Наследница - В тени отца

Глава 7: Врата и Личины

Город, как и всегда, омывался дождём. Не темяростным, очищающим ливнем, что смывает грехи (если бы такое существовало,Город бы давно утонул в чистоте), а мелким, назойливым, вечнымдождём-надсмотрщиком. Он не лил, а сеялся с небес, превращая воздух в ледянуюводяную пыль, которая пробиралась под самую толстую одежду, промывала мостовыедо блеска грязного, поношенного серебра и методично вытравливала из душпоследние остатки оптимизма.

К Вратам Цитадели Церкви Единого Светильника,высеченным из чёрного, как грех на исповеди, базальта и украшенным рельефами,изображавшими страдания еретиков в весьма изобретательных и педагогическиценных подробностях, приблизилась тонкая, закутанная в потрёпанный плащфигурка. Она не шла — её будто несло ветром, таким лёгким, незначительным ипромозглым казалось её присутствие перед громадой тёсаного камня и застывшей,окаменевшей веры.

Тихий, почти робкий стук в массивную,окованную полосами железа (чтобы даже стук звучал сурово) калитку прозвучал какпадение булавки в гулком зале ожидания перед Страшным Судом. Ответа не было.Только дождь шелестел по камням, словно перешёптываясь о тщете всех начинаний.Лисси — а это была она, в личине послушницы Елизаветы, с душой, наряженной всмирение, как в тесное платье, — постучала снова, чуть увереннее, но всё ещё врамках приличий для нищей послушницы. Внутри что-то заскрипело, заворчало,послышались тяжёлые, неспешные шаги, от которых, казалось, дрожали камнифундамента.

С минуту спустя с лязгом, похожим на скрежетзубовного нерва, отодвинулась небольшая заслонка на уровне груди — «окошечкодля душ», как его звали в народе, или «фильтр для назойливой праведности», какего называли внутри. Из темноты, пахнущей затхлостью и старой капустой,выглянула физиономия. Это была не просто рожа, а целый ландшафт мелких порокови одной большой, уставшей подозрительности: припухшие, словно от постоянногонедосыпа на тюфяке из пустых бутылок и несбывшихся надежд, веки; нос,напоминающий перезрелую, сизую сливу; и маленькие, свиные глазки, в которыхзастыла вечная, профессиональная усталость цербера, охраняющего святое не отдемонов (с теми, говорят, можно договориться), а от назойливой, вечно ноющеймирской бедности и благочестия. От него пахло дешёвым хлебным вином, чесноком,немытыми носками и той особой, въедливой затхлостью, что исходит от людей,слишком долго просидевших в каменных мешках с единственным окном в мир — вотэтим самым окошечком.

Он что-то прожевал, сглотнул с громким,неблагочестивым звуком, будто проглатывая собственную желчь, и уставился наЛисси взглядом, оценивающим не душу (это было выше его оплаты), а стоимостьплаща, толщину подмёток и предполагаемое содержимое котомки.

— Ты кто такая? — прохрипел он. Голос былгрубым, как наждак по ржавчине, и невыспавшимся. — Зачем пришла? Не видишь, часне рабочий? Души принимаем с рассвета до полудня, по чётным дням, кромепраздников, ливней, туманов, солнечных затмений и личных недомоганийпривратника. Сейчас время для внутренней молитвы и… э-э-э… созерцания.

Лисси собрала всё своё актёрское мастерство,всё умение быть незаметной, жалкой и настолько неинтересной, чтобы взглядсоскальзывал с неё, как вода с гуся. Она не просто опустила глаза — она уронилаих в лужу у своих ног, съёжив плечи так, что казалась ещё меньше своего и безтого небольшого роста.

— Елизавета я, — пропищала она голосом,который, казалось, вот-вот сорвётся в беззвучный шёпот от робости и общегонедомогания. — Из монастыря Святого Козьмы Покровителя. Прибыла… в послушание.Мне сказали, здесь моё место. Для смирения и… трудов.

Она протянула в окошко сложенные, чутьподмокшие документы — её безупречную подделку и письмо «настоятельницы». Рукиеё слегка дрожали. От холода, конечно. Только от холода. И, возможно, отсвятого трепета.

Привратник, нехотя, словно делая одолжениевсему человечеству, вытащил бумаги. Его толстые, грязные пальцы с отвращениемкоснулись пергамента, оставляя на девственно-чистом углу едва заметный жирныйотпечаток — свой единственный, невольный автограф, печать мелкого, уставшегопорока на официальном документе. Он поднёс их к скудному свету, скосив глазатак, что они почти исчезли в складках жира. Осмотр был небрежным, нопридирчивым — он искал не подлог (на это у него не было ни квалификации, нижелания), а повод для взятки, отвода или, на худой конец, для небольшогоморального унижения, чтобы скрасить свой скучный день.

— А печать-то почему такая… бледная? —процедил он, ткнув грязным, жирным ногтём в оттиск. — Будто чернила водойразбавили. Или чем похуже. На просвет — вроде ничего, а так… фуфло.

Внутренне Лисси похвалила себя запредусмотрительность. Она специально сделала оттиск чуть менее насыщенным, чутьболее «экономным». «Именно на это и поведутся, — подумала она. — Нищиймонастырь должен выглядеть нищим даже в печатях. Богатство здесь подозрительно.Бедность — раздражает, но привычно».

— Монастырь у нас, отец, бедный, —затараторила она, ещё больше опуская голову, будто признаваясь в страшном,постыдном грехе. — В ущелье Скорбящих Ветров. Земля скудная, овечки тощие,урожай репный — раз в три года, да и то червивый. Довольствие… скудное. Вот иприходится иногда чернила… овечьей мочой разбавлять. Для экономии. И воск дляпечатей с салом пополам мешаем. Простите великодушно за такую… непригляднуюбережливость.

Она сделала паузу, дав ему прочувствовать всюглубину, всю ароматность этой «бедности». Привратник сморщился, будтопочувствовал запах упомянутого ингредиента прямо сквозь бумагу. Его взглядскользнул с документов на её худое, бледное, невыспавшееся лицо, на потрёпанныйплащ, на стоптанные башмаки.

Лисси отчетливо читала мысли на его опухшемлице: «Такая не будет жаловаться. Не будет требовать. Будет молча драить полы иесть ошмётки. Она была не проблемой. Она была ресурсом. Бесплатным. Идеальным».Он вздохнул — не от жалости, а от осознания неизбежности чужого труда, которыйему предстояло санкционировать.

Расчёт был верен, как таблица умножения: ждатьвзятки с такой явно нечего. А бумаги в порядке — печать есть, подписи есть,магическая метка на бланке светилась ровным, сонным светом, как и положеноподлинному документу, не вызывая ни малейших подозрений. Лишняя пара рук длямытья полов, чистки нужников и переноски тяжёлого никогда не помешает. Особенноесли с неё можно будет ещё и содрать за «дополнительные услуги».

— Ладно, ладно, — буркнул он, уже отпираякалитку с громким, протестующим скрежетом, будто врата ада сами не хотеливпускать ещё одну грешницу. — Заходи, нечего под дождём киснуть, как грибнесъедобный. Сейчас Смотрительница Мариэтт придёт, она тебя и определит, кудаприписать. Стой тут, не шарься, ничего не трогай, дыши тише. И смотри мне…

Калитка захлопнулась за ней с окончательнымщелчком, отрезав от внешнего мира, от дождя, от свободы. Лисси оказалась вузком, каменном дворике-колодце, куда дождь падал ровной, серой, безысходнойпеленой, как слёзы небес над тщетой всего сущего. Воздух пах влажным, вековымкамнем, ладаном (дешёвым, для масс) и… щами. Кислыми, безнадёжными, вечнымищами, которые, казалось, варят здесь с момента основания Церкви.

Вскоре появилась она — Смотрительница Мариэтт.Высокая, худая, как жердь от старой виселицы, женщина в строгом, тёмно-красном,как запёкшаяся кровь, одеянии. Лёгкая седина у висков говорила не о мудрости, ао пережитых разочарованиях, невыплаченных десятинах и вечной борьбе с пылью вуглах. Крошечные очки в стальной, негнущейся оправе сидели на остром, хищномносе, за ними прятались глаза цвета потухшего угля — холодные, оценивающие,лишённые и капли милосердия или хотя бы простого человеческого любопытства.

Она молча, недовольно, обошла Лисси кругом,будто осматривала не человека, а купленную по сомнительной сделке лошадь, окоторой уже заранее жалела.

— Ну, сколько можно писать и говорить, —заговорила она голосом, похожим на скрип несмазанных ножниц по стеклу, — чтобыне присылали в Цитадель таких… худышек? Тебя что, в монастыре кормить былонечем? Или ты святым духом питаешься, да он у тебя какой-то жидкий оказался?Кости да кожа. Тяжёлое ведро-то поднимешь? Или сразу в обморок грохнешься, даещё и плитку расколешь?

Не дожидаясь ответа (ответы здесь явно неприветствовались), она грубо выхватила у Лисси котомку и принялась еёвытряхивать на мокрый, отполированный миллионами ног камень. Грубая ряса,чётки, гребень, псалтырь. И кошелёк. Мариэтт вскрыла его быстрым, привычнымдвижением, пересчитала десять серебряных монет. Её тонкие, бескровные губысложились в гримасу глубокого, почти эстетического презрения.

— Жалко, — констатировала она сухо, как будтообъявляла диагноз. — Очень жалко. Но ладно. — И, не моргнув глазом, неизобразив даже тени смущения, она пересыпала монеты в потайной карман на своёмбезупречно чистом платье. Её пальцы, сухие и бледные, с идеально подпиленныминогтями, двигались с ловкостью и точностью счетовода, перебирающего чужоезолото. Ни одного лишнего движения, ни капли эмоций — лишь холодная,отработанная эффективность.

— Здесь, милочка, всё платное. Свечи, святаявода (особо освящённая — дороже), доступ к теплу в спальне зимой,дополнительная порция каши по праздникам. Для обычных нужд будем изымать изтвоего довольствия. Если понадобится больше… — она снова окинула Лисси темледяным, сканирующим взглядом, будто оценивая потенциал, — …обратись к братьям.Кто-нибудь из них, возможно, сжалится над такой… тощей душонкой. Если онисочтут нужным… заняться твоим духовным и физическим наставлением. Будешьстараться — наградят за усердие. Монеткой. Или… добрым словом. Чаще — словом.

В её голосе, когда она произносила«наставлением» и «усердие», прозвучала такая мерзкая, такая откровенная, жирнаядвусмысленность, что Лисси едва сдержала гримасу отвращения и порыв выхватитьпсалтырь с свинцовыми закладками и вправить смотрительнице её кривые очки.Вместо этого она лишь потупилась ещё ниже, сделав вид, что ничего не поняла,что она просто глупая, запуганная деревенщина, для которой все эти намёки —тёмный лес.

— Марфа! — крикнула смотрительница резко, иэхо понеслось по каменным коридорам. Из тени сырой арки вынырнула, словноиспуганный таракан, другая послушница. Круглая, краснолицая, с вечно влажнымиот слёз или пота глазами и руками, красными от ледяной воды. — Это Елизавета.Новенькая. Определяю её в нижний чин, в отдел очищения и смирения. Будешьубирать, посуду мыть, полы драить и ночные горшки выносить. Покажи ей, как унас всё устроено. И чтобы я не видела её без дела! Безделье — мать всех ересей.А у нас с ересями, — она бросила на Лисси последний, острый взгляд, — нецеремонятся.

С этими словами Мариэтт развернулась, и еёсухая, угловатая фигура растворилась в серой пелене дождя и полумраке арки,унося с собой серебро, последние призрачные надежды на хоть какое-то подобиесправедливости и оставляя после себя лишь запах дешёвого ладана и холодной,расчётливой жестокости.

Марфа робко подошла, оглядывая новенькую темже взглядом, каким смотрят на новую партию мышей, подсаженных в клетку к удаву:с жалостью, страхом и смутным пониманием, что скоро придётся убирать и еёостанки.

— Ну, пойдём, — прошептала она, голосом,сорванным на криках и шёпотах. — Покажу, где спать (холодно), где есть (мало),и… где лучше не попадаться на глаза. Особенно братьям после вечерней трапезы. Исмотрительнице — всегда.

Лисси кивнула, подбирая свой скарб с мокрогокамня. Она ступила за Марфой в полумрак сырых, пропахших плесенью, страхом итщетой коридоров Цитадели. Первый шаг был сделан. Она внутри. В самом сердцелогова лицемерия, алчности и святой, неподкупной… коррупции. Воздух здесь былгустым от подавленных желаний и страха.

«Ну что, пап, — мысленно бросила она впространство. — Я внутри. И знаешь, что самое смешное? Мне даже не пришлосьничего взламывать. Я просто показала им своё лицо — лицо бедной, запуганнойовцы». Она усмехнулась без веселья. «Ты учил меня вскрывать замки. Аоказывается, лучший ключ к этой бойне — это умение казаться овцой. Они самираспахивают ворота, предвкушая стрижку и убой. Идеальная маскировка. Посмотрим,что эта «овца» сможет утащить из-под носа у мясников в рясах».

Игра началась по-настоящему. И первым деломнужно было выжить, не расколовшись, в этом аквариуме с духовными пираньями. Ауж потом — думать о трусиках святой Агнесс.

Глава 8: Экскурсия по аду с гидом

С уходом Мариэтт, словно с отбытием грозовойтучи, несущей град и молнии, воздух во дворике посветлел. Не физически —дождь-надсмотрщик продолжал своё вечное, унылое дело, — но атмосферно. Давлениепало на несколько гипотетических миллибар. Марфа, круглая послушница,выпрямилась, её плечи, втянутые в ожидании окрика, как у улитки в раковине,расправились, а в вечно испуганных, влажных глазах мелькнула искорка чего-тоотдалённо напоминающего жизнь, а не просто реакцию на раздражители.

— Я Марфа, — прошептала она, но уже безпрежней, удушающей зажатости. — А ты… Елизавета? Из того… ущелья?

Лисси, чутко уловив смену тона, позволиламаске «Елизаветы» слегка сдвинуться — не до своего истинного, острого какбритва лица, конечно, но до чуть более раскованной версии запуганной, но несломленной деревенской девушки. Она вздохнула, и в её голосе появились ноткиусталой покорности, смешанной с робкой, но честной констатацией факта.

— Да, я Елизавета, — её голос дрогнул, но неот страха, а от искусно изображенной уязвимости. — У нас в Ущелье тоже былострого. Настоятельница Микаэлла... она... — Лисси запнулась, как будтовспоминая что-то неприятное. — Но здесь... здесь всё по-другому. Как будто самкамень смотрит на тебя. И осуждает. Мне... немного страшно.

Они двинулись по узкой, выщербленной каменнойдорожке, ведущей вглубь каменных недр цитадели. Марфа, ободрённая отсутствиемнемедленной кары за разговор (а может, просто радуясь возможности поговорить скем-то, кто пока не смотрит на неё свысока), засеменила рядом, её словаполились тихим, но теперь более свободным, почти болтливым потоком.

— Ещё бы! Очень строго всё. Но, знаешь,главное правило — на глаза не попадаться. Соблюдаешь его — жить можно. Терпимо.Почти как в раю, только холоднее и с грязной посудой.

— На глаза не попадаться я умею, — отозваласьЛисси, и в её тоне прозвучала такая глубокая, выстраданная, почтипрофессиональная убеждённость, что Марфа даже кивнула с пониманием, приняв этоза плод многолетнего монастырского опыта. — А кому, говоришь, именно? Чтобызнать, от кого прятаться шустрее.

Марфа оглянулась с преувеличеннойосторожностью, хотя вокруг, кроме струящегося дождя, серых стен и пары ворон,обсуждавших на карнизе теологию падальщичества, никого не было. Она понизилаголос до конспиративного шёпота, в котором смешались страх, горький опыт истранное удовольствие от передачи сакрального знания.

— Ну, прежде всего — ей. СмотрительницеМариэтт. Она за всеми послушницами смотрит. Видит всё. Даже мысль неподобающую,кажется, чует. Увидит без дела — накажет. Непременно. Так что, завидишь еёиздали — что-нибудь делай. Даже если пол уже вымыт до блеска, а посуда вычищенадо скрипа. Дверную ручку подолом протирай, пыль с пыли смахивай, стену гладь —лишь бы не без дела стояла. Обратится — стой ровно, глаза в пол, и ни в чём неперечь. «Да, матушка», «нет, матушка», «как изволите, матушка». Больше трёхслов подряд — уже риск. Свыше пяти — самоубийство.

Она сделала паузу, переводя дух, и указалакоротким, красным от холода пальцем в сторону тёмной арки, откуда доносилисьгрубые мужские голоса, звон оружия о камень и запах немытого тела, смешанный сзапахом жареной репы.

— Братья-стражи… С ними тоже. Люди ониподневольные, служба тяжкая, злоба копится… но… лучше лишний раз дорогу непересекать. А если приглянешься… — Марфа снова оглянулась и нахмурилась, еёкруглое, простое лицо исказилось сложной гримасой, в которой смешалисьбрезгливость, зависть и смутное понимание рыночных законов. — Хотя, некоторые…некоторым сестрам это даже нравится. Платят иногда. Монеткой. Или куском салаукрадкой. Или защиту обещают. Но игра опасная. Сегодня он тебе монетку, азавтра, если начальство на него нажмёт, он же и донесёт, что ты его соблазняла.И тогда тебя не просто накажут, а… примером сделают.

Она вдруг схватила Лисси за рукав, её пальцыбыли холодными, влажными и цепкими, как щупальца.

— А пуще всего — их избегай. Боевых клириков истражей-паладинов. Те… те вообще страсть что творят, когда по еретикам скучают.У нас в прошлом месяце… — голос Марфы сорвался на шёпот, едва слышный подмонотонный шум дождя, — …одна девушка, Грета, почти неделю на животе спала. Всюспину ей… ремнём с шипами исполосовали. За «неподобающий взгляд, оскверняющийсвятость доспеха». А потом… потом такое с ней в подвале сделали, что она теперьпо ночам кричит. Хотя… говорят, тем кто им приглянется, платят хорошо.Серебром. Но если не под настроение попадёшь — никаких денег потом не захочешь.Благо, они на верхних этажах живут или в подвале… допросы проводят. Значит,держись от Главной лестницы и чёрного хода вниз подальше. Это — закон. Первый иглавный.

Лисси слушала, и внутри неё, под личинойпослушницы, холодной, тяжёлой волной поднималось тошнотворное, ясное понимание.Картина складывалась чёткая, как витраж, изображающий ад. «Прекрасное место.Монастырь-крепость, боевой орден, и в довесок — бордель с садомазохистскиминаклонностями для командного состава. И всё это приправлено святой водой,лицемерием и экономией на мыле. Папа, ты бы оценил гротеск. И, наверное, нашёлбы тут пару лазеек… и пару поводов для отравления общего котла», — подумала онабез тени веселья, с холодным, профессиональным интересом хирурга, вскрывающегогнойник.

— Поняла, — тихо сказала она вслух, и в еёголосе была неподдельная, леденящая серьёзность, которая заставила Марфувстрепенуться. — Держаться подальше. Делать вид. Не попадаться. И запомнить,кто где обитает.

— Вот-вот, — облегчённо выдохнула Марфа,словно сбросив с души тяжкий груз предостережений, который она, видимо, носилав себе, не имея возможности ни с кем поделиться. — А теперь пойдём, я тебепокажу, где что. Только тихо и быстро.

Экскурсия, которую провела Марфа, былабесценной. Не по красотам — красот здесь не водилось, если не считатьуродливо-помпезные фрески, изображавшие торжество праведников над чем-то оченьбледным и страдальческим, — а по практичности. Она вела Лисси не параднымизалами, где мог бы промелькнуть чей-то оценивающий или похотливый взгляд, аслужебными ходами: узкими, тёмными, пропахшими мышами, щами, страхом истолетиями немытой штукатурки.

Она показала дормиторий — длинное, низкое, каксклеп, помещение с двумя десятками жестких топчанов, где воздух был спёртым отдыхания, немытых тел и отчаяния, а единственным украшением была фрескасветильника на дальней стене, смотрящий на спящих с немым укором.

Показала трапезную — холодный, гулкий зал сдлинными столами, где пахло кислой похлёбкой, чёрствым хлебом и унижением, а настенах висели плакаты с цитатами из Писания о пользе воздержания и послушания.

Показала крошечную, ледяную комнату дляомовений с одной ржавой трубой, из которой сочилась бурая, подозрительнопахнущая вода, и с надписью на стене: «Чистота телесная — преддверие чистотыдуховной. Вода дана в меру. Излишество — грех».

И, наконец, привела её в самое сердцекухонного ада — помещение для чистки посуды. Там, в полумраке, под низкими,закопчёнными сводами, стояли ряды медных котлов, кастрюль и противней. Они непросто были грязными. Они были покрыты вековым, окаменевшим, почти мистическимслоем жира, гари, пригоревшей каши и отчаяния. Запах стоял такойконцентрированный, что глаза начинали слезиться, а в горле першило. Это былзапах бесконечного, беспросветного труда без надежды на чистоту.

— Вот, — сказала Марфа, смахнув со лба пот,хотя в помещении было холодно и сыро. — Твоё послушание на первую неделю.Чистка медных котлов. Щёлок и песок вот здесь, в этих бочках. Скребки — там, настене. Главное, чтобы к вечерней проверке блестели. Хоть немного. Не заблестят— останешься без ужина. Или… ну, ты поняла. Хуже.

Она потопталась на месте, словно хотела что-тодобавить, ободрить, но потом лишь кивнула, бросив на Лисси взгляд, полныйжалости и какого-то странного любопытства — выдержит ли новенькая? — ипоспешила уйти, растворившись в тёмном проходе, оставив Лисси наедине с еёновым «призванием» и запахом, от которого хотелось выть.

Лисси подошла к ближайшему котлу, величиной снебольшую купель для крещения особо грешных младенцев. Её отражение в тусклой,покрытой патиной меди было искажённым, размытым, уродливым, словно душа,запертая в этом месте. Она провела пальцем в перчатке по холодному, липкому,отвратительному налёту. Уголок её рта дрогнул в едва уловимой, ледяной,абсолютно не елизаветинской усмешке.

«Ну что ж, сестра Елизавета, — мысленнообратилась она к своему кривому отражению. — Добро пожаловать в послушание.Начнём с чистки котлов от вековой скверны. Идеальная метафора. А там, глядишь,методично, шаг за шагом, доберёмся и до источника святости поприличнее. Вернее,до его нижнего белья. Всё в своё время. Всё в своём, богоугодном, лицемерномпорядке».

Она вздохнула, сняла перчатки (работать в нихбыло невозможно), сунула их за пояс, взяла в руки самый грубый, ржавый скребок,похожий на орудие пытки, и с глухим, решительным, скрежещущим звуком провела импо меди. Первая стружка вековой грязи с тихим шелестом упала на пол.

Работа, прикрытие, наблюдение — всё начиналось именноздесь, в этом вонючем, тёмном углу ада. И где-то в глубине сознания, ейпочудилось, тень Гаррета одобрительно кивнула. «Правильно, дочка. Самыеинтересные тайны часто пахнут хуже всего. Копайся».

Глава 9: Химия, тени и святой ужас

Щёлок и песок. Лисси смотрела на эти«инструменты» с чувством глубокого, почти профессионального оскорбления, каксмотрел бы мастер-оружейник на палку и камень, предложенные вместо напильника иполировальной пасты. «Этим очищать медь? Да они не только в вопросах верыпоросли догмами, как мхом, но и в бытовых вопросах мозги у них заскорузли хуже,чем этот жир на этих проклятых котлах!» — мысленно бушевала она, стоя вполумраке склизкого подвала, где воздух был густым от запаха старой грязи иновой безнадёги.

И тут же она поняла. Это было не от глупости.Это было намеренно. Дать послушницам неэффективные инструменты — это тоже часть«смирения». Чтобы они тратили часы на бессмысленный, изнуряющий труд. Чтобы уних не оставалось сил и времени на мысли. «О, — подумала она с ледянымвосхищением, — это даже изящно в своей жестокости. Они пытаются отполировать немедь, а наши души. Песком и безнадёгой».

Оставшись одна, её ум, отточенный на оценкерисков, возможностей и скорости отступления, мгновенно переключился свозмущения на холодный, безжалостный анализ. Тереть песком эти чудовищные,покрытые вековыми наслоениями котлы до состояния хоть какого-то подобия блеска?На это ушли бы дни. Недели. А у неё не было ни дней, ни недель. Но и броситьвсё, сделав вид, что усердно трудишься, — значило привлечь внимание припроверке. Слишком рьяная или слишком ленивая — обе крайности были смертельноопасны в этом месте, где любое отклонение от серой нормы считалось ересью. Ейпредстояло провести здесь несколько суток, пока она не изучит распорядок, ненайдёт слабые места в обороне этого каменного чудовища и не оценит все вариантыдля своего истинного, абсурдного дела.

Её взгляд, острый и цепкий, как у крысы вамбаре, скользнул по закопчённым, влажным стенам, мимо груды ржавых, кривыхскребков, и остановился на низкой, тёмной арке, ведущей дальше, в бурлящее,парное сердце цитадели — на кухню. Там должен быть уксус. И мука. Элементарная,бытовая алхимия, которую любой приличный вор или домохозяйка знает с пелёнок,но которая, видимо, была тайным, эзотерическим знанием, недоступным для слугцеркви, погрязших в духовных исканиях и пренебрегающих мирской химией.

Словно тень, оторвавшаяся от стены пособственной воле, она проскользнула в арку. Кухня в этот послеобеденный часбыла пустынна и притихла, лишь где-то вдалеке, у гигантских печей, копошилсятощий поварёнок, что-то бормоча под нос и помешивая в котле нечто, издававшеезвуки, подозрительно похожие на мольбы о пощаде. Запахи здесь были гуще,сложнее и агрессивнее: перегорелый жир, кислая капуста, сладковатый,тошнотворный дух гниющих овощей и — да! — едкий, пронзительный, спасительныйаромат уксуса. Бутыль с мутной, золотистой жидкостью стояла на полке, рядом смешками. Один из них приоткрылся, обнажив сероватую, низкосортную муку сшевелящимися в ней мелкими тварями.

«Отлично. Уксус и мука. Классический способнавести блеск на медных боках, не содрав при этом собственные руки до костей ине потратив на это полжизни, — с холодным удовлетворением отметила она,быстрыми, беззвучными движениями наполнив небольшую глиняную мисочку уксусом изачерпнув муки, стараясь избегать шевелящихся комков. — Спасибо, папа, за уроки«домашней магии для непосвящённых». Пригодилось».