Дотронуться до гало

– В такой тишине лучше не терять бдительности. В степи даже тень может оказаться не той, за кого себя выдаёт, – на этот раз неожиданно для всех его подправил Бауыржан, что после этих слов никто больше не возразил.

Даже Куаныш, который обычно отпускал колкие шутки, теперь ел молча, краем глаза посматривая вверх, на небесное кольцо. Было видно, что его это тревожило. Но сейчас за трапезой он изо всех сил пытался скрыть это от остальных.

И вот в тот момент я ясно почувствовал: день, что начинался как обычная охота, уже перестал быть просто выездом на природу. Что-то приближалось. Что-то, чему ещё только предстояло явить своё лицо.

Несмотря на то, что машина стояла с подветренной стороны, прежде чем завести её, Болату пришлось немного повозиться с нею.

– Аккумулятор слабый. А так, всё работает отлично. Она никогда меня не оставляла в степи, – пробуя оправдаться, он важно бросил взгляд на всех, но всё равно как-то странно, почти виновато, усмехнулся сквозь зубы. – Ну, давай же, моя красавица, – пробормотал он с последней надеждой, – заводись, наконец.

И словно услышав знакомые слова, машина вдруг ожила. Мотор затарахтел с неожиданной бодростью, как будто просто ждал именно этого.

Все переглянулись, на лицах появились улыбки. Напряжение, повисшее в воздухе, как по команде начало рассеиваться. Начали собирать вещи, суетливо и молча, будто не желая снова потревожить хрупкое равновесие.

Только мой папа не спешил. Он стоял чуть в стороне, глядя в степь, пытаясь переосмыслить всё, что услышал от приятелей. Где-то далеко или, может, совсем рядом поднялся слабый ветер. Он донёс до них едва уловимый запах сухой травы и чего-то ещё незнакомого.

– Поехали, пока совсем не стемнело и погода не испортилась, – глухо сказал он, не отводя взгляда от горизонта.

Машину трясло на кочках, но теперь на это уже никто не обращал внимания. Устроившись внутри, пусть и в тесноте, но с полным желудком, каждый погрузился в собственные мысли. Это было заметно: кто-то, опустив голову, пытался выкрасть у дороги хоть пару минут сна. Их головы покачивались в такт ухабам. Забавно и немного нелепо, будто куклы в расшатанной витрине.

На этот раз я устроился у окна, прислонившись к поручню, и закрыл глаза. Перед внутренним взором сразу всплыл знакомый, тёплый образ: мама ставит на стол дымящийся куырдак – моё любимое блюдо. Я будто почувствовал этот запах, вкус и тепло родного дома… Облизнувшись, я сразу понял, что усталость в теле на миг взяла верх, и я заснул.Стало немного стыдно: то ли за этот жест, то ли за то, что мысль о еде всё ещё пересиливала осторожность.

Машина тем временем продолжала свой путь по степи, не обращая внимания на сон и мысли пассажиров. Ветер шуршал сухой травой, точно кто-то крался в темноте, едва касаясь земли. За окнами была пустота, в которой, если сильно захотеть, можно было разглядеть что угодно… Или, наоборот, ничего.

Я снова прижался к стеклу, вглядываясь в темноту, и вдруг заметил, как на миг фара зацепила что-то. Я подумал, что, быть может, это чей-то силуэт? Может куст? Или просто игра света?

– Видел кто-то? – тихо спросил я, не поворачивая головы.

– Что именно, Жигер? Ты что-то увидел? – послышался в ответ сонный голос Рахмана.

Я замолчал. Во мне пропала уверенность, действительно ли я что-то увидел. Мне снова на миг показалось, что где-то за дальними кустами на миг мелькнула тень – тёмная, вытянутая, будто следящая за нами, осторожная, почти бесшумная. Я попытался вдохнуть глубже, стряхнуть с себя липкие мысли, что всплывали одна за другой, мешая сосредоточиться. Но воздух был вязким, душным, и в нём будто бы таилось что-то чужое.

Иногда по сторонам встречались отставшие от табуна лошади с подросшими жеребятами. Они останавливались, всматривались в нас настороженно, фыркали, мотали головами, словно выражали не просто недовольство, а тревогу. Их взгляд был слишком живым, слишком осознанным. Будто не мы их заметили, а они. Казалось, будто они знали что-то большее, чем мы.

Я чувствовал, как под кожу прокрадывается холодок. Это был не страх и не усталость, скорее, какое-то внутреннее сжатие, как перед грозой. Когда небо ещё ясное, но ты уже знаешь: что-то надвигается. Мы продолжали ехать, не говоря ни слова. Даже редкие вздохи сидящих в машине были слышны. Они были глухими, с натяжкой, словно земля под нами их слушала.

Мне не хотелось оборачиваться на других. Хотелось смотреть лишь вперёд, подталкивая при этом время. Не потому, что не хотел, а потому, что боялся. Боялся выдать свой страх. Боялся увидеть то, чего не должно быть. То, что нарушает хрупкое равновесие между привычным миром и тем, что скрывается за его границей.

Пытаясь наощупь в памяти выхватить образ – глаза хищников, тяжёлые, неподвижные, сверкающие в полумраке – я невольно представлял себя перед ними. Их оскал – не просто угроза, а молчаливая уверенность в том, что ты их добыча. Но мысли рассыпались. Боль в ногах, тупая, давящая от долгого сидения в машине, тянула вниз. Она затапливала сознание, словно напоминая: ты всё ещё здесь, ты – тело, а не только страх.

Машина старательно лавировала, уворачиваясь от кочек на дороге, но всё внутри оставалось странно неподвижным, будто время застыло. Пространство казалось тягучим, вязким, словно сама дорога не хотела нас отпускать. Ветки по краям тропы не просто мелькали за окном. Они тянулись, как бы пытаясь задержать, остановить и удержать нас хоть на миг. Воздух за стеклом был густым, сонным, и вместо тревоги приносил только странное, одурманивающее спокойствие.

Тишина и всё, что держалось на небе, будто жили своей жизнью, готовые в любой момент разорваться чем-то, что давно жаждало вырваться наружу. И от этого страх внутри каждого не исчезал, а натянутой тетивой замирал в ожидании одного щелчка. Одного вздоха, который отпустит стрелу.

Глава 2

Погоня

       Этот миг, когда кто-то из нас в машине закричал: «Смотрите, волк!», врезался в память, как выстрел. Резкий, оглушающий, он разорвал вязкую тишину и пробудил в каждом нечто дикое и первобытное. Будто под кожей всколыхнулась старая забытая природа, без слов, без мыслей, только инстинкт. Первородный инстинкт. Чувство, притягивающее и пугающее, как зов крови.

Вскрики, резкие движения, вспышки жестов, всё смешалось в один беспорядочный шум. Кто-то навалился вперёд, кто-то сжимал плечо соседа, а я, закрываясь от паники чужими телами, пытался всё же поймать взглядом то, что мелькнуло у обочины.

И я увидел его. Он не бежал, он скользил. Узкое, сухое тело, плотно прижатые к голове уши, хвост вытянут назад, почти параллельно земле. Его движения были неуловимыми, как у тени. В каждом его шаге было напряжение, словно под ним пружинила сама земля. Он не оглядывался, не путался в кустах, будто знал эту тропу лучше нас.

Свет, преломляясь на его шерсти, исчезал в ней, не отражаясь. Он был не серым, а пепельно-бесцветным, точно пыль веков осела на его спине. Двигаясь вдоль дороги, он оставался на грани видимости, как будто жил в другом времени. Каждый раз сердце замирало, когда он появлялся, то исчезал между кустами. Казалось, что за гранью взгляда скрывается нечто большее, чем просто зверь. Он не боялся нас. Он был как знак, как предвестие чего-то.

Машина замедлила ход. Мы все замолчали. И в этот момент я вдруг понял: волк не избегал нас, он вел. Но куда? И зачем? Этот вопрос волновал лишь меня и нашего проводника. Его застывшее лицо с нахмуренными бровями говорило об одном: час расплаты близок. Но не для нас, а для него самого. И для волка, что бросал на нас свой остервенелый, не по-звериному осознанный взгляд. Лицо его было таким, что сразу становилось ясно: никакие крики его не тронут. Всё вокруг потеряло для него всякое значение.

Мы следовали за ним, хотя никто не произнёс ни слова. Ни команд, ни кивков, только тишина. Густая, натянутая, как струна, и при этом удивительно согласованная. Словно в салоне уже не осталось отдельных людей, а был один-единственный насторожённый организм, который, затаив дыхание, следил за удаляющейся фигурой. Той, что явно не принадлежала нашему миру.

Дорога сузилась, заросли полезли прямо на капот. Машина поползла, проваливаясь колёсами в рыхлый, неровный грунт. Волк больше не прятался. Он шёл открыто и ровно,будто вёл нас по давно намеченной тропе. Иногда оглядывался: не в упор, а скользнув краем взгляда, через плечо, сквозь кусты. В этих коротких поворотах головы не было ни страха, ни вызова, только спокойное, почти равнодушное знание. Он знал, что мы здесь.

Кто-то в машине прошептал:

– Он ведёт нас туда, где нам не рады. Мы пленники задуманной им игры. Неужели никто из вас этого не понимает? К черту этого волка! Остановитесь!

– Замолчи, наконец-то. Не надо нести чепуху. Или выпрыгни из машины, – одёрнул его чей-то голос, что он сразу замолк.

Никто не посмел возразить. Слова легли тяжёлым холодом, вымывая последние крохи спокойствия и оставляя вместо него вязкое, почти физическое предчувствие. Все молчали, потому что внутри уже сидело это знание – тихое, но неотвратимое: мы здесь не случайно. Нас не просто везли. Нас вели. Нам не просто показывали дорогу. Нам показывали то, что должны были увидеть.

Степь становилась всё гуще. Свет начал меняться: теперь он лился не с неба, а, казалось, исходил из самой земли, отражаясь от  растений и от глаз волка. Мир вокруг замедлялся, становился плотнее. Ветер стих. Даже мотор начал звучать иначе. Тише, будто боялся потревожить что-то.

Он шёл медленно, выверенно, с той грацией хищника, который точно знает: за ним смотрят. Он не прятался, не оглядывался и не торопился. Он всматривался. Его взгляд, холодный, настороженный и до жути человеческий, скользил по стёклам машины, цепко выхватывая лица. Среди множества чужих глаз были и мои – расширенные до предела, неспособные оторваться. Глаза человека, который впервые увидел живой страх. Не внутри себя. А снаружи, готовый показать зловещий оскал.

И с каждой минутой в его фигуре становилось всё меньше звериного. Движения вытягивались, округлялись, исчезала пружинистая хищность, как будто он отряхивал с себя животную оболочку, шаг за шагом приближаясь к чему-то другому. Почти человеческому. Или… почти иному. Всё стало единым сном наяву.

– Дайте ружьё. У меня для него есть приготовленный патрон. Я с особым старанием отлил этот кусок свинца. Это именная, предназначенная только для него пуля! Это шанс, которого я ждал столько времени. Сколько я тебя искал. Нас познакомит моя пуля.

Он не кричал. Не дрожал. Его голос звучал ровно, даже немного устало, как у человека, который слишком долго ждал.

– Он не должен уйти, потому что час расплаты настал. Этот волк – настоящий призрак! Наконец-то, – словно стараясь загипнотизировать зверя, медленно, но с нарастающим жаром проговорил проводник свои слова и, не оборачиваясь назад, вытянул свою свободную руку. Не помню кто, но кто-то один из нас сидящих сзади, передал ему ружьё. Холодное ружьё, часто лишавшее зверей жизни.

Пальцы его чуть дрожали. Не от страха, а от нетерпения. Он уже не смотрел на волка. Он смотрел сквозь него. В самый узел своей судьбы, куда этот зверь-не-зверь тянул его всю жизнь. В этом сером теле сплелись и дичь, и легенда, и старая вина, которую нельзя было ни забыть, ни простить. Только встретить выстрелом.

Я не помню, в какой момент он исчез. Просто в один миг его больше не стало. Осталась только дорога: узкая, чужая, и свет, который не давал ни покоя, ни тепла. И ощущение, что нас занесло совсем не туда, куда мы ехали. Машина снова ускорилась.

Может, я и хотел, чтобы тревога растворила его в воздухе, но выстрел всё равно прозвучал: глухо, будто из-под толщи воды. Машина качнулась от отдачи. Птицы, которых минуту назад не было и в помине, взорвались из кустов чёрным облаком. Время на короткий миг замерло. И в этой тишине, которая последовала за выстрелом, я вдруг понял: пуля не просто пронзила плоть. Она что-то пробудила.

Волк дёрнулся. Он не взвыл, не упал. Он чуть пригнулся, мотнул головой и попробовал укусить воздух там, где пуля уже пронеслась сквозь него. Это движение было не болезненным, а почти раздражённым, как у того, кого задели, но не остановили. Он пошатнулся, прихрамывая на заднюю лапу, но не остановился. Напротив, ускорился. И будто подтверждая слова проводника, его силуэт снова начал расплываться, становиться неясным, словно облик волка был только оболочкой, трескающейся под напором чего-то другого, что не хотело быть открытым.

– Попал, – прошептал кто-то.

– Но не туда, – с некоторой досадой добавил другой.

Никто не мог предположить, что проводник мог с этого расстояния промахнуться. Но всё же, хоть и прихрамывая, волк продолжил свой бег.

Всё вокруг быстро менялось. Невозможно было не замечать непривычный для этой местности пейзаж. Выцветший на фоне появляющихся саксаульников, он давил на нервы. Зелень становилась пепельной, деревья – тоньше и выше, с ветвями, как вытянутые кривые руки. Воздух сгущался, но теперь он чувствовался тревожно – пустым, как перед сильной бурей.

– Болат, мы отъехали совсем далеко. Будь внимателен, берегись провалов и скрытых ям, – вцепившись в дверные ручки, обратился к нему мой папа и краем глаза бросил взгляд на меня.

– Держись, сынок. Скоро всё закончится.

– Да, папа, не волнуйтесь за меня, – обрывочными фразами ответил я ему. Мне тогда показалось, что мои слова он даже не услышал.

Мой папа тоже был отменным охотником, и ему не раз приходилось попадать в схожие передряги. Но то, чего он всегда опасался и о чём предупреждал проводника, наконец, случилось. Беда нагрянула, как гром среди ясного неба.

Машина, переезжая через старые, заброшенные колонии степных грызунов, вдруг провалилась. Земля под передними колёсами хрустнула и ушла вниз, как трухлявое дерево. Удар пришёлся такой силы, что мы, сидевшие внутри, разлетелись кто куда, как тряпичные куклы, брошенные рукой великана. Металл застонал, стекло лопнуло с пронзительным щелчком.

На несколько секунд всё вокруг застыло в мёртвой тишине. Только ветер, как ни в чём не бывало, продолжал лениво стелить пыль по выжженной, треснувшей степи. Пыль поднималась медленно, волнами, как дым после взрыва. Потом послышался приглушённый кашель, чей-то стон и сиплый вдох. Из серой дымки медленно выплывали размытые очертания. Точно тени, что решили вернуться в мир живых.

Я поднялся, ощущая, как под кожей пульсирует тупая, тяжёлая боль. В груди колотилось. Не от страха даже, а от дикого, животного осознания: что-то сломалось, и уже не вернёшь. Машина стояла под страшным углом, словно клюнув носом в землю, задние колёса беспомощно крутились в воздухе, скрипя. Из-под капота вытекала густая тёмная жидкость. То ли масло, то ли топливо, то ли кровь механического зверя.

Проводник лежал в метрах пяти, сжавшись, как раненый зверь. Он держался за плечо, лицо его было искажено болью.

– Всё… приехали, – хрипло выдохнул он. – Но я успел выстрелить. Я должен был попасть в него на этот раз. Он вытер кровь с губ дрожащей ладонью.

– Я же говорил… Эти места прокляты. Демеу… Я не могу встать. Пройди вперёд. Посмотри. Я должен был попасть!

Я смотрел на вдавленную в степь кабину машины, и в груди разливался холод. А небо… Небо над нами начинало меняться. Как будто кто-то, невидимый и равнодушный, медленно натягивал на мир чёрную вуаль. Над солнцем висел тот самый ореол – яркое, мертвенно-бледное гало, которое становилось всё ближе, всё навязчивее. Не солнечный свет, а его насмешка.

И тогда я понял: охота начинается не с выстрела. Настоящая охота начинается с борьбы. За жизнь. За путь назад. За шанс снова увидеть дом, если он всё ещё существует.

– Когда оно отстанет от нас, это гало? Может, оно теперь навсегда с нами? – я повторял это себе, как молитву или заклинание, и вдруг ощутил странное, непрошеное спокойствие. Оно пришло ниоткуда, как будто от холода, внутри уже нечему было дрожать.

Я закрыл глаза на секунду и словно приглушил всё, что звучало вокруг. Сухой хруст под машиной. Отдалённые стоны ветра и людей. Поскрипывающий в воздухе металл. Всё стало глухо, как в подводной глубине. Пространство вокруг точно замедлилось, и в этом замедлении появилась ясность. Не суета и не паника, а тихое принятие неизбежного.

Мне захотелось встать и пройти вперёд. Неизвестно куда, просто туда, куда звал меня голос. Или, может быть, сама тишина. Она будто взяла меня за руку осторожно, почти ласково, с той мягкой настойчивостью, с какой мать ведёт засыпающего ребёнка в кровать. Шаг за шагом я подчинялся этому зову, как во сне. В этой тишине было что-то живое. Она не пугала, наоборот, успокаивала, нашёптывая из глубин памяти забытые смешные истории, детские обиды, запахи дома и полуденные взгляды солнца сквозь занавеску. И тогда я невольно улыбнулся.

– Я не Ледяное сердце, – прошептал я. – Раз умею вспоминать тёплое и смеяться. Кто они, эти судьи, чтобы решать, кем мне быть? – мысленно я задал себе этот вопрос.

Но едва я это подумал, как под ногами мелькнуло что-то серое, и я, споткнувшись, тяжело рухнул на землю. Лицо коснулось сухой, пыльной поверхности, и сквозь тонкий слой пепла проступила грубая, колючая текстура. Словно я прижался щекой к шерсти забытого зверя, тёплого, давно мёртвого, но всё ещё хранящего запах дома.

– Может, это пепел и остатки степной травы, перемолотой временем, – подумал я, отзываясь на наполнившее тело истому. Эти крошечные пылинки щекотали ресницы, заползали в ноздри, оседали на языке. Дышать становилось труднее, потому что сам воздух вдруг стал каким-то чужим.

Где-то внутри меня нарастал ритм. Поначалу, как удары сердца в висках, потом как далёкий барабан тревоги. Но он начал отступать, оборачиваясь серой массой. Безвременьем, где всё звучит одинаково. Всё тело наливалось приятным теплом, словно я лежал на мягком пледе в июльском поле. Больше не хотелось вставать. Не хотелось ничего. Кроме одного – заснуть.

В этот момент издалека донёсся гул. Голоса. Крик, треснувший от отчаяния.

– Жигер… Куда ты запропастился?! Сынок! Где ты? Кто видел его в последний раз?

И другой голос, мужской, глухой и сдавленный:

– Неужели он выпал из машины? Это случилось на ходу! Но он же был прямо за мной…

– О, горе мне! О Всевышний, помоги! – послышался чей-то далёкий голос, и вдруг он обрушился на меня всей своей тяжестью. Он не звал, он вытаскивал мой отклик, когтями изнутри. Но я молчал. Вернее, я не знал, как подать им всем знак.

И в этом тяжёлом, морозном воздухе вдруг проступил образ. Сначала он был неясный, будто выцарапанный на запотевшем стекле. Но я знал: это была она. Моя мама.

– Мама, я здесь. Я рядом. Не тревожься, мне легко и спокойно, – попробовал ответить я ей, но она странным образом не отзывалась.

Она стояла вдалеке, за невидимой гранью, как за мутным зеркалом, и в её глазах отражалось нечто большее, чем просто забота. В них было время. Забвение. Страх. Любовь, истончившаяся до боли.

Я не слышал её слов, и всё же знал, что она говорит. Или не говорит, а просто смотрит так, что внутри меня начинало всё дрожать. И вдруг в голове мелькнуло: может они ищут меня? Если зовут – значит, я им нужен. Значит, любят… Но если всё не так? А может, голос, образ, сама эта странная тишина – просто наваждение? Мистика, игра памяти или снов?

Я протянул руку. Не к ней, а к зеркалу, которое вдруг стало окружать всё пространство. Оно не сверкало и даже не отражало. Оно было тёмным, как вода ночью, и в нём только я. Я – искажённый, вытянутый и неузнаваемый. И за стеклом мама, за гранью как часть меня. Зеркало вздрогнуло. Треснуло. Мир издал глухой, тонущий звук, подобно тому, как небо заплакало.

И тогда я понял: я не просто упал. Я вернулся в степь. Она раскинулась вокруг меня. Бескрайняя, сгоревшая до пепельного безмолвия, но теперь я видел её иначе. Не как просто землю под ногами, а как нечто живое и дышащее. Она ощущалась, словно она была мамой. Могучей и молчаливой… Древняя, сложенная из сухих трав, ветра и памяти. Её руки шершавым ветром перебирали мои волосы, а голос был в самом небе – низком, тяжёлом, по – видимому, оно тоже что-то помнило обо мне. Она не смотрела – она чувствовала. Обнимала не телом, а присутствием. Я понял: я вырос в ней. И снова упал в неё. Степь приняла меня таким, каким я хотел стать.

И тогда зеркала снова начали всплывать из земли. Сотни. Тысячи. Они окружали меня кольцом, дрожащим, как вода на ветру. В каждом – отражение. Сначала – моё. Потом – не моё. Лица – вытянутые, обросшие, с глазами, в которых плясал дым. В отражении зеркал были даже полузвери и полулюди. В каких-то я узнавал себя – детским, разъярённым, плачущим и забытым. В других – кого-то, кого, быть может, я когда-то знал. Или кем мог стать. Или кем был в том, другом времени, что никогда не случилось.

Они не шевелились, а только смотрели. Некоторые отражения моргали не в такт мне. Один улыбался, когда я чувствовал страх. Другой прижимал ладони к моему лицу, словно хотел войти в меня. Третий – с мамиными глазами, но с моей звериной пастью – просто ждал. А за всеми ими, где-то в глубине отражений, снова встала степь.

Она стояла прямо, как женщина в траурной вуали, и смотрела на меня изнутри зеркал. Её лицо было вырезано из песка и пепла. Глаза – две пустоты, в которых мерцали угли. А голос… Я его не слышал. Я его помнил.

И в этой памяти было всё – тепло, страх, запах молока, скрип кровати, вой ветра, первый шаг, первый удар и покой. Это была не просто мать. Это была Мать всего. Того, что растёт. Того, что умирает. И того, что возвращается в жизнь.

Я приоткрыл глаза. Небо над степью было уже не серым, а цвета простуженной меди. С каплями бурого света, как кровь под кожей. Всё пространство вокруг вздрогнуло, дёрнулось, пошло волной. Силуэт машины терялся в ползущем по степи сумраке. Она напоминала тёмную, тяжёлую тень, застывшую в последнем рывке перед падением. Люди метались возле неё, как муравьи в пламени. Но я не мог закричать. Тело не слушалось.

Во мне боролись две силы. Одна просила отдаться теплу и покою, лечь обратно, закрыть глаза навсегда. Другая – яростная, истерзанная, рвала изнутри, напоминая: "Ты жив. Ты должен встать".

– Жигер… сынок… Ты живой, и это главное!

Этот голос звучал уже не внутри – снаружи, совсем рядом. Слеза скатилась по моей щеке. Я снова попытался вдохнуть – с болью в горле, с тяжестью в груди – и понял: ещё не всё потеряно.

– Папа, ты нашёл меня. Но что это было? Меня вёл какой-то голос.

– Сынок, мой любимый Жигер. Успокойся, всё хорошо. Извини, что не заметил, как ты ушёл вперёд. Это только моя вина. Мы обыскались тебя. Хвала Всевышнему, что Он уберёг тебя от этого волка. Ты лежал прямо на нём и спал. На тебе кровь, сынок. Болат! Ты стрелял в моего ребёнка?! Что ты наделал?!

Теперь, находясь в папиных объятиях, я впервые по-настоящему понял, что такое страх. Он накрыл меня ураганом – холодным и безжалостным. Страх того, что ты мог исчезнуть, быть забытым, словно тебя никогда и не было. Что материнская боль осталась бы без ответа. Я медленно, неуверенно начал тянуть руку к свету.

– Смотрите-ка, как он распластался. Да остынь ты, дружище! – ответил дядя Болат, улыбаясь, – Не мог я в него стрелять! Он сидел тогда в машине, я это помню. Я целился в волка. Рад, что выстрел мой оказался точный: пуля вошла ровно в грудь. Надо лапу посмотреть, заднюю – там что-то было.

Он нагнулся, собираясь приподнять звериную лапу, но тут…

– О, ужас! Он жив?! Ещё и огрызается! Как он не укусил моего сына?! Просто невероятно! – резко отшатнулся мой папа. И в этот момент по спинам всех, кто смотрел, пробежал ледяной озноб.

– Да это не зверь, а сама нечисть, – пробормотал кто-то.

– Что же вы его мучаете? Добейте! – выкрикнул один из друзей отца.

И тут раздался роковой выстрел.

Запах пороха мгновенно наполнил воздух. Волк дёрнулся и затих. Но в тот же миг что-то в нас изменилось.

Тишина навалилась тяжело и вязко, как мокрое покрывало. Даже птицы замолкли. И вдруг издалека с видневшихся вдали холмов донёсся протяжный, глухой вой. Он был не злым, скорее, печальным. Будто кто-то узнал о смерти. Или почувствовал разрыв нити.

Папа крепче прижал меня к себе. Теперь он не хотел отпускать меня из своих объятий.

– Пойдём отсюда, Жигер. Хватит с нас уже этой охоты. Нам всем надо возвращаться домой. Надо вытаскивать провалившуюся машину с ямы. Это её волчица завыла вдали. Она почувствовала его смерть. И стоило нам ввязываться в эту погоню? Мы все повели себя, как дети! И каков теперь результат? Кто мне ответит?

– Не будем ругаться. Не хватало нам теперь перессориться. Скорее всего, это волк завыл, – хрипло пробормотал дядя Болат. – Похоже, мы подстрелили волчицу. Но… она слишком крупная. Неправдоподобно крупная для самки. Просто невероятно. – Он развернул тело зверя, и лица всех вдруг налились багровым, как бы что-то невидимое ударило их по сердцу. – Демеу, взгляни… Что это за дьявольские проделки? На лапе – проволочный узел. К тому же крепко завязанный. Кто-то обмотал её лапу металлической проволокой! Видишь? Узел затянут так, чтобы не мешать бегу. Это же точно сделано человеком! Смотри, концы аккуратно обрезаны, чтобы не впивались в кожу. Как такое возможно? Уму непостижимо! Скажи, дружище, ты хоть раз видел нечто подобное?