Между интуицией и анализом: Путеводитель по философской мысли эпохи кризиса и обновления (1880–1955)

Логика как инструмент поиска истины: между индукцией и эмпиризмом у Милля

Восстанавливая статус логики как серьёзного философского исследования, Джон Стюарт Милль, признавая заслуги Ричарда Уэйтли в её возрождении, существенно расходится с ним в понимании её природы и задач. Для Милля логика – не просто наука о формальной правильности дедуктивного вывода, а широкая дисциплина, занимающаяся всеми операциями человеческого ума в поиске истины. Критикуя узость взглядов Уэйтли, сосредоточенных на силлогизме, Милль ставит во главу угла индуктивную логику – систематизацию методов открытия и обоснования новых истин, прежде всего в естественных науках. Его амбициозный проект заключается в построении научной теории индукции, аналогичной по строгости теории дедукции, что, по мнению Уэйтли, было невозможно. Кроме того, Милль распространяет эту программу на область «нравственных наук» (психологию и социологию), стремясь применить к ним экспериментальный метод, задуманный ещё Юмом для науки о человеческой природе.

Отношение Милля к эмпиризму двойственно. С одной стороны, он решительно отвергает «эмпиризм» в уничижительном смысле – как практику поверхностных обобщений на основе простого перечисления случаев, без проникновения в причинные связи (так называемые «эмпирические законы»). Такой метод он считает ненаучным и опасным источником предрассудков. С другой стороны, в гносеологическом плане Милль является последовательным эмпиристом: вслед за Локком он утверждает, что весь материал знания поступает из опыта. Даже интуиция, которую он признаёт источником знания, понимается им не как непосредственное познание внешних сущностей, а как сознание или непосредственное восприятие наших собственных ощущений и чувств. Таким образом, его система стремится вывести всё знание из опыта, а интеллектуальные и моральные качества – из ассоциаций, формируемых под влиянием обстоятельств.

Эта эмпиристская установка имеет для Милля не только теоретическое, но и социально-критическое значение. Он видит в теории априорного или интуитивного знания, пропагандируемой немецкой философией и отчасти Уэвеллом, интеллектуальную опору для консервативных доктрин и укоренившихся предрассудков, поскольку она позволяет возводить частные убеждения в ранг самоочевидных истин, не требующих эмпирической проверки. Поэтому его попытка объяснить даже математическое знание, традиционный оплот интуиционизма, исходя из опыта, служит не только решению теоретической задачи, но и «социальной службе» – расчистке поля для рациональных реформ и прогресса.

Внутреннее напряжение в позиции Милля возникает из-за того, что, будучи методологическим эмпиристом, отрицающим абсолютные истины и настаивающим на принципиальной исправимости любого обобщения, он одновременно, строя свою теорию научной индукции, имплицитно предполагает существование устойчивой, познаваемой структуры природы, законы которой выражают необходимые связи и могут быть установлены с уверенностью. Эта двойственность отражает сложность его философской позиции: стремясь создать надёжный метод для открытия объективных истин, он остаётся в рамках традиции, для которой единственным источником знания является опыт, а все обобщения имеют вероятностный характер. Несмотря на эту неоднозначность, в историческом контексте английской философии и благодаря влиянию его идей именно эмпиристская сторона мысли Милля оказалась наиболее значимой, закрепив за ним статус одного из последних крупных систематизаторов британского эмпиризма.

Язык и познание: реальные и номинальные предложения в логике Милля

Исходным пунктом логической системы Милля является анализ языка, поскольку выводы, составляющие предмет логики, осуществляются преимущественно посредством слов. В центре этого анализа лежит теория имен, различающая денотацию (объекты, на которые имя указывает) и коннотацию (атрибуты, которые имя подразумевает). Универсальные конкретные имена (например, «человек») обладают как денотацией, так и коннотацией, причём именно коннотация составляет их смысл. Собственные имена (например, «Джон»), напротив, лишь обозначают индивидов, не коннотируя атрибутов, и потому в строгом смысле лишены значения. Интересно, что термин «Бог», даже будучи применяемым к единственному существу, Милль не считает собственным именем, поскольку он коннотирует определённый набор атрибутов, ограничивающих его референцию.

Предложение трактуется Миллем как утверждение или отрицание одного имени о другом, обычно выражаемое связкой «есть»/«не есть». Он подчёркивает важность различения экзистенциального и связочного употребления глагола «быть», чтобы избежать логических ошибок, например, приписывания существования воображаемым объектам на том основании, что о них можно что-либо утверждать.

Ключевое разграничение Милля – между реальными и номинальными предложениями. Реальные предложения (аналогичные кантовским синтетическим суждениям и юмовским суждениям о фактах) несут новую эмпирическую информацию, утверждая о субъекте предикат, не содержащийся в коннотации его имени (например, «Джон женат»). Номинальные же предложения (аналогичные аналитическим суждениям и суждениям об отношениях идей) лишь эксплицируют смысл имён, не сообщая ничего о внеязыковой реальности. Типичными номинальными предложениями являются определения, которые декларируют значение слова в соответствии с обычным употреблением или специальным замыслом говорящего. Милль подчёркивает, что определение, будучи номинальным, не является чисто произвольным: формирование определений должно учитывать опыт и фактическое употребление терминов, однако само определение лишь делает явной коннотацию имени, не утверждая существования соответствующих объектов. Смешение возникает из-за двусмысленности связки: высказывание «человек есть разумное животное» может тайно содержать два утверждения – номинальное (о значении слова «человек») и экзистенциальное (о существовании существ, обладающих этими атрибутами).

Реальные предложения, такие как универсальные обобщения («все люди смертны»), имеют, по Миллю, двоякий аспект: спекулятивный (констатация регулярной ассоциации явлений) и практический (указание на предсказательную силу признаков). В научном выводе особенно важен последний, так как он ориентирует на ожидание будущих событий.

Что касается статуса необходимой истины, Милль, будучи последовательным эмпиристом, отрицает существование синтетических априорных суждений. Все реальные предложения, сколь бы прочно ни были установлены соответствующие регулярности опыта, в принципе подлежат пересмотру. Необходимость некоторых из них (например, математических) носит психологический, а не логический характер: мы находим их отрицание невероятным, поскольку никогда не сталкивались с исключениями, но это не гарантирует их истинность во всех возможных мирах. Тем не менее, Милль осознаёт сложность этой позиции, особенно в отношении математики – традиционного оплота априоризма, что требует отдельного рассмотрения его взглядов на природу математического знания.

Эмпирические основания и гипотетическая необходимость: Милль о природе математики.

Характер математического знания представляет для Джона Стюарта Милля особую трудность в рамках его эмпиристской программы. С одной стороны, он признаёт специфику математических истин: их независимость от фактуальной последовательности, непричастность законам причинности и строго дедуктивный характер рассуждений, не допускающий введения произвольных гипотез. С другой – он отвергает интуиционистскую и априористскую трактовку математики, представленную, в частности, Уильямом Уэвеллом, согласно которой её первые принципы самоочевидны и познаются независимо от опыта.

Милль оспаривает также позицию Дугалда Стюарта, считавшего математические предложения выводными следствиями из произвольных определений, что, по мнению Милля, делает необъяснимым успешное применение математики к реальному миру. Чтобы сохранить истинность математических теорем и преодолеть разрыв между чистой и прикладной математикой, Милль предлагает оригинальный анализ: евклидовы определения суть не чистые номинальные предложения, а сложные формулировки, содержащие скрытые постулаты (гипотезы) о реальных возможностях. Например, определение круга можно разложить на два утверждения: 1) постулат о существовании фигуры, все точки которой равноудалены от центра (эмпирическая гипотеза), и 2) собственно номинальное определение, дающее имя такому объекту. Таким образом, предпосылками математической дедукции становятся не произвольные вербальные конструкции, а гипотезы, имеющие отношение к фактам.

Однако фундаментальный тезис Милля состоит в том, что все исходные принципы математики – аксиомы и постулаты – сами являются результатом наблюдения и опыта, индуктивными обобщениями, основанными на свидетельстве чувств. Необходимость математических истин имеет, согласно этой точке зрения, психологическую, а не абсолютную природу: это продукт ассоциации идей, сложившейся благодаря полному отсутствию в опыте противоречащих случаев. Так, аксиома равенства вещей, равных третьей, истинна для всех наблюдаемых линий и фигур, и наша уверенность в её необходимости объясняется униформностью опыта, а не интуитивным прозрением.

Пытаясь примирить эту эмпиристскую установку с успехами математики в познании природы, Милль в поздних работах делает замечания, подрывающие последовательность его позиции. Он говорит о законах числа как лежащих в основе законов протяжённости и силы, а последних – в основе всех законов материальной вселенной, и даже намекает на то, что феномены таковы, каковы они есть, именно вследствие определённых математических закономерностей. Это сближает его взгляды с позицией Галилея о математической структуре природы и создаёт напряжение с идеей о том, что математические аксиомы – просто эмпирические гипотезы, которые могли бы быть иными. Проблема усугубляется неясностью статуса этих «гипотез»: с одной стороны, они известны как не являющиеся буквально истинными (например, идеальная линия без ширины), с другой – в них есть нечто «достоверное». Необходимость математических выводов оказывается, таким образом, чисто гипотетической (логической следственностью из посылок), тогда как сами посылки имеют двусмысленный онтологический статус.

Таким образом, в интерпретации математики у Милля можно выделить несколько не вполне согласованных линий. Первая – последовательно эмпиристская: математические истины суть индуктивные обобщения, их необходимость – психологический феномен, а применение к реальности возможно благодаря тому, что посылки содержат эмпирические гипотезы. Вторая, имплицитно проступающая в его поздних высказываниях, тяготеет к признанию особого, фундаментального статуса математических законов в структуре реальности. Третья, потенциально возможная в рамках его системы, но им не принятая, – формалистская: математические аксиомы могли бы рассматриваться как номинальные предложения, истинные в силу соглашений о значении символов. Неразрешённое напряжение между этими подходами отражает фундаментальную трудность эмпиристской программы в объяснении необходимости, универсальности и эвристической силы математики.

Силлогизм как интерпретация: между логикой последовательности и логикой открытия.

Согласно Джону Стюарту Миллю, вывод можно разделить на два основных типа: дедуктивный, идущий от более общих положений к менее общим, и индуктивный, в котором заключение охватывает больше, чем содержится в посылках. Подлинным, «реальным» выводом, расширяющим знание, является только индукция, поскольку она приводит к новой истине. Силлогистическое же рассуждение, где заключение должно быть заранее содержаться в посылках, не может открыть ничего нового; его функция – обеспечение логической последовательности и выявление противоречий.

Однако более глубокий анализ Милля показывает, что ситуация сложнее. Рассмотрим классический силлогизм: «Все люди смертны; герцог Веллингтон – человек; следовательно, герцог Веллингтон смертен». Если большая посылка «все люди смертны» понимается как реальное предложение (синтетическое суждение, основанное на опыте), а не как номинальное (аналитическое), то знание о смертности всех конкретных людей из прошлого опыта не включает в себя знание о будущей смерти герцога Веллингтона. Следовательно, заключение логически не предсодержится в посылках, и силлогистический вывод в строгом смысле не был бы валидным.

Разрешение этого парадокса Милль находит в переосмыслении роли общей посылки. Универсальное предложение «все люди смертны» – это не предпосылка, из которой дедуцируется заключение, а сжатая «формула» или памятная запись уже сделанных индуктивных выводов о прошлых случаях. Она служит руководством для предсказания будущих событий. Таким образом, реальный логический вывод происходит не от общей посылки к частному случаю, а всегда «от частного к частному»: на основе наблюдённых в прошлом конкретных случаев смертности людей мы заключаем о смертности нового конкретного индивида. Общее предложение – это лишь удобное средство для систематизации и применения этого индуктивного опыта. Силлогистическое рассуждение в таком контексте представляет собой не вывод, а процесс «интерпретации» формулы, то есть подведение конкретного случая под общее правило, выведенное ранее индуктивным путём.

Следовательно, глубокое различие между дедуктивной и индуктивной логикой сглаживается. Силлогизм не является самостоятельным источником нового знания; это фаза в более широком индуктивном процессе или, в таких областях, как теология и право, – процедура интерпретации положений, взятых из авторитетного источника. Правила силлогистики суть правила корректной интерпретации общих положений, обеспечивающие последовательность мысли, а не правила вывода в собственном смысле. Этот анализ позволяет Миллю, с одной стороны, признать полезность формальной логики для ясности и непротиворечивости рассуждений, а с другой – утвердить примат индуктивного метода как единственного пути к открытию новых истин о мире. Таким образом, традиционная логика силлогизма включается в более широкую эпистемологическую схему, где центром тяжести становится индуктивная логика научного исследования.

Индукция и принцип единообразия природы: обоснование вывода от частного к универсальному.

Индуктивный вывод, по Миллю, есть «операция открытия и доказательства универсальных предложений», где универсалии суть не что иное, как совокупности частных случаев, определённых по своей природе, но неисчислимые по количеству. Таким образом, индукция – это умозаключение от истинности в одном или нескольких конкретных случаях к её истинности во всех сходных случаях в определённых аспектах. Этот вывод выходит за пределы непосредственных данных опыта и предполагает предсказание будущего на основе прошлого.

Фундаментальным условием, делающим такой вывод возможным, является принцип единообразия (постоянства) природы: «ход природы постоянен», все явления происходят согласно универсальным законам. Этот принцип выступает как основная аксиома или постулат индукции; если бы индуктивный вывод выражался в силлогистической форме, данный принцип составил бы его скрытую (опущенную) большую посылку. Однако Милль не считает, что этот принцип априорно самоочевиден или явно осознаётся до всякого конкретного научного исследования. Напротив, он понимает его как неявную предпосылку, которая делает научный вывод осмысленным и обоснованным, но которая сама осознаётся и формулируется эксплицитно лишь постепенно, по мере открытия всё новых конкретных закономерностей (постоянств) в природе. Таким образом, принцип единообразия природы является одновременно условием возможности индукции и её поздним, обобщающим результатом.

Содержательно этот принцип не означает, что всё в природе неизменно повторяется (время, например, не следует постоянному циклу), а указывает на то, что существуют определённые устойчивые, независимые постоянства в отношениях между явлениями – законы природы. Индуктивный вывод предполагает наличие таких постоянств в соответствующей области исследования. Его обоснованность не может быть доказана априори, но подтверждается эмпирически: каждый успешный индуктивный прогноз, каждая обнаруженная закономерность, не встречающая противоречий, укрепляет веру в существование единообразия и оправдывает методологический скачок от наблюдаемых частных случаев к универсальному утверждению.

Таким образом, Милль предлагает не абсолютное логическое обоснование индукции, а прагматическое и рефлексивное: практика научного исследования, последовательно выявляющая частные постоянства и успешно применяющая их для предсказаний, подтверждает правомерность самой предпосылки о единообразии природы. В этом смысле индукция обосновывается не извне, а изнутри научного процесса, через его когерентность и продуктивность. Этот подход позволяет Миллю сохранить последовательный эмпиризм (отказ от априорных истин) и одновременно объяснить силу научного метода как средства открытия новых знаний о мире.

Закон причинности: основание и границы научной индукции.

Закон причинности занимает центральное место в индуктивной логике Милля как наиболее фундаментальное из единообразий природы, на котором основывается возможность научного предсказания. Этот закон утверждает, что всякий факт, имеющий начало, имеет причину, и является соэкстенсивным человеческому опыту. Причинность понимается Миллем не как метафизическая необходимая связь, а как инвариантная и безусловная последовательность явлений, выявляемая через наблюдение. Причина события отождествляется не с любым предшествующим феноменом, а с совокупностью положительных и отрицательных антецедентов, необходимых и достаточных для его возникновения.

Универсальность закона причинности обеспечивает, по мнению Милля, саму возможность сведения индуктивного процесса к строгим правилам и служит опорой для установления конкретных причинных законов. Однако вопрос об обосновании этого закона ставит его в сложное положение. Как последовательный эмпирист, он отвергает априорный статус закона причинности и вынужден искать его основание в индукции. Но методы экспериментального исследования (такие как методы сходства, различия и остатков), предназначенные для выявления конкретных причинных связей, сами предполагают истинность общего закона причинности. Таким образом, Милль обращается к индукции через простое перечисление: многократное наблюдение в повседневном опыте того, что каждое событие имеет причину, порождает уверенность в универсальности этого принципа. Чем шире область наблюдения, тем достовернее закон, и он передаёт эту достоверность всем выводимым из него индуктивным положениям.

Тем не менее, Милль признаёт, что индукция через простое перечисление ненадёжна и подвержена ошибкам. Это заставляет его делать оговорки: достоверность закона причинности является полной «для любых практических целей», но с чисто теоретической точки зрения мы не можем утверждать его абсолютную истинность для областей вселенной, выходящих за пределы нашего наблюдения. Закон функционирует одновременно как обобщение прошлого опыта и как правило для будущих выводов – подобно большей посылке силлогизма, он является формулой, направляющей исследование. Научная практика постоянно подтверждает этот закон, поскольку даже ошибочные приписывания причинности лишь уточняют конкретные связи, но не ставят под сомнение сам принцип причинной обусловленности.

Таким образом, в учении Милля о причинности проявляется характерное для его философии напряжение между стремлением к эмпиристской строгости и необходимостью обеспечить надёжное основание для науки. С одной стороны, он хочет видеть в законе причинности абсолютно достоверный фундамент научного метода, с другой – его собственные гносеологические предпосылки не позволяют обосновать этот закон с безусловной необходимостью. В результате закон причинности оказывается одновременно и продуктом индукции, и её предпосылкой, а его статус колеблется между практической непогрешимостью и теоретической гипотетичностью, отражая более широкую дилемму эмпиристского обоснования научного знания.

Экспериментальные методы и дедукция: структура научного исследования у Милля.

Милль далёк от редукции научного метода к простому накоплению наблюдений («эмпиризму» в уничижительном смысле) или к чисто экспериментальной практике. Он признаёт незаменимую роль гипотез как необходимых ступеней к достоверному знанию, а также ключевое значение дедуктивного метода, который он характеризует трёхчастной схемой: индукция (выдвижение гипотезы), рассуждение (дедукция следствий) и верификация (экспериментальная проверка). Однако центральное место в его теории занимают четыре метода экспериментального исследования, призванные устанавливать причинные связи и превращать гипотезы в подтверждённые законы природы.

Эти методы основаны на логике исключения и предполагают реалистическую предпосылку о существовании объективных, устойчивых причинных закономерностей в природе. Метод сходства утверждает: если в нескольких случаях возникновения феномена есть лишь одно общее обстоятельство, это обстоятельство – причина (или следствие) феномена. Метод различия: если феномен возникает в одном случае и не возникает в другом, схожем во всём, кроме одного обстоятельства, присутствующего только в первом случае, то это обстоятельство – причина или необходимая часть причины. Совместный метод сходства и различия усиливает доказательность, комбинируя оба подхода. Метод остатков предлагает вычесть из сложного феномена части, объяснённые известными причинами; остаток будет следствием оставшихся антецедентов. Метод сопутствующих вариаций применяется, когда эксперимент невозможен: если изменение одного феномена постоянно сопровождается изменением другого, между ними существует причинная связь.

Хотя Милль иногда говорит об этих методах как о способах открытия, он в большей степени подчёркивает их функцию верификации: они являются единственными надёжными средствами проверки гипотез и установления причинных законов. В областях, где экспериментирование невозможно (как в астрономии или социологии), метод должен быть преимущественно дедуктивным, но и там выводы в конечном счёте нуждаются в эмпирической проверке. Милль отвергает позицию Уэвелла, согласно которой гипотеза может считаться приемлемой, пока она не опровергнута и является простейшей из совместимых с фактами; для Милля необходимо активное исключение альтернативных объяснений через экспериментальные методы.

Проблема обоснования индуктивного перехода от наблюдаемого к ненаблюдаемому остаётся в системе Милля не до конца разрешённой. Если строго придерживаться его номиналистической установки (все выводы идут от частного к частному, а универсалии – лишь удобные формулы), то гарантия успешности индукции оказывается шаткой. Однако Милль имплицитно опирается на реалистическое допущение о существовании объективной, устойчивой структуры природы, пронизанной причинными законами. Именно это допущение, постепенно подтверждаемое успехами науки, позволяет ему считать методы экспериментального исследования эффективным средством открытия истинных закономерностей. Таким образом, в его философии науки сосуществуют, порой вступая в напряжение, две тенденции: строгий эмпиризм, требующий проверки всего через опыт, и реалистическая вера в познаваемую упорядоченность мира, делающая сам научный поиск осмысленным.

Логика нравственных наук: между психологией, этологией и социологией.

Следуя программе Юма, Милль стремится распространить научный метод на сферу человеческого, создав логику «нравственных наук», к которым он относит психологию, этологию (науку о формировании характера) и социологию (включая историю). Ключевая задача – преодолеть «эмпиризм» в уничижительном смысле, то есть переход от чисто описательных, наблюдаемых регулярностей к установлению подлинных причинных законов, объясняющих человеческое поведение и социальные феномены.

Психология, изучающая законы последовательности психических состояний (прежде всего законы ассоциации идей), опирается, по мнению Милля, на методы наблюдения и экспериментирования, аналогичные методам естественных наук. Этология, исследующая формирование индивидуального и национального характера, уже не может полагаться на эксперимент и требует дедуктивного метода: её принципы должны выводиться из общих законов психологии, а эмпирические наблюдения над характером служат проверкой этих дедуктивных выводов. Установление этологии как науки открывает путь к искусству воспитания – практическому применению её принципов.

В социологии, изучающей коллективные действия и социальные явления, ситуация ещё сложнее. Здесь неприменимы как чисто экспериментальные методы, так и геометрическая дедукция из одного принципа (как у Бентама, выводившего всё из эгоизма). Социальные феномены определяются множеством взаимодействующих факторов. Милль выделяет два подхода: прямой дедуктивный метод (вывод следствий из законов человеческой природы, полезный для выявления тенденций, особенно в упрощённых моделях, как в политической экономии) и обратный дедуктивный (или исторический) метод, заимствованный у Конта. Последний предполагает движение от эмпирических исторических обобщений к их объяснению через законы человеческой природы, что служит проверкой самих этих обобщений.