.

«И сейчас, когда конец близок, и я стою перед последним занавесом…»

Сергей не любил эту песню. Слишком много пафоса, чересчур много веры в то, что всё будет хорошо, что человек – хозяин своей судьбы. В Свердловске так не думали. Там рассуждали проще: не стало хуже – уже хорошо.

Но сейчас, в этом нелепом московском ресторане, с этим странным партнёром, под эту чужую американскую музыку – он почти поверил. Почти. На девяносто процентов. Оставшиеся десять – страховка от разочарования, которую каждый уралец носит в душе, как запасной ключ от квартиры.

Валерий глядел на Сергея и видел будущее. Не своё – их общее. Концерты, фестивали, звёзды эстрады, которые будут благодарны за настоящий звук. Деньги – большие, настоящие, – и уважение, которое в этой стране покупается только деньгами или силой.

Они будут иметь и то, и другое.

Он не знал, что случится потом. Не предвидел предательства, ненависти, войны. Не представлял, как империя, которую они строили вместе, расколет их навсегда – как трещина на скатерти разрастается в дыру.

Не чуял крови, которая прольётся. Потом.

А пока – шампанское, водка и вера в светлое капиталистическое будущее.

За окнами «Савоя» Москва жила своей жизнью. Где-то спешили последние прохожие, где-то в подворотнях делились сферы влияния, где-то в кабинетах решались судьбы страны.

Звёзды над крышами – те же, что над Свердловском, но здесь они казались ярче. Или это свет фонарей, отражённый от низких облаков, создавал иллюзию.

Сергей думал о том, что через два дня ему лететь обратно. В серый город. К усталым людям. К тусклым будням. Но теперь – с надеждой. Или с её имитацией, что в Свердловске считалось почти тем же самым.

Валерий думал о том, что завтра надо звонить в Берлин.

У него там был знакомый – бывший советник посольства, теперь занимавшийся «внешнеторговыми операциями», что на нормальном языке означало контрабанду с дипломатическим прикрытием. Этот человек мог достать что угодно – от кроссовок «Адидас» до профессиональной аудиоаппаратуры.

В СССР «достать» – это не глагол, это профессия. Достающий человек ценится выше врача: врач лечит болезни, а «доставала» – дефицит. За валюту, конечно, но валюта – дело наживное.

Официант принёс счёт. Валерий, не глядя, положил купюры – больше, чем нужно, как положено в таких заведениях. Сергей заметил, нахмурился, но ничего не сказал. В Свердловске за такие чаевые можно было кормить семью неделю.

Но это была Москва. Другие правила, другие суммы, другая жизнь. Другая планета, если честно.

Они вышли на улицу. Тёплый майский вечер пах тополем и выхлопами – запах Москвы, который не спутаешь ни с чем. Где-то вдалеке играла музыка – кажется, из чьего-то окна. Очередная западная песня, пробравшаяся через железный занавес, который уже дырявый, как решето.

– Империя звука, – повторил Валерий, пробуя слова на вкус. – Понимаешь, как это звучит? Империя. Не фирма, не контора, не кооператив – империя!

– Посмотрим, как будет звучать через год, – ответил Сергей.

Закурил и пошёл к метро. Спина прямая, шаг тяжёлый – уральский человек в чужом городе. Тот, кто делал ставку на будущее, не веря в него до конца. Потому что верить до конца – роскошь, которую в Свердловске никто не мог себе позволить.

Валерий провожал его взглядом и думал: «Мы это сделаем. Обязательно».

Он не знал, что цена будет слишком высока. Что за империю придётся платить не только деньгами. Что некоторые долги не погашаются – они накапливаются, как снежный ком, пока не погребут под собой всё.

Саксофон в ресторане замолчал. Наступила та особенная московская тишина, когда город затихает на минуту, переводит дыхание, прежде чем снова взорваться шумом, светом, жизнью.

Империя звука начиналась с тишины.

Символично. И страшно.

Охота на мамонта

или Гробы с динамиками

Москва, май 1991 года

Квартира-офис Валерия на Фрунзенской набережной занимала весь четвёртый этаж сталинского дома. Одна из тех, что достаются не по наследству и не за деньги, а по блату, через цепочку услуг, которые лучше не вспоминать вслух.

Бывший хозяин, партийный функционер среднего звена, умер без наследников, и квартира как-то сама собой перетекла к нужным людям, а от них – к Валерию.

За какие услуги – он предпочитал не уточнять даже себе.

Высокие потолки с лепниной помнили другие времена. Розетки вокруг люстр, гипсовые листья аканта, медальоны с профилями неизвестных муз. Всё это создавалось в эпоху, когда СССР ещё верил в своё величие. Когда здесь решались судьбы пятилеток, распределялись фонды, подписывались разнарядки на чугун и сталь.

Теперь в этих стенах писались биографии поскромнее: куда везти очередного артиста, сколько взять за концерт, кому дать на лапу, чтобы не закрыли.

Масштаб измельчал, но суета осталась.

Валерий любил эту квартиру – её имперскую претензию, её обветшалое величие, её запах: смесь старого дерева, пыли и чего-то неуловимо советского, что невозможно выветрить никакими дезодорантами.

Ему нравилось думать, что он наследник этих стен. Не по крови, а по духу. По праву того, кто умеет находить возможности там, где другие видят только руины.

***

Сейчас квартира напоминала штаб армии в разгаре наступления. Организованный хаос – оксюморон, ставший образом жизни.

Бумаги громоздились на всех поверхностях, как сугробы после февральской метели: договоры, акты, служебные записки, афиши, письма от артистов с просьбами, угрозами, мольбами. Записные книжки, десятки их, образовывали неустойчивые башни на подоконниках.

В пепельницах – эвересты окурков, и Валерий иногда думал, что, если сложить весь выкуренный им за год табак, хватило бы на небольшую плантацию.

Воздух посинел от дыма. Не голубым, не сизым – именно синим, как вечернее небо над Крымом, куда он так и не выбрался в этом году. Пылинки плавали в косых лучах солнца, пробивавшихся сквозь немытые окна, как планктон в мутном море неопределённости.

Что будет завтра – кто знает? Может, кооперация победит, или всех пересажают, или страна развалится к чёртовой матери.

В любом случае, нужно действовать сейчас.

На стене – карта СССР размером в половину стены. Валерий повесил её в первый день, когда въехал, и с тех пор она обросла разноцветными кнопками, как рождественская ёлка игрушками.

Красные – города, где уже были с концертами. Синие – куда планируют. Жёлтые – перспектива на следующий год.

Чёрные – там, где произошли срывы. Концерт отменили, деньги не вернули, артист запил, местная власть передумала. Чёрных становилось всё больше с каждым месяцем.

Валерий иногда изучал эту карту и видел не территорию, а вуду-куклу умирающей страны. Кто-то методично втыкает в неё иглы, и она дёргается, корчится, но не умирает. Не может умереть, хотя давно пора.

Так и висит между жизнью и смертью, между прошлым и будущим, между надеждой и отчаянием.

Но сегодня он глядел на неё иначе. Видел не смерть, а возможность. Каждая точка на этой карте – потенциальный концерт. Каждое выступление – деньги, а если будет свой аппарат, настоящий, западный, выручка вырастет втрое, вчетверо, вдесятеро.

Потому что люди готовы платить за качество. Даже здесь, даже сейчас, даже в этой умирающей стране.

***

Он сидел в кресле, купленном на барахолке за копейки, но перетянутом хорошей кожей, чтобы производить впечатление. Телефонная трубка зажата между плечом и ухом так крепко, что потом останется красный след – клеймо делового человека.

В правой руке – ручка, которой он лихорадочно записывал в блокнот. Почерк – как кардиограмма припадочного: буквы скачут, строчки наезжают друг на друга, но он разберёт, он всегда разбирает.

– Игорь! Игорёк, твою мать! Это Положенцев!

Голос срывался на крик, снова становился вкрадчивым, словно у кота, который то рычит, то мурлычет.

– Да, тот самый, который тебе в прошлом году японские видаки достал, помнишь? Sharp, почти новые были. Слушай, мне нужна информация. Срочно, как обмен денег в павловскую реформу. Концертный аппарат! Профессиональный! Не наша колхозная самодеятельность, от которой уши в трубочку сворачиваются!

На столе три телефонных аппарата. Белый – для обычных людей. Красный – для власти, те звонки, что могут изменить жизнь. Чёрный – для тех, о ком лучше молчать. Провода переплетались на полу – змеи в брачный период, – и Валерий давно перестал пытаться их распутать.

– Что есть из импортного? – Он записывал, ручка скрипела по бумаге, как ногти по стеклу. – JBL? Это что за хрень? А, понял. Джей-Би-Эл. Как джинсы Lee, только JBL. Electro-Voice? Звучит как название вибратора для интеллигенток из НИИ. Что? Это серьёзная фирма? Ладно, записываю.

Дверь приоткрылась, и в щель просунулась голова. Марина, секретарша, двадцать пять лет. Строгий костюм с Рижского рынка сидел на ней как влитой, хотя стоил копейки, – Марина умела носить вещи.

Юбка на ладонь выше колена – ровно настолько, чтобы быть привлекательной, но не вульгарной. Глаза игривые, но за игривостью расчёт. Она знала себе цену и не собиралась продаваться дёшево.

– Валерий Иванович, Михаил из Москонцерта. Ждёт полчаса. Весь искурился, как паровоз. Пепельницу просил вторую.

Валерий прикрыл трубку ладонью. На ладони виднелся загар от часов – белая полоска на смуглой коже. Статусная деталь: он мог позволить себе отдых на юге даже зимой. Или хотел, чтобы так думали.

– Пусть подождёт, и кофе ему покрепче. Как для самоубийцы перед прыжком. Чтобы сердце колотилось и думать было некогда.

Марина кивнула и исчезла. Валерий вернулся к разговору:

– Немцы? – переспросил он. – Dynacord? Это как Дюймовочка, только Дюнакорд? Что значит, лучшее качество? СКОЛЬКО?!

Глаза полезли на лоб. Сигарета выпала из левой руки, упала на бумаги, прожгла дырку в каком-то важном документе. Валерий не заметил. Он уставился в пустоту и видел цифры, которые не укладывались в голове.

– Да за эти деньги можно сотни две «Волг» купить! С водителем! И с годовым запасом бензина! Вы там совсем с ума сошли?

Дверь снова приоткрылась. Марина вовремя подхватила тлеющую сигарету, потушила в пепельнице. Движение отработанное, привычное – не первый раз спасала офис от пожара.

Валерий кивнул ей благодарно, не прерывая разговора.

– Профессор? – Он набирал другой номер, не попрощавшись с предыдущим собеседником. Когда человек становился бесполезен, о нём забывали мгновенно – закон выживания, и Валерий усвоил его давно.

– Это Положенцев. Да, тот самый паразит, который тебе коньяк французский доставал. Есть тема. Серьёзная. Концертная аппаратура. Не джинсы, не порнуха – железо! Настоящее, которое звук даёт, а не хрипит, как дед с астмой!

Марина снова появилась в дверях. От неё пахнуло болгарскими духами – «Сигнатюр», сладковато, но не приторно. Валерий на секунду отвлёкся: женщина выглядела красивой, и он это ценил, хотя никогда не смешивал работу с удовольствиями.

Почти никогда. Умный мужчина не заводит роман на работе. Гениальный крутит на чужой.

– Михаил говорит, срочное дело. Ждать больше не может.

– Потерпит, – Валерий махнул рукой, как от назойливой мухи. – И коньяку ему плесни. Армянского. Пускай расслабится.

В трубку:

– Профессор? Да, я тут. Погоди, что значит «закрыли лавочку»? Закрыли? А Петька? В бегах? За что? За видеомагнитофоны? Так это ж не наркота! А, превышение валютных операций. Ясно. Когда встречаемся? Только не говори «после дождичка в четверг».

Бросил трубку, посидел минуту, глядя в окно. Москва-река блестела внизу, мутная, но живая – так же, как вся страна. Пока.

***

Час спустя кабинет преобразился в переговорную. Стол расчищен от бумаг, вся эта лавина свалена в угол неровной пирамидой. На столе – бутылка армянского коньяка «Арарат», пять звёзд, две рюмки и пепельница.

Михаил Львович Гинзбург сидел напротив Валерия и нервно курил. Ему было сорок пять, он всю жизнь проработал в системе. Москонцерт, Росконцерт, всякие эти конторы, где решается, кто поедет на гастроли, а кто будет петь в сельских клубах до пенсии.

Карьера в советской системе – это когда тебя повышают за то, чего ты не делал, и понижают за то, что ты сделал.

Типичный советский администратор эпохи распада: пиджак, потёртый на локтях, как полированный металл; галстук, завязанный неровно, и нервный тик, дёргавший левое веко каждые тридцать секунд. Сигарета «Стюардесса» дрожала в его пальцах, как осиновый лист на ветру.

Лицо превратилось в маску измождения, усталости того, который всю жизнь пытался угодить начальству, но руководство менялось быстрее, чем он успевал подстроиться.

Вчерашние герои становились сегодняшними изгоями, бывшие враги – нынешними друзьями. Михаил Львович давно перестал понимать, кому нужно кланяться, а кого можно послать. Поэтому кланялся всем на всякий случай.

– Валера, ты спятил? – говорил он шёпотом, хотя в кабинете, кроме них, не было никого.

Старая привычка советского человека: важные вещи только шёпотом. Вдруг стены слушают. Вдруг сосед стучит. Вдруг всё это провокация.

– Целый аппарат купить – это ж не пачку презервативов в аптеке взять по рецепту. Тут документы нужны, разрешения, печати. Гербовая печать обязательно! Без неё никак! Ты понимаешь, во что вляпываешься?

Валерий налил коньяк. Рука твёрдая, ни капли не пролил. Он глядел на Михаила и думал: вот человек, который боится.

Всю жизнь трясётся. Дрожит перед начальством, страшится перемен, пугается собственной тени. Страх – это тоже работа. Тяжёлая, изнурительная, неоплачиваемая – и что он получил за этот страх? Потёртый пиджак и нервный тик. Спасибо, не надо.

– Времена меняются, Миша, – произнёс он, поднимая рюмку. – Кто не успел, тот опоздал. Как в том анекдоте про еврея и последний поезд.

– Какой анекдот?

Михаил нервно затянулся, пепел упал на брюки, он машинально стряхнул, размазывая пепельные следы по ткани. Теперь к потёртостям добавились пятна. Полная картина.

– Неважно. Свежий, из Одессы привезли. Слушай, что у вас на складах Москонцерта пылится? Что списать собираетесь?

Паранойя в России – не болезнь, а профессиональный навык. Михаил огляделся – рефлекс, въевшийся в подкорку. Наклонился вперёд, понизил голос до шёпота заговорщика:

– Слушай. На складе кое-что есть. Списанное типа. По документам – металлолом, на запчасти, но работает. Более-менее. Если постучать кулаком в нужном месте.

– Что именно?

– Микшер чешский. Tesla. Двадцать четыре канала. Шумит, как старый холодильник, но звук даёт. Пара колонок советских, «Радуга-301». Знаешь такие?

– Гробы с динамиками?

– Ну, – Михаил замялся, – в принципе да, но громкие! Орут так, что в соседнем районе слышно! Усилители какие-то венгерские валяются. Лежат, как собачье дерьмо в парке. Все обходят, но убрать некому. Работают, если их сначала прогреть полчаса.

Валерий слушал и думал: это не то. Это – совсем не то.

Микшер, который шумит. Колонки-гробы. Усилители, которым нужен прогрев. Советское барахло, на котором нормальный звук не сделаешь, но Михаил этого не понимал. Для него – «товар». Для Валерия – хлам.

– Сколько? – спросил он, чтобы довести разговор до конца.

Михаил сглотнул. Его глаза метнулись к ящику стола, где Валерий небрежно перебирал пачку долларов – новенькие, хрустящие. Михаил глядел на них, загипнотизированный, не в силах отвести взгляд.

– Десять тысяч. Наличными. Долларов! – быстро уточнил он. – И чтоб я тебя не знал, не видел, и вообще первый раз слышу твою фамилию. Ты кто? Я тебя не знаю!

– Десять кусков за советский металлолом? – Валерий поморщился. – Ты что, с утра палёной водкой завтракаешь?

– Между прочим, на этом «металлоломе» Кобзон поёт! – обиделся Михаил. – И Лещенко! И Пугачёва пела!

– Вот именно поэтому Кобзон и звучит, как робот с простатитом. Спасибо, Миша, но мне нужно что-то посерьёзнее. Западное качество. Чтобы люди приходили и офигевали!

Михаил встал, обиженный. Потёртый пиджак мешком висел на покатых плечах. Бухгалтер на переговорах – вроде человек хороший, но зачем?

– Зря ты так, – бросил он, направляясь к двери. – С импортом сейчас… Могут и в Бутырку упечь. За валютные операции. Статья серьёзная – до десяти лет. Там, говорят, по четверо в камере на двоих, и параша течёт.

– Кто не рискует, тот не пьёт шампанское, а пьёт портвейн «777» из горла на лавочке у гастронома.

– Смотри, не подавись пузырьками.

Михаил стоял на пороге, когда обернулся. Его лицо изменилось – из обиженного стало серьёзным. Даже веко на секунду перестало дёргаться.

– И ещё, Валера. Я слышал, ты с уральскими связался. С Сергеем этим.