Легенды Синего Яра

– Только в лес не ходи соколик, в лес не ходи!

Ивелину казалось, что он весь превратился в свечной огарок, который забыли на солнцепеке, и он теперь плавится, растекаясь восковой лужей. Но ледяные капли быстро остудили разгоряченное тело, а промозглый ветер поторопил прочь со двора вдовушки-Купавы.

Дом старосты найти оказалось нетрудно. Как Ивелин и заприметил вчера вечером, он возвышался на холме, окруженный свежевыкрашенным зеленым забором. Пустили сына писаря без вопросов, видимо слух о приезде племянника Илая уже разнесся по всему селу.

Оглядев терем, сын писаря восторженно присвистнул: не княжьи хоромы, но тоже искусные мастера делали. Не даром Зеленый Угол славился своими зодчими и каменных дел умельцами. Резьба на крыльце была такой искусной, что Ивелин невольно наклонился к витиеватым цветам, покрытым красной краской. Так и тянулась рука прикоснуться к тонким лепесткам, проверить не живые ли. Вот бы и Ивелину так научиться…

Парень оторвался от красивой работы сельских зодчих, поднялся по ступеням, и, потоптавшись на пороге, прошел в горницу, миновав просторные сени. За длинным столом сидели Илай, Дамир и высокий широкоплечий мужчина с седой бородой и соболиной шапкой, сдвинутой на широкий лоб почти до бровей. Староста что-то взволнованно говорил, склонившись над картой.

– А, это ты Вель…Ивелин, проходи – завидев племянника, дядька поманил парня за стол. Вид у Илая был все еще осунувшийся и угрюмый. Светлые брови сошлись на переносице, и хмурая складка между ними делала княжеского гридя похожим на старика. Ивелин с жалостью подумал, что дядьке всего двадцать семь зим, а в глазах сквозит вековая усталость. Дядьке бы девку какую найти хорошую, жениться, деток родить, хозяйство завести, осесть в столице и служить в тереме верой и правдой. Но Илай предпочел ратную жизнь, ночевки под луной, походные харчи и ветреных девиц, как эта вдовушка Купава. Такая и слезинки не обронит, пади гридь на поле боя.

– Проходи, барин, садись да отведай наших щей, уважь мою хозяйку— добродушно поприветствовал Ивелина староста, махнул рукой, и из-за огромной печи вдруг выбежала низенькая женщина с дымящимся горшком наваристой похлебки. Быстро поставила его на стол, сунула сыну писаря в руки ложку и убежала обратно за печь. – Чай из столицы путь неблизкий проделали?

– О столице позже поговорим, – перебил Илай и ткнул пальцем в карту, смотря на племянника – Слышал уже, что мост рухнул?

– Слышал,– кивнул Ивелин, откладывая ложку. В горле стоял непроходимый ком, и есть больше не хотелось. – Только вот не мог он взять и рухнуть сам по себе. Либо духи гневаются, либо…

– Либо нечисть пути к отступлению обрубает – закончил за парня Дамир и переглянулся со своим старшиной.

Илай нахмурился еще пуще, хотя казалось, это уже было невозможно. Он внимательно принялся всматриваться в карту, оперевшись могучими руками о столешницу. Ивелин невольно отметил, какой же его дядька мощный и широкоплечий. Такой голыми руками может упырю шею свернуть, Да что там упырю – и самому волку-оборотню хребет пополам переломает. Ему, Ивелину, до такой силушки еще расти и расти.

– Рябой! – вдруг гаркнул Илай, отрываясь от карты. Дверь распахнулась, и в горницу вошел мужик, что вчера рассказывал, как упырь загрыз его ребенка. Поклонился, сняв шапку, и вытянулся в струнку, ожидая приказаний. – Собери по домам всю соль и серебро, какие найдешь. Кто утаивать будет – публично высечь другим в пример. Отнеси к себе на кузницу, сделай порошок. К ночи вели мужикам обнести им всю деревню. Дамир, а ты выставь караул из наших ратников, пусть сменяют друг друга почаще и берегут силы. К ночи все должны быть в строю. И вещего приведи, пусть кровью еще раз все руны защитные окропит. Девок собери, пусть тоже на каждом заборе руны углем начертят, а еще вели всем коньковые подвески из сундуков достать и на пороге повесить. Не сунется нежить в тот дом, где знак Солнца вход оберегает.

Дамир и Рябой поклонились и вышли. Отцов друг напоследок по привычке потрепал Ивелина по светлой макушке. Староста тяжело опустился на лавку и обреченно посмотрела на Илая.

– Как думаешь, старшина, ночь переживем? Вещий-то наш руны окропит, круг из соли и серебра обновим. Только вот вдруг волшба какая черная у упырей водится? Слышал я, что ведьмы у них есть. Говорят, Бычий Вал сожрали. Хоть и вещий у них был, и серебра вдоволь. А ведьма черная все равно ворота отворила. Вошли нечестивые внутрь: и упыри, и лешие, и даже лесавки с русалками. Сожрали всех до единого, а Бычий Вал спалили дотла.

– Если всех до единого сожрали, как же слухи-то распространились? И как же они его спалили, если нечестивые огня боятся? – вырвалось у Ивелина, и староста недобро на него покосился.

Дядька не ответил, а староста снова махнул рукой. Жена вышла из-за печи, держа на руках младенца.

– Настойку тащи, Евсеюшка. Ту самую, которую я на Купалень-день берег. Может и не пригодится уже.

– Подожди брагой забываться – покачал головой Илай – Если ночь переживем, с тобой вместе уговорим твою настойку. Сейчас же собери мужиков да вели мечи наточить. Каждый, кто оружие держать может, пусть приходят к тебе на задний двор, будем оборону продумывать. Нападут клятые к ночи, не просто так мост обрушили. Руны – хорошее подспорье, но вот лучше меча и копья еще не придумали защиты.

Ивелин смотрел на Илая во все глаза. Молча проследил за старостой, что пригладил бороду, снова махнул жене, поднялся, чуть поклонился и вышел, тяжело ступая и как-то неловко горбясь.

«Как же это выходит…там где-то в двух днях пути возвышается резными башнями Синий Яр. Там жизнь идет своим чередом: люди торгуются за кусок осетрины, девки сидят у прялок и их звучные песни разносятся по всей округе, мужики ловят рыбу, строят дома, куют подковы лошадям, вещий Лешко окропляет каждый двор своей кровью и вырезает защитные руны: ни дух, ни нечисть не пройдёт. Солнце освещает княжеский лес, тихий, спокойный, просыпающийся от зимнего сна. В пруду живет нечисть, что не трогает людей, слушая строгий наказ синеярского князя.

А что же тут… Зеленый угол, большое село, почти город. Стоит на окраине леса, такого темного, непроходимого и дикого. Казалось, он ощетинился еловыми иголками, готовый в любой момент напасть на противника и поглотить его чернотой своей чащи. Чаши, полной чудовищ, что выйдут из-под спасительной тени, как только Солнце и его духи отправятся на заслуженный отдых. И Лунная дева позволит тварям стать хозяевами ночи, терзать людские тела, разрушать их дома и проливать столько крови, сколько сможет впитать в себя земля.”

– Как же это, дядька? – одними губами прошептал Ивелин, осознавая происходящее. – Пока столица пирует и провожает княжну в замужнюю жизнь, в другой части княжества льется кровь и гибнут люди! Да что же наш князь ничего не делает?

Илай недобро усмехнулся в бороду, подошел к племяннику и положил руки тому на плечи.

– Боюсь не так все просто, Ивелин. Не думаю, что князь до конца ведает о происходящем. Сдается мне, кто-то скрывает от него почти все, что здесь происходит. Может и знает Славен о нападениях нечисти на деревни, но вот о том, что тьма сгущается на севере, что просыпаются Иные горы, что все тише становится защитная песнь Смотрящей…Воевода наш, Войцех, битый день ястребов с посланием отправляет, только вот ни один с ответом не вернулся. Надо бы послать гонца, а кого пошлешь – тут каждая душа сейчас на счету. А если деревенского кого отправить, так тот не удержится, всему люду простому о том, что на севере творится расскажет да еще и преукрасит так, что люди побегут из Синего Яра, как крысы с тонущего челна. А вот тебя нам духи видать послали. Обратно повезешь письмо от Войцеха Зоркого, отдашь прямо в руки князю, ибо нельзя в тереме ни единой душе доверять.

– Ты думаешь, у нас в тереме завелся предатель, который утаивает вести с севера? – ошалело заморгал племянник, не в силах поверить в то, что сам говорит.

– Я думаю, волшба нечистая в тереме поселилась. Такая темная сила, которая глаза застит и разум туманит. – покачал головой Илай, сворачивая карту и закатывая рукава рубахи. – Скажи мне честно, Велька, что за послание у тебя к Войцеху от князя?

Ивелин дернулся, и рука его судорожно сжала ремень сумки на плече. Мотнул головой, понимая, что вздумай дядька письмо отобрать, шансов на победу у сына писаря не будет.

– Конечно, я догадался, иначе чего бы тебе делать так далеко от дома. – усмехнулся дядька и успокаивающе похлопал племянника по спине— Не трясись, Велька, не читал я. Клятву я давал князю нашему верой и правдой служить. Коль для Войцеха послание, так пусть он и читает. Долетел, видать, один из ястребов, хвала богам. Только с тобой я поеду к Иным горам, Велька, опасно здесь одному да неопытному на холеной кобылке разъезжать. Поутру, как всех нечистых побьем, отправимся через лес. Там река мелеет, на конях переправимся. Сейчас ехать опасно, лес кишит тварями, пусть сначала выйдут к нам на честный бой, а там уже и разберёмся.

Ивелин хотел закричать, что это его задание, личное. Коли выполнит, так тут же гридем княжеским станет, будет ему и почет и слава, и благословение самого Славена Мудрого. Один он должен послание доставить, без дядькиной указки. Только вот промолчал и лишь кивнул – прав был Илай. Доставить свиток Войцеху важнее, чем почести и слава.

– А сейчас пойдем-ка навестим нашего пленного. Пора развязать ему язык, как считаешь? – Илай залпом осушил стоявший на столе ковш и утер рукавом усы. Ивелин шумно сглотнул, но снова кивнул, ничего не ответив. В ушах отозвался пронзительный визг старого упыря.

Дядька накинул на плечи кожух и направился из натопленной горницы в прохладные сени, а оттуда и под колючую весеннюю морось. Ивелин, чувствуя, как на плечи опускается что-то невидимое и очень тяжелое, поплелся следом.

Они вышли на проселочную дорогу, сапоги тут же с чавканьем увязли в грязи. Ивелин скосил глаза на свою заляпанную промокшую обувь и мысленно застонал: все-таки впопыхах натянул не на ту ногу. Чувствуя, как краска приливает к щекам, парень поспешил за дядькой, надеясь, что никто не заметит такого позора.

Они прошли по главной улице мимо расписных теремов сельской знати, свернули куда-то несколько раз и, огибая лужи, вышли к околице, где собранные Рябым сельские девки рисовали углем защитные руны на высокой ограде, сколоченной из массивных бревен, обточенных сверху. Неподалеку косил крышей небольшой заброшенный сруб. Сразу было понятно, что в нем никто уже много лет не живет: окна зияли черными дырами, стены отсырели и покрылись зеленым мхом, а печная труба и вовсе наполовину рассыпалась. Илай махнул племяннику, взбежал по сгнившим ступенькам и скрылся в темноте. Порыв ветра растрепал волосы Ивелина и заколол щеки, заставив парня спрятать лицо в сгибе локтя.

“ Берегись, княжич…берегись…” – прошелестел в ушах знакомый голос.

Ивелин вскинулся, огляделся по сторонам в поисках русалки, но вокруг никого не было, лишь поодаль заводила песню румяная девка в красном платке, да старый пес ковылял вдоль дороги в поисках съестного.

“ Берегись…”

– Не запугаешь меня, нечисть клятая – прорычал Ивелин сквозь зубы и направился вслед за дядей.

***

Внутри избы пахло сыростью, затхлостью и спекшейся кровью. У заколоченного окна стояла трехногая лавка, рядом с ней – темная, заросшая плесенью печь, возле которой копошились две тощие лысые крысы. Илай уже во всю тормошил ногами какой-то ворох тряпья, который вдруг зашевелился и издал тихий, еле слышный стон. Ивелин не сразу понял, что это грязное месиво – вчерашний пленник.

Старик лежал на боку, прижав худые израненные колени к груди, и тихо, сквозь зубы, поскуливал. Вокруг царил полумрак, лишь крупицы дневного света проникали сквозь щели между бревнами, Они осторожно скользили по сгнившим половицам, даже не пытаясь дотянуться до жавшегося в углу упыря.

– Ну что, надумал чего или продолжим вчерашнюю беседу? – Илай склонился над пленным и достал из-за пояса нож. Заточенное лезвие угрожающе блеснуло, и Ивелин невольно отступил на шаг.

Упырь молчал, обнимая худыми руками колени и шумно дышал, ожидая, когда старшина продолжит свои издевательства.

– Ну как знаешь! – Илай резко вздернул упыря за шкирку, поднял его над полом и с силой встряхнул. Дед зарычал, обнажая острые клыки, мутные глаза вдруг сверкнули пугающей, опасной краснотой. Его и без того худое лицо заострилось, приобретая какое-то хищное, звериное выражение.

Рука Ивелина сама потянулась к кинжалу, он выхватил лезвие и тут же направил его на трепыхающееся тело упыря. Илай держал крепко, разглядывая нечисть со смесью интереса и отвращения. Племянник тоже пригляделся: с виду обычный старик, борода торчит клоками, залысины на лбу, лицо изрыто морщинами и следами перенесенной лихоманки, сам худой, чуть сутулый, а босые ноги стерты в кровь и мозоли. Правая рука небрежно перевязана грязной засаленной тряпкой, почерневшая от запекшейся крови. Но этот взгляд, точно у оголодавшего волка выдавал в этом немощном старике нечеловека. Мутные радужки отливали багровым, мерцая в полумраке, словно кровавые рубины. В груди упыря клокотал то ли рык, то ли рев, вот-вот собиравшийся вырваться наружу призывным кличем.

Почему-то в памяти возник образ Чарны, что зимними вечерами любила греться у печки, кутаться в мягкий пушистый платок и тихо, скрипуче рассказывать легенды былых времен. Рогнеда слушать старую няню не очень любила, а вот Саяна с Ивелином садились на лавку с крынками теплого молока в руках и слушали, затаив дыхание. Чарна любила говорить о Нави и о населяющей этот мир нечисти. Навь и Явь существуют близко друг к другу, и грань между ними тонкая. Мертвые могут ходить за эту грань, появляясь в мире смертных, если у них на это хватает сил. Смертные же слишком слабы, чтобы видеть мир Нави, но и они могут туда попасть, если им показать дорогу. И лишь одну нечисть не приняла Навь – тех, кто пьет кровь и терзает людскую плоть. Чудовищ, не способных ни на жалость, ни на сострадание. Одержимых жаждой и голодом. И были они изгнаны за грань миров, за великие и непроходимые Иные горы. Поставили боги на границе избу, в которой поселилась Смотрящая, та, что стережет проходы между мирами и видит их все. И многие столетия не знали три мира такой напасти, как ночные твари, выпивающие до дна все живое, что встретят на пути. Дети ночи, что смогли избежать изгнания за грань, прятались от Солнца и его духов в горах, изредка нападая на приграничные деревни по ночам. Но то было столь редко, что казалось выдумкой суеверных местных жителей. Именно так рассказывала старая Чарна, пока за окном бушевала снежная буря, а печь грела так жарко, и так уютно было сидеть в шерстяных носках и отцовой телогрейке.

– Вот, Велька, смотри на этого проклятого – присвистнул дядька. Ивелин вздрогнул, выныривая из воспоминаний, и с содроганием посмотрел на ожившую страшную нянину сказку. – Смотри, кого вчера пожалеть хотел. Даже зверя дикого жальче, чем это отродье.

С этими словами Илай опустил пленника на пол и тут же, не медля ни мгновения, дал ему кулаком под дых, заставив согнуться и протяжно захрипеть. Старшина, не дав упырю прийти в себя, снова опустил кулак ему на спину, опрокидывая на пол. Тощее тело с грохотом повалилось, и упырь тут же сжался в комок, спрятав лицо в тощих коленках.

– А ну говори мразь, зачем мост обрушили? – Илай схватил нечисть за косматый чуб, запрокинул его голову назад, отчего Ивелину на мгновение показалось, что тонкая шея не выдержит и переломится пополам. – Говори, сколько вас, зачем на наши земли явились ? Чего вам в горах, клятым, больше не сидится? Говори, и я обещаю, твоя смерть будет быстрой и безболезненной. А коль не скажешь…

Дядька договаривать не стал. И так было ясно, что Илай выполнит свое обещание и будет отрубать упырю по пальцу в день, а после обязательно придумает что-нибудь еще.

Упырь, корчившийся на полу, вдруг замер. Он приподнял голову и с наслаждением втянул носом воздух, принюхиваясь, точно зверь.

– Ничего я тебе не скажу, раб Прави. – вдруг прохрипел он, и тут же скрючился обратно, заходясь приступом булькающего и хрипящего кашля. – Все уже предрешено, смертный. Не тебе решать судьбу мира.

– Не скажешь, значит, ничего. – подытожил Илай и обреченно вздохнул. – Ну что ж, ты прав старик, не мне решать судьбу мира, не по зубам простому вояке такая ноша. Но вот твою судьбу я могу решить и прямо сейчас.

Илай вздернул костлявую руку упыря, замахиваясь ножом, а Ивелин едва подавил в себе малодушный порыв зажмуриться, продолжая смотреть на пленника и сжимать в руке клинок. Внутри у него все натянулось, точно тетива, вот-вот готовая спустить стрелу. Сердце ухало в груди, а горле что-то болезненно клокотало, вызывая назойливую тошноту. Пленник протяжно заверещал, клацая зубами и пытаясь дотянуться до Илая, но тот поставил сапог упырю на грудь, и тот обессиленно рухнул на пол, ударяясь головой.

– Видишь, какой слабый. Это потому что кровь не пьет. А как напьется, так разнесет тут все к навьей бабке. – пояснил дядька, и Ивелин снова кивнул, не зная, что сказать. Казалось, открой он рот, и вся утренняя трапеза выльется на надетые не на ту ногу сапоги.

Дверь со скрипом отворилась, впуская в избу запыхавшегося Рябого и дневной свет. Упырь тут же закрыл раненой рукой лицо и дернулся, пытаясь отползти в тень.

– И света вон как боится. Жжет он его, словно огонь. Не любит Хранитель Солнца всякую нечисть, вот и хлещет пламенными плетьми по чему достанет. – продолжал пояснять Илай, – А ну лежи не дергайся! – шикнул он на заливающегося слезами упыря.

Рябой хмыкнул и подвинулся с прохода, пропуская в избу двух рослых парней, волочивших под локти кого-то.

– Вон, Илай, смотри кого поймали – довольно объявил Рябой, когда к ногам ратника бросили простоволосую девку.

Ивелин в ужасе уставился на бледную, темноволосую упырицу. То, что это именно упырица было понятно по синеватой коже, багряному отсвету в глазах и хищному нечеловечьему оскалу. Руки и ноги у нее были связаны, поэтому девка хрипела и извивалась, словно прибитая камнем змея.

– Вот это улов! – Илай выпустил своего пленника, и тот тут же поспешил отползти в угол, подальше от дневного света. – Где нашли?

– Пряталась в ельнике, день пережидала. С собой у нее было это.

Рябой вытащил из кармана круглые железные колечки, в которых Ивелин сразу узнал крепления для моста через Ужинку. Именно такие он видел на чертежах из Свет-Града. С помощью этих колец доски прикручивали к железным креплениям, державшим мост.

– А вот это уже интересно. Зачем мост разрушила, нечестивая?

Илай присел рядом с девкой, и она тут же замерла, лишь тихо зашипев, когда гридь , морщась от отвращения, взял ее за подбородок. Откинул спутанные волосы со лба и вгляделся в лицо. Ивелин с удивлением увидел молодую, даже юную девушку. На красивом скуластом лице отражался страх и даже ужас перед могучим воином, что мог одним легким движением свернуть ее шею.

– Ничего я тебе не скажу, смертный – с дрожью прошептала она. – Хоть на весь день меня на солнце оставь, хоть железо каленое в горло заливай, хоть…

– Благодарствую, что идеи мне подкидываешь, но у меня есть и другие способы заставить тебя заговорить. – усмехнулся Илай, отпуская девку. Та облегченно выдохнула и попыталась отползти, насколько ей позволяли связанные руки и ноги.

– Что с ней велишь делать? – спросил Рябой, кивая на ожидающих приказаний парней.

Илай задумчиво потер подбородок, оглядывая сгнившее убранство заброшенной избы.

– Сначала старика на солнце выведем да железа в горло зальем, как нам любезно посоветовала наша гостья, а потом уже и за девку примемся, если этот не расколется. Духи нам благоволят, облака расступились и явили солнце. – дядька кивнул на окно, сквозь ставни которого просачивалась тонкая полоска золотого света. Парни тут же подхватили под локти упыря и поволокли к выходу. Тот был настолько слаб, что даже сам не мог передвигать ноги и лишь тихонько и как-то жалобно поскуливал, точно побитая собака.

Девка зарычала, брызжа слюной, и снова принялась извиваться, в попытках развязать веревки.

– Смерть уже близко, Илай, сын Негоша. – вдруг прошипела она и тихо рассмеялась, обреченно откидывая голову на половицы. Ее глаза багровыми бликами светились в темноте.

Плечи Илая дернулись, когда он услышал собственное имя, но гридь лишь хмыкнул, смерив упырицу презрительным взглядом.

– Если уж моя близко, то твоя в затылок тебе дышит, нечестивая. Поэтому лучше помалкивай, пока я с тебя не спросил. А если спрошу, отвечай по делу. – с этими словами Илай направился прочь из избы. На пороге он остановился и вдруг обратился к Ивелину, про которого, казалось, все уже позабыли. Тот так и стоял с обнаженным кинжалом, растерянно смотря то на Илая, то на извивающуюся на полу девку – А ты, племянник, пойдем со мной, у меня для тебя тоже задание будет.

Дядька вышел, а Ивелин почему-то медлил. Девка на него не смотрела, в ужасе следя за солнечной полосой, касающейся ее рваной рубахи. Скоро она поднимется вверх и прожжет бледную шею насквозь.

Подумав, что девке ещё понадобится горло, Ивелин поднял с пола грязную рваную тряпку и быстро накинул на ставни. Упырица замерла, перестав извиваться, и вдруг осознанно и заинтересованно посмотрела на Ивелина. На тонких разбитых губах дрогнула хищная и почему-то довольная улыбка.

Чувствуя, как спину прошибает ледяной пот, парень поспешил к выходу и вдруг услышал тихое:

– Стой, меченый.

Ивелин удивлённо обернулся, не сдержав возгласа:

– Какой ещё меченый? – нехорошее предчувствие холодным червяком закралось в голову. Не довело его до добра общение с русалкой, как пить дать клятая сглазила.

Девка хмыкнула, с интересом оглядывая парня. Так увлеклась, что будто бы и забыла, что валяется связанная на грязном полу в ожидании пыток и расправы. Проскользила взглядом по взъерошенной пшеничной макушке, по лицу с россыпью веснушек на прямом носу, по ямочке на заросшем подбородке. Хмыкнула, оглядев промокший кафтан и сапоги, обутые неправильно. Покачала головой и изобразила притворное удивление на лице:

– Как какой? Русалка тебя выбрала, печать свою оставила. Аль не знаешь?

– Не знаю – буркнул Ивелин, мгновенно разозлившись. – Брешешь все. Нет на мне печати.

– Сам чувствуешь, что не брешу. – тихо рассмеялась девка, и тут же закашлялась. – Русалки всегда были странными, тянет их вечно обратно в Явь, вот и зовут смертных в свои объятия. Столько времени прошло, а их привычки так и не поменялись. Даже смешно, что тебя, такого неумеху выбрали. Что ж… тебе же лучше, смертный. Эту ночь ты переживешь.

– А что будет ночью? – Ивелин подался вперед, сжимая кинжал, который так и не убрал за пояс. – Когда нападете, с какой стороны? Сколько вас? Лучше скажи сама, тогда может жива останешься. А не скажешь…

– Уж не ты ли, соколик, меня убивать будешь? Молод ты ещё слишком, молоко вон на губах не обсохло, а уже за клинок хватаешься.

Ивелин хотел глупо возразить, что девка не далеко от него по возрасту ушла, но потом сообразил, что этой нечестивой может быть и не одна сотня лет. Они же не стареют, а навеки замирают в том обличии, в каком умерли. И вдруг странная инородная жалость кольнула сердце: а ведь когда-то эта девушка была такой же как Ивелин, теплой и дышащей, живой. Как настигла ее смерть, что превратило в самое жестокое и безжалостное чудовище всех миров?

– Я тебя убивать не буду – процедил парень, отгоняя от себя непрошенные чувства. Тварь перед ним кровожадная, и какая разница кем была при жизни.– А вот дядька мой, Илай, не только убивать может. Так что ты подумай: лучше уж с нами договориться, чем в молчанку играть. Так может и выживешь.

– Не выживу. – казалось, девка хотела пожать плечами, но связанные руки ей не позволили.

Ивелин в отличие от упырицы смог это сделать, чем вызвал раздраженное шипение. Он, больше не говоря ни слова, собрался уже, наконец, покинуть эту пропахшую кровью и плесенью избу, как вдруг девка жалобно зашептала:

– Прошу соколик, умираю с голоду. Покорми меня. – ее лицо вдруг стало жалобным, а в багряных глазах заметался страх. Эта перемена была настолько резкой, что Ивелин невольно остановился.

– Чего ещё удумала, клятая? – разозлился он. Тут же вспомнил, как загрыз новорождённого ребенка пленный упырь, и это придало ему сил не жалеть эту с виду беззащитную девицу.

– Ты же меченый, ты должен помочь мне, молю…хотя бы глоток…

Она снова закашлялась, запрокидывая голову, а Ивелин брезгливо поморщился, от осознания, о чем эта девка просит.

– Неужто ты думаешь, я тебе своей крови дам? Из ума выжила?

– Не давай свою, коль боишься. Ягненка мне принеси, или хоть птаху какую. Я даже на это согласна… Прошу тебя, горло жжет, не ела ничего с седмицу. Зачахну…

– Значит, зачахнешь! – бросил Ивелин, стараясь не смотреть на просящие темно-багровые глаза. Упырица вдруг как-то уж совсем по-девичьи всхлипнула и отчаянно зашептала.