Дотронуться до гало

Я устроился в самом конце машины, усевшись прямо на запасное колесо. Отсюда, думал я, можно держать всех в поле зрения, будто я командир какого-то детского разведотряда. Моя фантазия, питаемая рассказами отца, разыгралась не на шутку. Я был уверен, что если вдруг начнётся что-то важное, я замечу это первым. Но, конечно, никому до моих мысленных игр тогда не было дела.

По пути Болат обернулся и предупредил, что нам могут повстречаться зайцы, поэтому стоит держать хотя бы одно ружьё наготове. Эти его слова вызвали в машине оживление: кто-то возбуждённо переспросил, кто-то засуетился, и в итоге мы даже остановились, чтобы один из охотников мог достать ружьё из багажника и держать его при себе.

Изредка папа и Болат переглядывались. Это происходило быстро, как будто они обменивались короткими, понятными только им фразами без слов. Я заметил, что у папы в такие моменты морщины у глаз чуть углублялись. Он, кажется, едва заметно улыбался. Мне тогда это показалось странным. Я пытался понять, что между ними происходит, новстряски мешали сосредоточиться.

Виляя по разбитой степной колее, мы ехали дальше, пока, наконец, не подъехали к небольшой воде. Это было то ли пересохшее озерцо, то ли просто ложбина, наполненная недавними дождями.

Здесь Болат сбросил скорость и, повернувшись к нам, сказал:

– Мы приехали. Машина будет стоять на виду. Дальше уже пешком.

Мы послушно начали выбираться из машины. Воздух стал тише и плотнее – казалось, сам степной простор затаил дыхание в ожидании. Где-то вдали раздавались редкие щелчки птиц, и всё вокруг застыло, как в предчувствии чего-то важного. Охота вот-вот должна была начаться.

Отцовский рюкзак почти не давил на плечи. Внутри была бутылка с водой и завернутые в пакет вещи, назначение которых теперь меня вовсе не интересовало. Мы осторожно пробирались через заросли камыша. Несколько раз слышался резкий взмах крыльев – вероятно, взлетали фазаны, но мне ни разу не удалось их увидеть.

Следуя за отцом, я замечал каждую мелочь. Он с особым вниманием и осторожностью проходил мимо зарослей тамариска, будто чувствовал, что за ними может скрываться дичь. Он двигался плавно, пригибался, осматривал местность взглядом, наполненным опытом и ожиданием. Я невольно старался подражать ему.

– Да что же это такое, в конце концов? – вдруг недовольно пробормотал он. – Ничего не понимаю.

На мгновение он остановился и посмотрел в сторону.

– Вот надо ж такому случиться, – продолжил он уже громче. – Впервые взял с собой сына на охоту – и тишина как назло.

Он сдержанно усмехнулся. Мне показалось, что за этой усмешкой скрывалась досада, смешанная с лёгкой попыткой оправдаться. В этот момент я вдруг почувствовал к нему что-то тёплое и щемящее, похожее на жалость.

– Ничего, пап, – негромко сказал я. – Всё равно хорошо. Мне нравится.

Его лицо осветилось неожиданной мягкостью. В этот миг он, казалось, забыл о фазанах, ветре, пустоте вокруг. Он посмотрел на меня как-то особенно и, не сказав ни слова, снова пошёл вперёд, осторожно ступая по сухой траве.

И вдруг – резкий всплеск. Слева из-под кустов вырвался фазан. Отец вскинул ружьё. Прозвучал выстрел – сухой и звонкий. Птица упала, описав в воздухе неровную дугу.

– Есть! – сказал он тихо, будто самому себе. Потом повернулся ко мне и, подмигнув, добавил: – Вот теперь по-настоящему началась охота.

Я улыбнулся. Степь снова замерла, но теперь она казалась не такой безмолвной. В её тишине слышался отголосок первого выстрела, первой удачи и, может быть, чего-то большего – начала общего пути.

Наши попытки найти подбитого фазана так и не увенчались успехом. Каждый куст был тщательно осмотрен. Только теперь мне стали попадаться многочисленные фазаньи следы, на которые я раньше не обращал внимания. Меня, можно сказать, обуревало сильное желание найти эту птицу, но она, словно скрытая невидимой волшебной вуалью степи, ускользала от нас. Я хотел заслужить одобрительную похвалу от папы. Но сама природа решила встать на защиту своей дикой дочери.

Ветер, до этого тихий и мягкий, начал подниматься, шурша сухими травами и путая направление следов. Следы становились всё более расплывчатыми, и сердце сжималось от тревоги. И вдруг в меня закралась мысль: неужели мы оставим её погибать в одиночестве?

Я чувствовал, как взгляд отца скользит по степи, оценивая местность. Пусть он молчал, но я знал, что он тоже не хотел сдаваться. Для него это была не просто охота, а урок – для меня, для нас обоих. Мы пошли дальше, почти не разговаривая, будто боялись спугнуть даже тишину, в которой, казалось, могла притаиться птица.

Вдруг на границе зрения мелькнуло что-то тёмное. Я вскинул руку, останавливая отца. Осторожно подошёл ближе, стараясь не наступать на сухие ветки. Там, под широким кустом полыни, с трудом заметный, сидел фазан. Его насторожённое тело, прижимающееся к земле, словно сливалось с землёй.

Наши взгляды встретились – короткий, молчаливый миг, в котором было всё: страх, гордость и жизнь. Я замер, не зная, что делать дальше. Папа подошёл сзади и положил руку мне на плечо.

– Нашёл, – тихо сказал он. – Молодец.

Эти слова были мне дороже любых наград. Папа аккуратно взял фазана живьём, осмотрел и, не причиняя боли, положил его в рюкзак, который тут же протянул мне.

– Кажется, дробь задела только крыло и ногу. Иначе мы бы его не нашли, хоть ищи тут целый день. Этот фазан славный. В таких случаях всегда обращай внимание на шпоры – по ним определяют возраст птицы. Запомни это, сынок.

Он немного помолчал, поправил ружьё на плече и бросил взгляд на горизонт.

– Всё же я чувствую, охота сегодня не заладится. Жигер, давай возвращаться к машине. Скоро обед, и нам не помешало бы подготовить что-нибудь поесть – и для себя, и для наших гостей. Ты слышал выстрелы, Жигер? Но звук был неглухой. Обычно глухой выстрел – это когда попал в цель. А звонкий – значит, мимо.

– Да, я слышал звуки выстрела, – ответил я, всё ещё чувствуя неловкость движения в рюкзаке: фазан шевелился, царапаясь лапами по ткани, как бы напоминая о себе.

Мы двинулись молча в сторону машины. Степь вокруг казалась теперь спокойной, почти притихшей. Солнце уже поднялось высоко, щедро заливая всё золотым светом. Тепло отцовской похвалы всё ещё не покидало меня. Оно согревало изнутри и делало каждый шаг лёгким. Когда мы подошли к машине, папа первым открыл багажник и начал доставать котелок и складную печку.

– Жигер, принеси ту канистру с водой. Нам надо с тобой разжечь костер. Поставим чайник кипятиться. Пока вернутся наши люди, как раз успеем. К тому времени и чайник вскипит. Под сиденьем пакеты с продуктами. Возьми картошку и почисти. А я соберу сухие ветки.

Я послушно пошёл к задней двери, но вдруг остановился. В рюкзаке фазан снова зашевелился, и я ощутил в груди странную тяжесть. Не физическую, а другую, внутреннюю. Похожую на ту, что бывает перед важным выбором.

– Пап, а что с ним будет потом? Мы же не отпустим его, да? – спросил я тихо, почти шёпотом.

Папа поднял взгляд. Несколько секунд он молчал, будто перебирая в уме не слова, а мысли.

– Сынок, это наш трофей. Даже если мы его выпустим на волю, фазан раненый, ведь и в степи он уже не выживет. Рана она всё равно даст эффект. Тогда он станет лёгкой добычей для лисы или шакала. Может, и степной кот его возьмёт. Мне однажды довелось увидеть такого. Правда, не здесь, в других краях. Он был похож на рысь, которую по телевизору показывали, только меньше и проворнее. Красивый и опасный зверь. Поэтому существует мнение, что подстреленную дичь нужно добирать, а не оставлять умирать в мучениях. Все охотники так и поступают. Значит, мы тоже так поступим.

Он помолчал, посмотрел на горизонт, словно хотел убедиться, что степь его слышит.

– Я оставил его живым лишь затем, чтобы показать друзьям. А потом… Потом мы сделаем всё, чтобы он не мучился. Это ведь не просто дичь, Жигер. Это часть круга. Кто-то охотится, кто-то становится жертвой. Так устроен мир. В нём нет зла и добра. Это и есть жизнь.

Я кивнул. Эти слова врезались глубже, чем я ожидал. И впервые за день мне стало ясно: охота – это не только выстрелы и трофеи. Это уважение. И ответственность.

Мы начали готовить лапшу. Походную лапшу, как позже папа назвал её. Я резал картошку, папа жарил мясо в казане, добавляя специи, которые всегда хранились у него в отдельной сумке – в маленькой жестяной банке с крышкой на резьбе. Ветер гнал по степи запах обжаренного лука и мясного жира. В стороне лежали мелко нарубленные кусочки перца и чеснока, дожидаясь своей очереди.Даже фазан в рюкзаке затих.

– Слышишь? – вдруг сказал папа, резко приподняв голову.

Я прислушался. Издалека доносились голоса, шаги, а затем и знакомый голос дяди Куаныша. Они возвращались. Кто-то смеялся, кто-то громко переговаривался. Видимо, их охота прошла по-другому.

Через пару минут из-за пригорка показались силуэты. Дядя Бауыржан шёл впереди. Следом, Куаныш и Рахман. Последний крутил в руках гильзу и что-то оживлённо рассказывал.

– О! Вот и лапша почти готова! – воскликнул папа, как они подошли ближе. – Ну что, проголодались, охотники? А где наш проводник-то? Где вы все его оставили?

– Он просил нас возвращаться к машине, а сам, уткнувшись в землю, словно собака-ищейка, выискивал чьи-то следы на противоположном берегу этого водоёма. Откуда вообще он здесь взялся? Прямо какая-то чертовщина. Наверное, что-то всё же своё искомое увидел там, – ответил на слова моего папы дядя Рахман и немного улыбнулся, подсаживаясь к своим друзьям.

– Ну вот, наш проводник и сам показался, – выпрямившись во весь рост, он через пару секунд посмотрел в сторону, откуда показался тёмный силуэт.

– Совсем я вижу, настроения у вас нет. Я ведь слышал выстрел. Что не так пошло у вас?

– Какая это охота? Разве так должно быть? Скорее всего, думаю, здешние места не богаты дичью. А может быть, как говорится, сегодня «нелётная погода». Так бывает порой.

– А что тут такого? Тоже мне скажешь. Так в этом-то и суть, что надо ходить и выслеживать дичь. Видать, вы ходили и болтали между собой. А дичь, какая бы она ни была, любит тишину. Вот и получается, что они разбежались от вас до того, как вы смогли приблизиться на расстояние выстрела. Мы вот с сыном фазана подбили. Красивый такой. Точно не этого года выводок

– Поздравляю тогда. Поучи еще меня охоте. Бывалого охотника. Я же говорю, что может дело в погоде. Уже с утра чувствовалось, что тут дело не заладится. Что за проводник он, раз привёл нас всех в непонятное место. Хотя и вода есть рядом. Непонятно, куда вся дичь подевалась.

Папа кивнул ему головой и жестом пригласил всех к импровизированному столу, расстеленному прямо на коврике из старого одеяла. Казан с ароматным бульоном уже весело кипел. Я подкинул пару веточек в огонь и глянул на отца. Он посмотрел на меня в ответ, и в его взгляде я увидел тихую гордость.

Так степь наполнилась не звуками выстрелов, а запахом еды, смехом друзей и чувством, что этот день мы всё-таки прожили правильно.

Мы расселись тесным кругом у старого одеяла, превращённого наспех в походный стол. В центре весело булькал казан с лапшой, источая тёплый, мясной дух, от которого у каждого сразу разыгралось в желудке. Кто-то достал из рюкзака разложенные в тряпичном мешочке лепёшки, кто-то – плоскую флягу с крепким чаем, прижатым пахучими травами. На капоте машины аккуратно лежал трофей – куропатки, уже ощипанные и завёрнутые в марлю.

– Бауыржан, да если бы не я, ты бы вообще и не вспомнил про фотоаппарат! – с лёгкой улыбкой сказал Рахман. – Ты же сам говорил, что взял его. Так зачем тогда тащил, если снимать не собираешься? Потом будет что вспомнить! Или я не прав? – он сначала посмотрел на Бауыржана, потом перевёл взгляд на остальных, будто втягивая всех в разговор, и неожиданно умолк.

– Если честно, я сейчас вымотался – столько идти пришлось, – отозвался Бауыржан, устало махнув рукой. – К тому же, я далеко убрал фотоаппарат. Может, позже поснимаю вас всех? А пока давайте просто спокойно поедим. И вздремнуть было бы неплохо.

После этих слов все дружно рассмеялись и начали устраиваться удобнее за импровизированным столом. Папа неспешно разливал по пиалам горячий бульон, а Куаныш, подвинувшись ближе к огню, ловко нарезал сухую колбасу на тонкие ломтики. От неё тут же потянуло ароматом специй и копчёной говядины. На коврике воцарилась та особая, домашняя тишина. Когда каждый чем-то занят, но в воздухе уже витает предвкушение хорошего разговора.

– Ну и денёк, – вздохнул Рахман, потирая руки и поглядывая в сторону охотничьих трофеев. – Как будто немало прошли. А результат? Совсем ничего.

– Да уж, – подхватил Куаныш с лёгкой усмешкой. – Зато хоть степным воздухом подышали. Есть чем себя утешить. А то совсем уж зря по этим кошарам бродили.

– Всё потому, что без собаки, – не сдержался дядя Бауыржан, вытирая руки об штанину. – Вот что я вам скажу: охота без собаки, как рыбалка без удочки. Ходи-броди, а толку, считай, что нет.

Он говорил спокойно, не с упрёком, но с той твёрдостью, которая бывает у человека, пережившего не одну подобную вылазку.

– Да, помню, у моего одного друга был курцхаар, – задумчиво протянул папа, разливая чай. – Собака была чрезвычайно умной. Стоило только шаг сделать в сторону, она уже чует, уже ведёт. Правда, очень мерзла. Не для нашего она климата. А у нас что? Пока сами не наткнёмся, никто ведь и не найдёт эту дичь.

– И ещё бы! Так эту породу и создавали для тёплой погоды, – кивнул Рахман. – Сегодня вон какой морозный день. А проводник наш что-то выискивает, землю нюхает, будто сам себе собака. А был бы у нас четвероногий помощник, может, и повезло бы больше.

Все переглянулись. В этих взглядах не было обвинений, только лёгкая досада, та самая, что появляется, когда чувствуешь: чуть-чуть бы иначе и всё сложилось бы по-другому.

– Ладно, – улыбнулся Куаныш, – охота охотой, но аппетит по расписанию. То ли пропотели от ходьбы. Скажу вам честно, этот мороз, он чуть ли не до костей пробирается. Давайте уж поедим сначала, а там и догоним удачу. День ещё не закончился.

Папа в знак согласия поднял свою пиалу с чаем:

– За то, что мы здесь. За то, что вместе. И за то, чтобы в следующий раз мы пришли сюда не только за дичью, но и с хорошей собакой.

Все засмеялись, разом кивнули и, как по команде, начали есть. А над степью снова растекались запахи горячего бульона, травяного чая и то неуловимое чувство, что, несмотря ни на что, всё ещё впереди.

– Болат, а ты чего молчишь? Сегодня ты совсем какой-то сам не свой. Друзья говорят, что ходил и высматривал по земле. Дружище, что случилось? – вдруг нарушил общее веселье мой папа, обращаясь к своему старому другу.

Наступила тишина. Все взгляды обратились к проводнику, и даже весёлое потрескивание костра будто стихло, почувствовав напряжение в воздухе. Болат, молча глядевший в сторону горизонта, медленно повернулся к остальным. Его лицо было сосредоточенным, а взгляд – беспокойным.

– Друзья, – начал он. Его голос прозвучал глухо. – Даже не знаю, с чего начать. Мы, степняки, может, и поэтому суеверные. Но не зря, живя здесь, учимся прислушиваться к знакам, замечать то, мимо чего другие проходят. Люди из города не всегда нас понимают. Уже несколько часов в небе висит нечто, и, поверьте, оно меня тревожит. Такое не должно оставаться без внимания.

Все почти одновременно подняли головы вверх. Там, в синеве неба, действительно виднелось странное сияние – округлое, будто прозрачный ореол, тускло светящийся вокруг солнца. Его очертания казались неестественно ровными и холодными.

– Ну, это же просто гало, – пробурчал дядя Куаныш, прерывая затянувшуюся паузу. Он первым опустил голову, взял недоеденный бутерброд и откусил с видом человека, не желающего вдаваться в пустые разговоры. – Оптический эффект. От льдинок в облаках. Сколько раз такое было. Нашли чему удивляться.

– Друзья, давайте спокойно доедим и оставим всю эту мистику тем, кто в неё верит, – буркнул Бауыржан, наливая себе чай. – Мы, городские, привыкли думать рационально. Болат, ты уж извини, но страшилки не по мне. Демеу, ты согласен?

– Подожди, Баке, – нахмурившись, тихо, но твёрдо перебил его мой папа. – Давайте дадим Болату договорить. Если он что-то чувствует, если считает, что стоит насторожиться, то пусть скажет. Болат, мы слушаем. Говори.

Слова папы прозвучали спокойно, но в них была особая серьёзность, такая, что даже Бауыржан не стал спорить. Остальные притихли.

Болат глубоко вздохнул, словно собираясь с мыслями:

– Это не просто, как вы говорите, гало, – тихо, почти шепотом произнёс Болат, глядя куда-то мимо костра. – Оно не исчезает, хотя солнце давно уже в зените. Видите сами – висит, будто застыло в небе. Я видел такое однажды, когда был ещё юнцом, и отец мой тогда тоже обратил внимание. Тогда всё и началось…

Он перевёл взгляд на моего папу, потом на остальных. В тишине было слышно, как где-то вдалеке прокатился перекат ветра по сухой траве.

– В ту ночь в степи исчез табун лошадей. Большой, крепкий, не первый год пасли его в тех краях. Ни одной лошади не нашли. Ни крови, ни следов борьбы. Ничего. Они словно растворились. Только это кольцо в небе висело, точно такое же. И после – пугающее молчание в степи, словно вся живность затаилась.

– Болат, – сказал мой папа, пригладив ус и пристально на него глядя, – ты упомянул след на берегу. Этот след волчий?

– Да, – кивнул Болат. – Волки не редкость здесь. Мы с ними живём бок о бок. Но этот… Он особенный. Уже почти год, как появился один. По правде, даже не знаю, это волк или волчица. Для меня это имеет смысл. До сих пор он терроризирует мой скот. Потерял пару коров, одну лошадку. Молодую двухлетку, только начала привыкать к табуну. Я выследил его, пытаясь понять, откуда он. Ну, и это ещё не всё.

Он замолчал, будто сомневался, стоит ли продолжать. Пламя костра отражалось в его глазах, делая лицо ещё более серьёзным.

– На подушечках его задней левой лапы имеется чёткий, ровный крест. Не просто шрам, нет. Даже не как выжжено. Я даже не знаю, как выразить это словами. Симметричный, правильный, как нарисованный. Этот крест вдавленный. Я сперва решил, что мне показалось. Потом нашёл другие следы. И среди них тот. И снова этот магический крест. Я много думал над этим и пришёл лишь к одному выводу: не может шрам так ровно по всей длине расположиться на подушечке лап. Ну, никак.

Кто-то хмыкнул, кто-то шумно выдохнул, но никто не перебил.

– Последние полгода он исчез. Тишина. Никаких потерь. Я уже начал думать, что его подстрелили или он ушёл в другие земли. Но сегодня утром на противоположном берегу я увидел свежий след. Один. Прямо в мягком илистом песке. Свежий, как будто проложен специально, чтобы я заметил. И крест всё так же чёткий.

Он поднял глаза на всех. В его взгляде не было страха. Только усталость и осознание.

– Вы скажете, чего бояться, коли у нас у каждого по ружью за спиной? И вы будете правы. Но дело ведь не только в зубах и когтях. Этот волк не охотится, как обычный зверь. Он наблюдает. Он умный. Порой мне кажется, он даже предугадывает, где я буду. Как будто знает, что я за ним иду. И каждый раз, он уходит за минуту до нашей встречи. Как призрак.

Пламя костра вдруг хлопнуло ветром, и в воздухе закружились искры. Никто не пошевелился. Даже Куаныш больше не ел. Он держал бутерброд в руке и мрачно смотрел в пламя.

– Простите, если испортил вам аппетит, – вздохнул Болат, – но я не могу молчать, когда вижу знаки. Особенно когда мы здесь, в его краях. Потому и молчал с утра. Я чувствую, он где-то рядом. И, поверьте, он не просто зверь. Тут, мне кажется, что он что-то большее. Мне кажется, что у него ослепительно белые зубы.

Пауза повисла долгой тенью.

– Знаешь, Болат, – тихо произнёс мой папа, – когда человек, который знает эту степь, как свои пять пальцев, говорит с таким лицом, то стоит прислушаться. Никто не примет тебя за выдумщика. Мы здесь не впервые, но и не настолько самоуверенны, чтобы пренебречь твоими словами.

Он помолчал и добавил, чуть прищурившись:

– И всё же… Вы не допускали, что тогда, с табуном, могли быть замешаны люди? Что лошадей просто банально могли украсть воры. Только не говори, что такое у вас тут не бывает.

Болат покачал головой и сдержанно усмехнулся, точно услышал наивный вопрос.

– Дружище, поверь, это исключено. Я бы заметил даже намёк на вмешательство людей. Будь то вмятина от сапога или сломанный колышек. Но там не было ничего. Ни следа, ни звука, ни запаха. Только то кольцо в небе и пустота.

Он поднял глаза. Гало всё ещё висело над головой, неподвижное, холодное и безразличное. Казалось, оно не отражало и не поглощало свет, а само источало его. Каждый из нас пронизывался этим тусклым, бледным, почти лунным свечением.

– Давайте так, – вмешался папа, вставая с ковра. – Доедим и примем дальнейшие планы. Может, направимся к тому месту, где Болат видел след. Посмотрим своими глазами. Но пойдём осторожно. С оружием наготове. Без спешки. И без самонадеянности.

Все кивнули молча. Никто не посмел бросить в ответ привычные шутки. Между нами витало тяжёлое молчание, будто степь придавила всем грудь своей древней тишиной. Только трава продолжала нашёптывать что-то ветерку. Высоко в небе кольцо света всё так же висело, глядя на людей сверху, как безмолвный ледяной глаз.

– Что ты имеешь в виду? – позже, уже оставшись с Болатом наедине, хмуро спросил его папа. – Что может скрываться за этим? Да, я сказал им, что ты хорошо читаешь следы, но разве ты не переборщил с подробностями? Настолько ли всё плохо на самом деле? Ты ведь можешь сказать мне, как всё обстоит, дружище? После твоих слов, признаюсь, всё вокруг стало для меня странным.

Болат не сразу ответил. Он прислушался, словно ждал подтверждения от самой степи. Потом тихо сказал:

– Я не знаю, что тебе более ответить, Демеу. Я знаю, что твои друзья приехали к тебе отдохнуть. Как говорится, подышать свежим степным воздухом. Я говорил так, как чувствовал. Ничего более. Но чувствую: всё равно что-то здесь не так. Птицы исчезли. Всё притихло, будто сама природа замерла. Вы тут говорили о собаке. Так вот, даже собака бы сейчас почувствовала то напряжение, что витает в воздухе. Это напряжение, как пелена. Или как дыхание, затаившееся перед прыжком.

Я невольно сжал ладони. Даже костёр вдруг показался чужим и неспокойным. Яркое пламя стало казаться каким-то неуверенным, будто боялось разгореться слишком сильно.

– Ну что ж, – тихо сказал отец, поднимаясь. – Думаю, стоит прислушаться к тебе и быть начеку.

Он обернулся и, вспомнив обо мне, добавил:

– Жигер, а я про тебя забыл. Ты хоть покушал? Костёр скоро потушим, так что погрейся, как следует.

– Да, папа, я в порядке. Но вы забыли показать своим друзьям того фазана, которого подстрелили, – напомнил я с улыбкой, пытаясь хоть немного разрядить обстановку.

Но на самом деле я врал ему. За натянутой моей улыбкой был скрыт страх, который теперь пожирал меня изнутри. Всё же, набравшись смелости, я решил снова обратиться к своему папе:

– Папа, мне немного стало страшно. Это гало всё время смотрит на меня. Оно будто наблюдает и не хочет отпускать.

– Знаешь, Жигер, – сказал он, – я лучше расскажу тебе немного о гало. Я ведь, как-никак, физик. Это слово происходит от греческого halos – диск или круг. Мне ничего не остаётся, как подтвердить слова дяди Куаныша. Ты ведь слышал его слова? Да, это атмосферное оптическое явление, при котором вокруг Солнца или другого яркого источника света появляется светящееся кольцо, дуга или другие световые формы. Обычно люди называют его ореолом. Этим они придают некую мистичность, как бы возвышая явление. Гало возникает в результате преломления, отражения и дифракции света в кристаллах льда, находящихся в верхних слоях тропосферы. Чаще всего в перистых облаках. На высоте от пяти до десяти километров. Как-то вот так всё обстоит на самом деле. Ну что, теперь ты немного успокоился? Иногда человеку страшно не потому, что он не понимает, а потому, что чувствует. Гораздо глубже, чем разумом. Иногда это просто инстинкт.

– Да, папа, – быстро ответил я и стал вслух повторять некоторые произнесённые им слова, чтобы не забыть.

Папа ничего не сказал, лишь молча подошёл к рюкзаку и достал из него подбитого фазана. Ещё недавно птица была по-настоящему красива и её яркое оперение радовало глаз. Но теперь, помятый и безжизненный, фазан уныло свисал у него в руках. Держа трофей за лапы, папа направился за машину. Болат, наблюдая за ним, молча кивнул, будто оценивая его поступки и намерения. Потом он вновь поднял взгляд в небо. Гало всё так же висело там, без движения, холодное и чужое, как метка над местом, куда заглянула чуждая сила.

– Давайте лучше доедим. В казане ещё столько осталось. Нельзя ведь всё выливать на землю, – сказал Рахман негромко, но с твёрдой настойчивостью. – Только ружья пусть будут рядом. Переполошились из-за какого-то рассказа. Странные вы все всё-таки.