Шоу бизнес. Книга третья

Дизель ревел натужно, выплёвывая чёрные клубы дыма, от которых хотелось кашлять и плакать одновременно. Груз тяжёлый – три с половиной тонны американского железа, которое стоило больше, чем весь этот ДК вместе с площадью и голубями.

Двигатель работал на пределе, из-под капота сочилось что-то маслянистое, но машина ехала. Советская техника умела страдать и продолжать работать.

На боку фуры свежая надпись, сделанная по трафарету белой краской: «СЕРЕБРЯНЫЙ ДИСК». Буквы ровные, аккуратные. Сергей сам следил за работой. Нужна вывеска, нужен бренд, нужно, чтобы запомнили.

Это была уже не просто поездка – заявление. Мы приехали. Мы серьёзно. Мы – бренд.

Из кабины первым выпрыгнул Сергей.

После сорока часов дороги любой постареет – он и выглядел соответственно. Глаза красные, словно у кролика-альбиноса, с желтоватыми прожилками на белках. Под глазами тени – синюшные, нездоровые. Щетина двухдневная – в дороге не до бритья. Кожаная куртка измята, джинсы в пыли, ботинки в грязи по щиколотку.

Но довольный. Это читалось в каждом движении, в том, как он потягивался, разминая затёкшую спину, в том, как оглядывал двор – хозяйским взглядом, оценивающим.

Они доехали. Груз цел. Можно начинать.

В руках поднос из придорожного кафе – того самого, что в ста километрах отсюда, где они останавливались на последний перекур. Два стакана чая в подстаканниках – советских, алюминиевых, с гравировкой «Общепит».

Чай уже остыл, превратился в коричневую жижу с плёнкой на поверхности, но это был ритуал. Приехали – значит, надо отметить. Чай, сигарета, осмотр местности – и работа.

Следом из кабины вылез водитель.

Михалыч. Пятьдесят два года, но выглядел на все шестьдесят: дорога старит быстрее времени. Усы словно у Будённого, только седые и пожёванные жизнью, прокуренные до желтизны по краям.

Лицо – карта дорог: морщины как просёлки, шрамы как развязки, нос – горный перевал, свёрнутый в незапамятной драке и неправильно сросшийся.

Взгляд у него особенный – философа-дальнобойщика, который видел всю страну через лобовое стекло и пришёл к выводу, что везде одинаково плохо, только по-разному. В Прибалтике плохо чисто и аккуратно. В Средней Азии плохо пыльно и жарко. На Урале плохо серо и холодно. А в Москве нагло и дорого – философия простая, но работающая.

– Приехали, начальник, – Михалыч потянулся, суставы хрустнули, как сухие ветки, громко, с оттяжкой. – Сорок часов за баранкой. Жопа квадратная, как «Чёрный квадрат» Малевича. Только не такая дорогая и никому на хрен не нужная.

– Где встречающие? – Сергей озирался по пустому двору.

В голосе – раздражение, которое копилось всю дорогу и теперь искало выход.

Обещали встретить. Директор ДК лично по телефону клялся и божился: организуем, встретим, разгрузим, всё будет в лучшем виде. Телефонный разговор состоялся три дня назад. Три дня – целая вечность по советским меркам. За три дня могло измениться всё: планы, обещания, люди у власти.

Двор пуст. Только ворона на помойке копалась в объедках, выдёргивая нечто склизкое из разорванного пакета. Глянула на людей одним глазом, оценивающе, без страха. Решила, что неопасны, и продолжила своё дело.

Вороны в промышленных городах – особая порода. Наглые, умные, приспособившиеся. Как и люди.

Двери ДК распахнулись с жалобным скрипом – петли просили смазки последние лет десять.

Выбежал человек. Не вышел – именно выбежал, мелкими шажками, словно боялся упасть или получить подзатыльник. Пятьдесят пять лет, может, чуть больше. Мятый костюм времён позднего застоя, когда-то коричневый, теперь неопределённого цвета, как всё, что слишком долго стирали и слишком редко гладили. Галстук съехал набок, узел ослаб и полз куда-то к левому уху.

На лацкане значок «Ударник коммунистического труда» – абсурдный анахронизм в новые времена, когда слово «коммунизм» уже произносили с усмешкой.

Павел Семёнович Кривицкий, директор Дворца культуры металлургов. Типичный советский администратор среднего звена, порода, выведенная семьюдесятью годами селекции на выживаемость. Научился улыбаться начальству, не высовываться, брать по чуть-чуть, но регулярно, отчитываться красиво, работать по остаточному принципу.

Советский директор – это человек, который ничего не решает, но без которого ничего не решается. При Брежневе был комсомольцем, при Андропове – ударником, при Черненко – передовиком, при Горбачёве стал называться «менеджером». Суть не изменилась. Только слова.

– Сергей Михайлович! – Он бежал, размахивая руками, как ветряная мельница в шторм. – Встречаем, встречаем! Извините, задержался! Совещание в горкоме! То есть в администрации! Как его теперь… Мэрии! Мэрия теперь называется!

– «Задержался», – Сергей произнёс это слово так, что оно повисло в воздухе, как приговор.

Глянул на часы – «Полёт», советский, но надёжный, – на директора, опять на часы. Театральный жест, отработанный годами.

– Мы тут сорок минут торчим. Сорок минут, Павел Семёнович. С грузом, который стоит как половина вашего ДК.

– Виноват, виноват… – Директор подбежал, тяжело дышал после пробежки. На лбу выступил пот, хотя утро холодное. Нервы. – Всё готово! Всё подготовлено! Бригада ждёт! Только вот… Проблемка небольшая. Так, ерунда, мелочь.

Сергей замер. В воздухе запахло не просто проблемой – катастрофой. Он знал этот тон. «Ерунда, мелочь» на языке советских администраторов означало «полный крах, но я боюсь сказать прямо».

– Какая проблемка?

Голос изменился. Стал тихим, ровным, опаснее крика. Те, кто знал Сергея, знали: когда он начинает говорить тихо, готовь завещание.

– С электричеством. – Директор съёжился, стал меньше, словно пытался спрятаться сам в себя. – Перебои. Вчера весь квартал вырубило. Третий раз за неделю. Энергетики говорят, оборудование старое. Подстанция сорок третьего года, трофейная ещё, немецкая. Siemens, между прочим, хорошая была техника, но…

– Трофейная, – повторил Сергей. Медленно, раскатывая каждый слог. – Сорок третьего года. Почти полвека назад. Подстанция, которой сорок семь лет.

– Немцы хорошо делали! – директор скривил губы, но гримаса вышла жалкой, кривой. – Качество! Просто… Нагрузки сейчас другие. Раньше-то что? Лампочки да радиоточки. А теперь – телевизоры, холодильники, стиральные машины у всех.

Сергей уставился на него. Молча. Долго. Тем взглядом, которым смотрят на приговорённых – без злости, без ненависти, констатируя факт. На зоне таких ломали за три дня, здесь – за три минуты. Разница только в методах: там карцер и голод, здесь страх и деньги. Результат один.

Директор начал потеть сильнее, капли выступили на лбу, как роса на могильной плите. Рубашка под пиджаком потемнела на спине.

– У тебя час, – процедил Сергей. Тихо, но в этой тишине было больше угрозы, чем в любом крике. – Шестьдесят минут. Три тысячи шестьсот секунд. Чтобы напряжение было стабильное. Хоть генератор арендуй, хоть в энергосбыт на коленях ползи, хоть лично крути динамо-машину. Мне плевать как, мне важен результат.

– Но…

– Без света – нет концерта. Нет концерта – полетишь. С работы и не только. – Сергей сделал паузу, давая словам осесть. – Ты понимаешь, с кем работаешь? Понимаешь, чьи это деньги вложены?

Директор понимал. Или думал, что понимает. В городе все знали: новые концертные бизнесы – это не просто бизнесы. За ними стоят люди, с которыми лучше не ссориться. Какие люди, никто точно не знал, но слухи ходили. Слухов было достаточно, чтобы бояться.

– Сделаю, – прошептал он. – Всё сделаю. Есть знакомый в энергосбыте. Сват двоюродный. Договорюсь.

– Вот и договаривайся. А теперь организуй людей для разгрузки. Живых людей, не алкашей с похмелья. Груз хрупкий. Дорогой. За каждую царапину – из твоей зарплаты. За каждую поломку – из твоей шкуры. Ясно?

– Ясно! Яснее некуда! Сейчас всё организую!

Директор убежал обратно в ДК быстрее, чем прибежал.

Сергей проводил его взглядом, достал сигарету, закурил. «Мальборо» – настоящий, не польский левак. Дым поплыл в серое небо, смешиваясь с заводским смогом, становясь его частью.

– Суров ты, начальник, – хмыкнул Михалыч, прикуривая «Приму» от своей зажигалки – дешёвой, китайской, с голой бабой на боку. – Мужик чуть не обосрался.

– Надо, – Сергей затянулся, выпустил дым. – Здесь иначе не понимают. Если сразу не поставить на место – на шею сядут и ноги свесят. А потом удивляются, почему всё через жопу.

Михалыч хмыкнул, но промолчал. Философия дальнобойщика не предполагала споров с теми, кто платит.

Через пятнадцать минут двор ожил.

Из всех щелей – из дверей ДК, из подсобок, из будки, назначение которой было неясно, – появились люди. Пять человек. Может, шесть: один то появлялся, то исчезал, словно не мог решить, участвует он в этом или нет.

Бригада грузчиков выглядела как живая иллюстрация к статье «Деградация рабочего класса». Робы засаленные, рваные, латаные. Лица одинаково пустые, с тем выражением, которое бывает у людей, давно переставших ждать от жизни чего-то хорошего. Движения механические. И от всех несло перегаром.

Наёмные рабочие эпохи развала. Им было всё равно, что грузить: аппаратуру, гуманитарку, оружие, наркотики. Лишь бы платили. Давали мало, но регулярно. Этого было достаточно на бутылку и закуску. На большее никто не претендовал.

– Михалыч, открывай! – скомандовал Сергей.

Михалыч подошёл к фуре, загремел ключами. Замков было три – перестраховка, паранойя, разумная осторожность. На дорогах всякое случалось. Особенно ночью. Особенно когда груз дорогой и все об этом знают.

Двери распахнулись.

Внутри – чёрные кофры, уложенные, как патроны в обойме. Аккуратно, системно, с педантичностью, несвойственной советскому человеку. Каждый кофр в защитной плёнке, обмотан скотчем в три слоя. Каждый с биркой, где указано содержимое, вес, особые условия хранения. Ребята из «Ориона» знали своё дело. Профессионалы.

Сергей разглядывал эту чёрную стену упакованного железа и чувствовал то, что другие, наверное, чувствуют в церкви. Благоговение. Трепет. Понимание, что перед тобой нечто большее, чем просто вещи.

Это было будущее. Его будущее. Упакованное в пластик и фанеру.

– Осторожнее! – крикнул он грузчикам, которые уже полезли в кузов. – Это не мешки с картошкой! Уроните – из зарплаты вычту! Не из вашей – у вас и вычитать нечего – из директорской! А он уже вам вычтет, понятно?

Грузчики переглянулись. Угроза дошла не сразу – мозги, затуманенные вчерашним или сегодняшним утренним, работали медленно. Но дошла.

– Поняли, начальник, – откликнулся один, самый трезвый на вид. – Аккуратненько сделаем. Не впервой.

Начали выгружать.

Первыми пошли колонки – Cerwin-Vega, американские, калифорнийские. Чёрные, матовые, с серебристыми надписями на боку. По двести килограммов каждая, четверо грузчиков на одну колонку – и всё равно кряхтели, матерились вполголоса, обливались потом, несмотря на холод.

– Это что за гробы? – спросил один, молодой парень с наколкой «ЛЕНА» на костяшках пальцев. – Тяжёлые, падлы!

– Это, брат, звук, – ответил Михалыч, закуривая очередную «Приму». – Настоящий американский звук. Такого ты в жизни не слышал.

– Да мне до лампочки, – парень сплюнул. – Хоть марсианский. Лишь бы заплатили.

Колонки выплывали из фуры, как киты из океана: медленно, величественно, неотвратимо. Двадцать две штуки.

Сергей стоял рядом, считал, сверял со списком. Отмечал галочками в блокноте – том самом, в кожаном переплёте, который Олег подарил на двадцатипятилетие. «Деньги любят счёт», – сказал тогда Олег. Сергей запомнил. Считал всё: деньги, колонки, минуты, людей.

Потом пошли усилители Crown – серебристые, тяжёлые, с рядами индикаторов на передней панели. Процессоры dbx – чёрные коробки, напичканные электроникой, о назначении которой грузчики не имели ни малейшего представления.

Микшерный пульт Soundcraft – в отдельном кофре, самом большом и самом тяжёлом. Его несли вшестером, и всё равно чуть не уронили на ступеньках.

– Аккуратнее, черти! – Сергей рванулся к ним, успел подхватить край кофра. – Это пульт! Тридцать два канала! Стоит как ваша жизнь! Хотя нет – дороже! Сильно дороже!

– Прости, начальник, – буркнул один из грузчиков. – Ступенька кривая.

– Ступенька тысячу лет кривая! Смотреть надо!

Выгрузка продолжалась два часа – матов, криков, перекуров, угроз. Сто двадцать минут балансирования на грани катастрофы. Но справились. Всё оборудование было внутри, в фойе ДК, сложенное горой чёрных кофров. Целое. Невредимое, готовое к работе.

Сергей обошёл гору, пересчитал ещё раз. Сверил со списком. Всё на месте.

– Михалыч, – он повернулся к водителю, – иди отсыпайся. Ты заслужил. Послезавтра обратный рейс.

– А ты?

– А у меня работа. – Сергей глянул на часы. – Через шесть часов саундчек. Через десять – прогон. Спать некогда.

Михалыч пожал плечами, побрёл искать гостиницу. Или то, что в Нижнем Тагиле называлось гостиницей: общагу при заводе, где за три рубля давали койку и тараканов в придачу.

Сергей остался.

Смотрел на свою империю, пока ещё упакованную, пока ещё в кофрах, но уже свою.

Завтра приедет Валерий. Спросит, как дела. Сергей расскажет. Не всё, конечно. Только то, что нужно знать партнёру.

Партнёры – пожали руки, улыбнулись друг другу. Каждый думал: «Я его использую». Каждый был уверен: «Он не догадывается».

Оба были правы. И оба ошибались.

Саундчек

или Искусство блефа для тех, кто не знает слова «саундчек»

В СССР звук на концерте был, как правда в газете: все знали, что врёт, но слушали.

Сцена ДК. Вечер того же дня.

Типовая советская сцена, двенадцать на восемь метров. Красный бархатный занавес с прожжёнными дырками от прожекторов и пятнами непонятного происхождения. Кулисы пахли пылью, мышами и чем-то сладковато-гнилым – здесь всё гнило, медленно, но неотвратимо.

На заднике – полинявшая декорация «Берёзовая роща», оставшаяся от спектакля самодеятельного театра. Берёзы были синие, краска выцвела.

На подмостках – организованный хаос, который со стороны казался беспорядком, но был чёткой системой.

Техники раскручивали стойки, тянули кабели, устанавливали колонки. Провода змеились по сцене – сотни метров кабеля, каждый на своём месте, каждый подписан, каждый ведёт куда надо.

Это была не самодеятельность. Это была работа.

Всем дирижировал звукорежиссёр. Миша из Москвы, двадцати пяти лет от роду. Длинные волосы до плеч – не от моды, а от лени стричься. Футболка Pink Floyd, которую стирали так часто и так беспощадно, что лица музыкантов превратились в размытые пятна. Джинсы, рваные на коленях, но рваные от износа, не от дизайнерского замысла.

Мастер в России – это тот, кого уважают даже те, кто платит.

Взгляд у Миши особенный: взгляд человека, который знает тайны звука и презирает тех, кто не знает. А не знали, по его мнению, почти все.

Он работал на «Мелодии» на Новослободской, сводил альбомы Леонтьева и легендарный альбом «Звезда по имени Солнце» группы «Кино». После этого глядел на провинциальных техников как на туземцев, которым нужно объяснять, зачем колесо круглое.

– Так, порталы – по краям! – командовал он голосом, который не терпел возражений. – Строго по райдеру! Угол – сорок пять градусов! Не на глаз – по транспортиру! Мониторы вперёд! Линией! Где моя точка?! Где микшерная точка, я спрашиваю?!

Местный техник Василий, робкий мужичок лет сорока пяти в засаленной телогрейке, ходил следом, как потерянный щенок. Он работал в этом ДК двадцать лет, знал каждый гвоздь, каждую трещину, каждый глюк местной проводки. Но то, что он видел сейчас, было за пределами его понимания.

– А это… Влезет? – спросил он робко, глядя на колонки, которые были выше его в полтора раза. – У нас сцена не очень. Мы обычно «Электроникой» обходимся. Две колонки по краям и магнитофон «Олимп».

– Влезет, – Миша даже не глянул на него. – Ты не видел нормального аппарата. Всю жизнь с советским металлоломом работал, другого не знаешь. А это другой уровень, понимаешь? Это как сравнить телегу с «Мерседесом».

– Но…

– Никаких «но». Смотри и учись. Или не смотри, мне без разницы. Главное – под ногами не путайся.

Василий отошёл, присел в углу сцены. Смотрел на работу с тем выражением, с которым дикари, наверное, смотрели на первый самолёт. Страх, благоговение, непонимание.

Устанавливали микшерный пульт.

Soundcraft Series Two – чёрная громадина размером с письменный стол. Сотни ручек, кнопок, фейдеров, переключателей. Индикаторы, экраны, разъёмы.

Местные техники – все трое, которые остались помогать, – собрались вокруг, как дикари вокруг упавшего космического корабля.

– Это что, пульт управления атомной станцией? – прошептал кто-то.

– Soundcraft Series Two, – Миша гладил пульт, как гладят любимого. Нежно, почти интимно. – Тридцать два канала. Параметрический эквалайзер на каждом. Восемь подгрупп. Четыре эффект-посыла. Такой во всём Союзе штук пять, может, шесть. Один – на «Мелодии», один – на Гостелерадио, один – у «Машины времени», два – непонятно где, и один – вот, перед вами.

– А мы сможем на таком работать? – спросил Василий из своего угла.

Миша обернулся. Глянул на него долго, оценивающе. Как смотрят на насекомое, которое пытается заговорить.

– Вы – нет. Это не для колхозных рук. Это для профессионалов.

Василий кивнул, не обидевшись. Он всю жизнь знал своё место и не претендовал на большее.

Вечер. Зал пуст. Восемьсот красных кресел уставились на сцену, как восемьсот пар глаз.

Кресла были разные: одни новее, другие старее, некоторые вообще с другой обивкой. Собирали из разных мест, чинили как могли, латали. Из некоторых торчал поролон, обивка разошлась – никто не зашивал.

На балконе – гипсовые пионеры с горнами, один без головы. Местная легенда гласила, что голову отбили пьяные комсомольцы на праздновании Дня молодёжи в восемьдесят третьем. Или в восемьдесят пятом. Или это были не комсомольцы. История обрастала подробностями с каждым пересказом.

Аппаратура собрана.

Чёрная стена мощи по бокам сцены. Колонки нависали, как скалы, готовые обрушиться звуковой лавиной. Двадцать два чёрных монолита – по одиннадцать с каждой стороны. Выше человеческого роста. Внушительные. Пугающие.

Провода, сотни метров, змеились по сцене и уходили в зал, к микшерной точке. Там стоял пульт, окружённый усилителями и процессорами. Маленький командный центр посреди красных кресел.

Миша за пультом – как капитан на мостике корабля. Включил питание.

Загорелись сотни светодиодов: красные, зелёные, жёлтые. Пульт ожил. От усилителей потянуло теплом, начал тихо гудеть – не неприятно, а как-то успокаивающе. Звук работающей электроники. Звук готовности.

– Проверка, – произнёс Миша в микрофон. – Раз, два, три.

Его голос вырвался из колонок – чистый, мощный, объёмный. Заполнил зал, отразился от стен, вернулся эхом. Ни хрипа, ни искажений, ни того свиста обратной связи, который преследовал все советские концерты.

– Охренеть, – выдохнул кто-то из местных техников.

– Это ещё цветочки, – Миша усмехнулся.

Запустил тестовую фонограмму. Первые ноты – и зал взорвался.

Бас ударил в грудь, пол завибрировал под ногами, но мягко, бархатно. Не больно – приятно. Так приятно, что хотелось ещё.

Стёкла в окнах – те, что остались целы, – задребезжали в унисон. Люстра под потолком, чудом сохранившаяся с шестидесятых, начала раскачиваться, хрустальные подвески зазвенели, добавляя свою партию.

– Убавь! – завопил директор откуда-то из-за кулис. – Потолок обвалится!

– Это семьдесят процентов мощности! – крикнул Миша в ответ. – Даже не максимум!

Музыка заполнила пространство, словно вода. Проникла везде, обволокла, захватила. Не тот звук, к которому привыкли в провинции – хриплый, искажённый, больше похожий на шум из консервной банки. Это была чистота. Мощь. То, как должна звучать музыка, но как она никогда здесь не звучала.

Третий ряд – идеальное место. Достаточно близко, чтобы видеть, достаточно далеко, чтобы уйти.

Сергей сидел в третьем ряду, слушал. Лицо непроницаемое, как всегда, когда он думал о важном, но во взгляде читалось удовлетворение. План работал.

– Пойдёт, – произнёс он тихо. – Нормально.

Рядом, тоже в третьем ряду, сидел Валерий Положенцев, прилетевший утренним рейсом из Москвы. Дорогое пальто, начищенные ботинки (уже в пыли и грязи – этот город пачкал всё и всех), благоухание французского одеколона, неуместное, как смокинг на субботнике.

– Серёг, – выдохнул он, и в голосе звучало почти религиозное благоговение. – Это атомная бомба. Это… Я такого никогда не слышал.

– Теперь слышишь, – Сергей позволил себе улыбнуться. Почти незаметно, одними уголками губ. – Добро пожаловать в будущее.

***

Вечер следующего дня. Концерт.

Зал забит до отказа. Не восемьсот человек – полторы тысячи. Может, больше. Сидели на всех креслах, стояли в проходах, на подоконниках, у стен. Младшие залезли на плечи старшим.

Так делали на всех концертах, когда мест не хватало. Пожарный инспектор удавился бы, если бы увидел, но пожарный инспектор получил свои сто рублей и решил этим вечером проверять другой объект.

Духота невыносимая. Форточки заколочены ещё в семидесятые, чтобы тепло не уходило зимой. Кондиционеры? Какие кондиционеры? Это вам не Америка. Потолок подёрнут табачным дымом – курили все, прямо в зале, плевать на запреты.

На сцене – местная рок-группа «Стальные нервы».