Легенды Синего Яра

Упырица вскинула руку, будто желая дотронуться до лица Ивелина, но тут же одернула, видимо вспомнив, что никакая нечисть не может коснуться меченого без согласия.

Ивелин замер, словно камень, не в силах вздохнуть. Лицо упырицы было так близко, что он мог разглядеть бледные веснушки на носу и роднику под правым глазом. В лунном свете ее кожа была белой, как скатерть, а глаза ярко рубиновыми, опасно сверкающими. Смотря в эти кровавые радужки, сын писаря вдруг четко и ясно осознал: если бы не метка русалки, он бы уже лежал обескровленным рядом с Благомиром. Точно так же смотрел бы вперед пустым мертвым взглядом и медленно холодел, постепенно погружаясь в Навь.

– Вы проиграли, смертные.– она втянула носом воздух, точно голодная волчица в поисках спрятавшегося зайца— Слишком понадеялись на волшбу вещего. А она хрупкая, как паутинка. Один взмах ножа, и весь ее красивый узор превращается в лохмотья.

– Нет, мы не проиграли. – сказал Ивелин. Его голос снова прозвучал ровно, отчего нечестивая снова удивленно вскинула брови и тихо рассмеялась.

– Не тешь себя последними крупицами надежды, мальчик. Неблагодарное это занятие. Ты храбрый, сердцем чистый, но глупый. Даже не понимаешь, что я всего лишь заговариваю тебе зубы, чтобы ты не успел предупредить о смерти вещего, пока Черген Лихой со своими воями не открыл ворота…Скоро они распахнутся и впустят…

Договорить упырица не успела, потому что Ивелин вдруг с рыком толкнул ее в грудь. От неожиданности девка упала, отлетев в сторону. Тут же вскочила на ноги и хищно, точно дикий зверь, оскалилась, обнажая острые зубы. Темные волосы упали на лицо, почти закрывая его от лунного света. Она выставила вперед руки с черными обломанными ногтями и зло прошипела:

– Ты и седмицы не проживешь хоть и меченый. Глупые долго не живут.( отсылочка на звонок хых)

Но Ивелин больше не стал ее слушать. Он замахнулся мечом, резко и стремительно нанеся им удар. Упырица отскочила, но лезвие все же успело задеть ей руку. Девка снова зашипела,и грязная рубаха тут же намокла, окрасившись черным. Не давая себе ни мгновения на размышления, Ивелин занес руку над головой и снова рассек воздух клинком. Упырица проворно вскочила на стол, по-звериному сжала босыми пальцами деревянный край. Алые глаза угрожающе блеснули в полумраке, но губы растянулись в довольной улыбке.

– Не будь ты меченым, ты был бы уже мертв, Ивелин сын Кресеня.

– Но тебе не повезло – прорычал он и снова кинулся на упырицу. Та перескочила со стола на скамейку, легко уклонилась от очередного удара и, хохоча, выбила ногой ставни. Выпрыгнув из окна на улицу, упырица кинулась к распахнутой калитке, но вдруг отлетела назад, точно ее сбило что-то мощное, намного сильнее нечестивой. Девка упала в грязный снег и зарычала, скалясь и отплевываясь.

Ивелин бросился на улицу, слетел по ступенькам и удивленно замер, когда заметил, как возле калитки поблескивает серебром защитная черта.

– Ивелин, мы ее заперли! – послышался вдруг голос Жданки.

– Весь двор вещего солью с серебром обнесли, не выберется тварь! – поддакнул Косой. – Режь ей горло и дело с концом!

– Не сердись барин, ослушались. Но ведь и хорошо, что ослушались! Так бы сожрала бы тебя.

Жданка вошел во двор. В худой руке был зажат увесистый топор, тот самый, что отсек голову старику-упырю. Девка выпрямилась, откинула слипшиеся от грязи волосы и самодовольно хмыкнула.

– Смертный, я могу перекусить тебе шею за одно мгновение. Но я не хочу лишней крови. Ее и так достаточно прольется сегодня. Иди и спрячься в погребе и помолись Прави, чтобы Черген Лихой прошел мимо твоей избы.

Жданка шумно сглотнул, но топор не опустил. Косой, хотевший было пойти за другом, благоразумно замер у калитки, делая вид, что осматривается. Алые глаза упырицы угрожающе блеснули в темноте, а улыбка становилась все шире и довольнее.

– А еще я могу сделать так…

Она склонила голову на бок, не сводя глаз со Жданки, и тот вдруг дернулся, схватился свободной рукой за лоб, лицо скривилось словно от боли. Он упал на колени, роняя топор, и застонал. Упырица расплылась в злой улыбке и закусила губу:

– Ну что же ты сопротивляешься, мальчик? – нежно проворковала она. – Дай волю тому, что сидит внутри, отпусти это и тебе станет легче.

– Н-нет! Нет! – горячечно зашептал парнишка. Лицо его покраснело, а из глаз потекли крупные слезы. Он зажмурился и уткнулся лбом в холодную землю. – Нет, нет, нет, уходи, убирайся! – шептал он, и рука его сама собой тянулась к топору. Жданка взял деревянную рукоять, вцепился в нее пальцами с такой силой, что рука побелела. Все еще подрагивая, поднялся, утер рукавом слезы, и его лицо вдруг снова исказила гримаса боли и муки.

– Жданка! – позвал Косой, а Ивелин еле сдержал крик, когда парень размахнулся топором и ударил лезвием себе по ноге. Брызнула алая кровь, а Жданка, завопив, повалился на землю, держась за раненую ногу.

– Что же ты сопротивляешься, мальчик? – захохотала упырица. – Позволь своей ненависти выйти наружу. Не держи ее внутри и не калечь себя. Направь ее на того, кого на самом деле ненавидишь.

– Я не…– сквозь плач просипел Жданка, но девка перебила его.

– Да ну…если бы в твоей душе не было злобы и зависти, я бы не смогла сделать с тобой то, что сделала. Отпусти себя, ну же, не сопротивляйся.

Жданка застонал с новой силой. Косой кинулся к другу, попытался помочь ему подняться, но тот вдруг вскочил, схватил топор и, больше не обращая внимания на раненую ногу, снова замахнулся, целясь во вторую. Ивелин бросился к нему, хватаясь рукой за острый край и рассекая себе руку. Но Жданка не думал останавливаться. Парень завопил как-то дико, по-звериному, дернул на себя топор, намереваясь продолжить начатое, но Ивелин с силой вырвал оружие и ударил парня в скулу. Тот покачнулся, но не упал, а лишь сжал кулаки и бросился на Ивелина. От неожиданности сын писаря пропустил удар в голову. Мир перед глазами поплыл, а ноги предательски подкосились. Парень упал, утонув коленями в луже, и набрав ртом грязь. Отплевываясь, он попытался подняться, но Жданка с необычайной силой толкнул его сапогом на землю, надавив на грудь каблуком.

– Как же ты меня раздражаешь! – зло процедил паренек – Холеный барин, откормленный, румяный. Живешь не тужишь у матушки с батюшкой под крылышком. Даже дядька твой с тебя пылинки сдувает, хотя ты этого не заслуживаешь. И что ты вообще тут забыл, княжье отродье?

– Жданка! – прохрипел Ивелин, наблюдая, как парень довольно скалится и подбрасывает в руке топор. – Остановись! Что ты к навьей бабке творишь?

Но Жданка зло хохотнул и размахнулся для удара, обнажая зубы, словно оголодавший после спячки медведь. Ивелин рванулся из последних сил впиваясь ногтями в ногу парня чуть выше сапога, там где болталась рассеченная топором штанина и зиял кровавый порез. Ивелин надавил на рану, и Жданка вдруг выгнулся, заорав от боли. Воспользовавшись моментом, сын писаря вскочил, повалил парня на землю и со всей мочи впечатал кулак тому в нос. Еще, еще, еще. С силой бил, с оттяжкой, позволяя яростному крику вырваться из горла и понестись гневной птицей по все еще тихо спящему селу.

– Б-б-барин, п-прошу…– прохрипел Жданка, обмякая и хныча. Рука Ивелина замерла, так и не долетев с очередным ударом до лица. Оно превратилось в кровавое месиво: глаз заплыл, налившись сливовой синевой, нос кровоточил, сместившись куда-то вбок, губы распухли и почернели – Это…это…– рука парня разжалась, и он выпустил топор, который Ивелин тут же отбросил ногой в сторону.

Сын писаря тихо слез со Жданки и огляделся. Упырицы и Косого не было, калитка была распахнута настежь, а блестящую ровную защитную черту будто бы подтерли сапогом.

– Барин – Жданка сел, морщась от боли и вдруг всхлипнул – П-прости, барин. Это не я был. Точнее, как бы я, но не совсем я…

– Что ты имеешь в виду? – Ивелин подал Жданке руку, подозрительно всматриваясь в заплывшее от ударов лицо.

Парнишка, поднялся, тут же оперевшись рукой на локоть Ивелина, вытер рукавом кровь с губ и снова всхлипнул.

– Я слышал в голове ее голос. Она сначала говорила тихо, почти шепотом, а потом все громче и громче. Она…она поднимала все мои тайные страхи и помыслы. Я же завидую тебе, барин. Прости меня. Мне Илай как отец, а он со мной никогда так не возился как с тобой. И тренировал тебя отдельно сегодня, и в избе своей поселил. Я это все в себе задавил, а эта нечестивая тварь разворошила, подняла и закрутила так, что я буквально задохнулся. Сначала от злости к себе, а потом от слепой ярости. Я пытался себя остановить, я боролся – он кивнул на рассеченную ногу – Но ненависть и ярость были настолько сильными, что когда ты ко мне подошел, я не справился с собой. П-прости, барин..

– Упырица сказала, что зачаровала вдовушку Купаву и еще кого-то – задумчиво сказал Ивелин. – Как она это сделала? Тоже разожгла внутри ненависть, отчего вдовушка мясо отравила?

– Это…это черная ведьма, барин. Та самая, у которой семь душ. Та самая, которая Бычий Вал со свету сжила. Ой чур меня, барин. Чур! – плечи Жданки затряслись, и он, больше не сдерживаясь, расплакался, закрыв лицо руками и запричитал – Волшба у нее черная, барин. Мне бабка моя рассказывала в детстве о ней. Ведьма, говорила она, самой Мораной в лоб поцелованная. Сама изгнанная богиня ей дар такой дала. Она выискивает в людях зло и разжигает его, раззадоривает. Маленький огонек обиды может превратиться в беснующееся пламя под ее влиянием, и противиться этому может не каждый. Говорят, только сильный духом может противостоять волшбе черной ведьмы. Я вот слаб оказался.

Сердце Ивелина дрогнуло жалостью. Он осторожно обнял худые плечи парня и повел на крыльцо. Посадил на ступеньки, положил раненую ногу на скамью и потрепал по голове.

– Совсем ты еще ребенок, Жданка. Сколько тебе?

– Десять зим и еще четыре, барин. – он уже не плакал, но голос еще звучал неровно и гнусаво.

– Четырнадцать, значит. – Ивелин еле сдержал улыбку и, оторвав от кафтана очередной лоскут, перевязал парнишке кровоточащую ногу. – Оставайся здесь, Жданка. Я черту обновлю, к тебе никто не войдет больше.

– А ты, барин? – Жданка испуганно вцепился в руку Ивелина. – Не оставляй меня тут одного. Я…б-боюсь, барин.

– Ты не один – Ивелин кивнул на жмущегося в углу пса. – С тобой псина Благомирова. Будет тебя охранять. А мне к Миладу надо. Кто знает, на что еще способна эта ведьма. Вдруг…вдруг она и их уже…

Он не договорил, снова потрепал Жданку по волосам, ободряюще кивнул и кинулся к калитке, не забыв восстановить черту, видимо стертую сапогом Косого. Оставалось надеяться, что второй воспитанник Илая испугался и убежал, а не ушел вслед за упырицей, ведомый ее волшбой.

« Беги, княжич, беги оттуда» – звучал в голове знакомый голос.

И Ивелин бежал так быстро, насколько позволяли его стоптанные сапоги. Он несся по пустым дорожкам, поскальзываясь в грязи, вперед, вперед к главным воротам. Туда, где защищают Зеленый Угол те, кто и не подозревает, какая опасность затаилась внутри села. Он вылетел на опустевший Торжок, перепрыгнул через прилавок, понесся напрямик туда, где алым полыхало пламя. Ворота сотрясались и дрожали, будто кто-то очень сильный толкал их с другой стороны.

И только теперь, видя как нечисть скребется, бьет по доскам, пытаясь пробить себе проход внутрь, стало окончательно ясно, что волшба Благомира и правда разрушилась, круг из соли и серебра не смог удержать нечестивых, и вот они, неистовые и обезумевшие от голода, рвутся на запах смертной крови.

Ивелин уже видел Милада, что обнажил меч и что-то громко кричал, занеся его над головой. Он видел княжеских гридей, натянувших луки и стоявших во главе селян, которые замерли клином, выставив вперед копья.

Вдруг ограда прекратила сотрясаться, и Зеленый угол накрыло безмолвным пологом. Ивелин замер, наступившая вдруг тишина оглушила, пригвоздила к месту.

И в этом рухнувшем на село безмолвии ворота вдруг скрипнули и затем с диким грохотом распахнулись.

Глава 9

Ратмир довольно потянулся и распахнул глаза. Он лежал на теплой, чуть росистой траве, на перине из лютиков, ромашек и пушистого мятлика. Солнце по-летнему припекало, а легкий ветерок игриво ласкал темные кудри духа.

– Проснулся? – нежный женский голос.

Тонкие пальчики пробежались по его груди вверх, скользнули по шее и игриво коснулись полуоткрытых губ.

Рядом с ним лежала нагая дева с длинными до самых пят золотыми волосами, в которых розовыми бликами ютился рассвет. Ее светло-зеленые глаза лучились светом, а белоснежная кожа сияла искрами.

– Яра?– слегка удивился Ратмир. Помнилось ему, он собирался коротать ночь с красавицей-аукой, безмолвной и покорной. Но потом было много хмеля, поэтому, как оказался в объятиях одной из дочерей Хранителя Солнца, Ратмир не помнил.

– Удивлен? – хихикнула дева, нежно касаясь его щеки. Туман выдохнул, кладя руки на тонкую талию и довольно проводя пальцами вдоль красивого тела.

– Приятно удивлён – улыбнулся Туман, позволяя Яре поцеловать его.

Губы у дочери Солнца были пухлые, мягкие с малиновым вкусом. От белой кожи пахло утренней росой, свежим ветром и полевыми цветами. Именно так пахли рассветы, которыми дева повелевала по приказу отца.

– Мой отец строго-настрого запретил с тобой видеться— шепнула она ему на ухо, прикусывая мочку.

– И как же ты ослушалась? – Ратмир усадил девушку на себя, откинул золотые волосы назад, открывая круглые плечи и высокую полную грудь. Любуясь, он слегка сжал тонкую талию, заставив Яру выгнуться и довольно улыбнуться.

– Отец на границе. Отбивает атаку тварей Бессмертного Князя. Ему не до младшей дочки.

Желание, разгоревшейся было пожаром, мгновенно потухло, и Ратмир, нахмурившись, осторожно приподнял деву и опустил на землю.

– Ратмир? – взволнованно спросила Яра, не понимая, почему дух тумана так переменился в мгновение ока.

– Ты, Яра, отца не гневи лишний раз. – сказал Ратмир жестче, чем хотелось – А то будет, как со мной. Сошлет тебя в смертный мир приглядывать за избалованной княжной вместо того, чтобы позволить обнажить меч и рубить врагов.

– Хранитель Дождя все ещё гневается? – девушка понимающе положила руку на плечо Ратмира, и тот лишь вздохнул, махнув рукой.

Дух тумана нашарил порты и поднялся, одеваясь. Вокруг зеленым ковром стелилась Навь, где по желанию Яры рассыпалось пестрыми соцветиями лето. Но Ратмир прекрасно знал, что это лишь морок. В Нави всегда царили сумерки, медленно погружающиеся в ночь. Но по велению дочери Солнца на лесной опушке царил Знойник-месяц: яркий, сочный, жужжащий роем пчел, чирикающий вьюрками и малиновками.

– И почему все мужское очарование испаряется, как только они начинают натягивать порты?– усмехнулась дева и тоже поднялась. Она и не думала одеваться, кутаясь в покрывало собственных волос.

Ратмир притянул к себе Яру, поцеловал в красивые губы:

– Увидимся ещё, красавица.

– Как скоро? – улыбнулась она, и духу показалось, что в голосе мелькнула надежда.

– Я сам к тебе приду, Яра. Не ищи встречи – как можно мягче ответил Туман, снова целуя девушку и думая о том, что позже через пару Лун снова ее позовет.

– И сколько нас таких, попавших под твои чары, дух тумана?– бросила напоследок Яра и исчезла, забирая с собой летнее тепло.

Ратмир закрыл глаза, и открыл уже в Яви, что встретила его ливнем и колючим промозглым ветром. Темные волосы тут же покрылись жемчужинами капель, а рубашка намокла и потяжелела.

– А ну хватит! – буркнул Ратмир, и дождь тут же прошел, а ветер, обиженно фыркнув, унесся к своим хозяевам-духам.

Белая дымка тут же поползла по земле, предано потерлась о ноги и взвилась вверх, погружая в молочное марево замерзающий лес и алые башни княжеского терема.

– Кару-ун! – протянул дух Тумана, осознавая, что, кажется пропустил свадьбу княжны. И надо было брагу нечестивую умудриться выпить? Их пойло любому разум туманит, даже духу тумана. Ратмир усмехнулся собственной шутке, наблюдая, как в чернеющем небе появляется стремительно приближающаяся точка.

Пегий коршун спикировал откуда-то из-за облаков, камнем рухнул на землю и, ударившись об нее, встал человеком.

– С пробуждением, господине. Что-то ты рановато. – криво усмехнулся Карун, кланяясь хозяину. Ратмир покосился на низкие облака, понемногу тонувшие в сумерках и подумал, как обманчива может быть Навь. Казалось, он был в мире нечестивых всего ничего, а в Яви уже пролетел целый день, который уже уступал место вечеру.

– Как свадьба? Все спокойно? Надеюсь, княжна уже отправилась в Правь? – спросил Ратмир и медленно двинулся вперед мимо продрогших лысых осинок в сторону города.

– Да что с ней будет-то. – отмахнулся Карун— Я весь день летал над Синим Яром, наблюдал. Народ гулял, веселился: то кулачные бои, то ножи метали, то с медведем в рукопашную шли, когда брага кончаться стала. Одним словом, скука смертная, не то что пиры в Серебряном граде. Княжна сидела ни жива ни мертва, Славен ее белым саваном накрыл, и она ушла на капище. А там я уже отправился на заслуженный отдых. Мне-то в храмы хода нет, сам знаешь, господине. Забрали ее дивники, поди уже радует Мизгиря своей красотой.

Ратмир поморщился – не любил дивников, внебрачных детей Хранителя. И ни за что не хотел себе признаваться, что сам мог стать не повелителем тумана, а слугой не побегушках. Дивники были детьми смертных женщин, с которыми дух не связывал свою судьбу брачными узами. Такие дети рождались слабыми и немощными. Чаще всего они оставались с матерями в смертном мире и потом становились вещими, защитниками Яви от нечисти. Но ни одна ни другая участь не постигла Ратмира. Как Смотрящая женила на себе Хранителя Дождя – было загадкой даже для их собственного сына. И пусть Всевидящая дева была несчастна с отцом Ратмира, она обеспечила своему единственному сыну будущее в Серебряном Граде. И только удостоверившись, что Ратмиру ничего не угрожает, вернулась в свою избу на границе миров. Ведь она уже точно знала, ее сын – не какой-то там дивник, а признанный дух тумана. И этот звание покинет его только вместе с жизнью, когда настанет черед.

Ратмир довольно кивнул и потянулся, радуясь, что теперь он может вернуться домой. Отца уважил, теперь Хранитель Дождя смягчится и отпустит своего младшего сына к старшему брату на границу?

Готовый уже отправиться в отчий дом, он вдруг хлопнул себя по лбу, вспомнив об ещё одном деле. И забыл ведь напрочь!

– Что там та глупая смертная? Ты отвел ее к Шуе?

– К Шуе? – кашлянул Карун и уставился на перегной под сапогами. – Д-да, отвел, конечно! Она ей на рунах погадала на суженого и отпустила. Девка узнала, что выйдет замуж за богатого и радостно отправилась почивать на мягкую перинку. Утром проснулась в полной уверенности, что все ей лишь пригрезилось. Пошутила над тобой матушка, видимо, обиделась, что ты с ней не видишься.

Ратмир сплюнул под ноги. С матушкой он не мог видеться из-за наказания Хранителя Дождя. Ослушайся он хотя бы ещё раз, и точно отец запрет его в острог до конца времен – неужели Смотрящая не понимает? Всевидящая же прекрасно все видит – она та, перед которой, как на ладони, раскинулись все три мира.

– Надеюсь, матушка от души повеселилась – с сомнением пожал плечами дух, выкидывая из головы и смертную, и старую ведьму, и странные просьбы матушки – Пойдем уже домой.

Ратмир отпустил своего туманного зверя резвиться по поляне, зная, что тот, наигравшись, последует вслед за хозяином. Дух улыбнулся, радуясь, что его пребывание в промозглой и холодной Яви подошло к концу, закрыл глаза и исчез, взметнув вокруг себя прошлогодние листья.

Карун помедлил с секунду, запахнулся в плащ, возвел глаза к восходящей луне и погрозил ей пальцем:

– А ты про меня помалкивай. Да, увлекся, не уследил за девчонкой. Но откуда мне было знать, что Смотрящей смертная была нужна. Живая же осталась – и слава богам. Так что ты молчи и не выдавай меня хозяину. Накажет, знаю я его. Буду человеком век целый коротать.

Лунная дева усмехнулась и тут же спрятала свой бледный лик за темной тяжелой тучей.

– Благодарствую, красавица— Карун чуть поклонился и взмыл ввысь коршуном, расправляя широкие крылья и купаясь в неге ночного ветра.

***

Саяна открыла глаза и тут же закрыла от яркого, пронзающего света. Подышала, пытаясь вспомнить, когда успела так крепко заснуть. Снова распахнула ресницы, подняла руку и посмотрела, как сквозь пальцы просачивается белоснежно-серебристый свет луны. Он был такой яркий, будто бы Лунная Дева находилась совсем близко, а не смотрела с высоты бескрайнего небосвода.

Саяна чуть приподнялась с удивлением рассматривая свои руки. Тонкие, длинные, будто бы созданные для игры на домре, с мягкой молочной кожей.

– Что еще за Навья напасть?

Она закрыла себе рот рукой, чтобы не заорать. Потому что вот этот тонкий золотой перстень с небольшим сапфиром князь Славен привез из похода в Маревы Топи. А вот этот массивный с алмазом – подарил посол из Любичей, а вот жемчужное колечко на мизинце, краснея и смущаясь, преподнес сын Оршанского князя. Только вот все эти дары предназначались Рогнеде. И рука это была княжны, а вовсе не Саяны. Никогда не было у дочери воеводы таких белоснежных и тонких пальчиков с аккуратными розовыми ноготками. Ее руки были тронуты загаром, да и перстень она носила всего один – мамин любимый, серебряный с изумрудом в окружении алмазной крошки.

Оторвавшись от пальцев, Саяна огляделась. Она лежала на огромной мягкой кровати, в гнезде из маленьких расшитых золотой тесьмой подушек. В горнице было темно и лишь яркий лунный свет бил в распахнутые настежь ставни. Вокруг все было обставлено по-княжески: кованые сундуки, украшенные золотыми цветами, дубовый стол с добротными широкими скамьями, печи не было, но при этом было удивительно тепло, словно летом. А в углу опочивальни стояло зеркало, большое, высокое, в тонкой оправе, обвивающей стекло узором золотого папоротника.

Это была не ее опочивальня. Это были не ее руки.

Тело прошибла дрожь, и Саяна вскочила, подлетев к зеркалу. И завизжала тонко и пронзительно, не успев сдержать вопль ужаса. А в отражении кричала и билась в истерике Рогнеда, с содроганием смотревшая на свои золотые длинные локоны. Она упала на колени, давясь рыданиями непонимания и страха. Воспоминания лавиной обрушились на девушку, прибив ее к полу.

Ночь, костер, нежить и старая ведьма. Свадьба, поцелуи Рогдая, княгиня и ее безумный взгляд. Тело Саяны, обездвиженное и деревянное. И черные тени, подхватившие его и унесшие на капище через большое зеркало. А еще там был голос, обволакивающий, бархатный, низкий. Голос, который хотелось слушать и за которым хотелось пойти хоть на край света. “ Господин”– назвала его княгиня. Только вот перед кем так преклонялась владычица Синего Яра, Саяна так и не успела разглядеть.

– Пожалуйста, пусть это будет дурным сном..просто дурным сном – сквозь рыдания прохрипела Саяна. Она вцепилась руками в волосы и с силой, до боли дернула, пытаясь проснуться. Но нет, все снова было слишком настоящим. Ничего ей не приснилось: ни праздник нечисти, ни ведьма Шуя, ни предательство великой княгини.

И вот теперь она здесь, в этой залитой лунным светом горнице. Ее отправили в Правь вместо Рогнеды, какой-то темной волшбой обратив дочь воеводы в княжну. Оторвали от дома, разлучили с отцом, Радой, Чарной, Рогдаем и мечтами о счастливом будущем с ним в Багровых Землях. И теперь…а что теперь? Что теперь с ней, Саяной, будет? А если обман раскроется? Что тогда сделают с дочерью воеводы? А что будет со всем Синим Яром?

Последняя мысль ударила под дых, выбив весь воздух. Если обман раскроется, то гнев духов обрушится на все княжество. И в этом будет виновата Саяна. Голова закружилась, и дышать стало тяжело, будто кто-то стиснул ее грудь железными тисками. Девушка закашлялась, пытаясь вдохнуть. Воздух еле проходил внутрь со свистом и хрипом, а перед глазами заплясали цветные пятна.

– Госпожа!

Чьи-то теплые маленькие руки, мягко опустились на плечи и успокаивающе погладили по волосам. Саяна замерла, не смея шелохнуться.

– Госпожа, успокойся, все хорошо – голос был спокойным и лучился добротой, но Саяна будто бы снова потеряла способность двигаться. – Здесь никто тебя не обидит, госпожа. Поднимись, прошу.

После этих слов, руки сомкнулись на ее плечах и потянули на себя. Саяна поднялась, следуя неведомой силе, что поставила ее на ноги, обдав щеки легкими теплыми брызгами воды.

Перед Саяной стояла девушка. Невысокая с темными волосами, завязаными на макушке в высокий хвост. Так в Синем Яру не ходили, но Саяна читала, что далеко на востоке у женщин приняты такие прически. Лицо ее было бледным, с пухлыми алыми губами и чуть крючковатым носом в котором сверкало золотое кольцо. От него тянулась вверх тонкая цепочка и терялась где-то в густоте черных волос. Одета незнакомка была тоже по-заморски. Тонкое тело обвивала длинная серебристая ткань, что красиво струилась и, казалось, танцевала на каждом изгибе, словно живой поток. Изящно перекинутый через плечо длинный отрез спадал водопадом вниз, вторая же рука была совсем не прикрыта, и ее украшало множество серебряных и золотых браслетов-колец. Девушка поклонилась Саяне и застыла, согнувшись в ожидании, когда госпожа разрешит подняться.