Наследница - В тени отца

Вернувшись к своим котлам, она действовалабыстро и методично, как сапёр, минирующий поле. Намазала густой, пахнущейкислотой и отчаянием пастой один из самых больших, самых чудовищных котлов,тщательно распределив смесь по всем изгибам, впадинам и особенно по тем местам,где грязь образовала почти геологические пласты. Остатки припрятала в тёмный,сырой угол за бочкой со щёлоком. «Пусть уксусное тесто поработает, разъедаягрехи прошлых обедов. А я пока… изучу местность. Проведу разведку боем. Вернее,разведку тишиной».

Она снова растворилась в полумраке, но теперьеё путь вёл не назад, к относительной безопасности дормитория, а вперёд —вглубь лабиринта служебных переходов. Они оказались идеальными для скрытногопередвижения: узкие, тёмные, пропахшие сыростью, мышами и страхом, они былипочти покинуты в этот час. Редкие послушницы, которых она встречала,сгорбленные и серые даже в своем красно белом одеянии, были так поглощены своимвнутренним ужасом и механической работой, что смотрели сквозь неё, не замечаятени, скользнувшей мимо, как не замечают собственное дыхание.

«Отлично, — думала она, её ноги в стоптанныхбашмаках бесшумно ступали по холодному, неровному камню. — Для скрытногопроникновения и отступления эти ходы подходят идеально. Своего рода вены икапилляры этого каменного тела. Но в случае тревоги, если поднимут шум… их надобудет избегать. Слишком узко. Могут зажать, как крысу в дренажной трубе. Нужныальтернативные маршруты. Шахты? Чердаки? Возможно».

Поднявшись по крутой, почти вертикальной,скользкой лестнице, больше похожей на пожарный ход в аду, она вышла на третийэтаж — уровень внутренних галерей, опоясывающих главный двор подобно каменномукружеву. Отсюда открывался вид на саму Цитадель — громаду тёсаного камня,вздымающуюся к свинцовому небу, и на стены, окружающие её, словно вторую, болеетолстую и зубастую кожу. Она приметила узкие мостики-переходы, соединяющиеосновное здание со стенами. Каждый — под неусыпным взглядом дозорных на башнях.Охраны было много. Слишком много. Но её опытный, привыкший оценивать состояниепротивника взгляд, сразу уловил нюанс: гарнизон выглядел уставшим,расслабленным, почти разложившимся. Доспехи висели небрежно, разговоры быливялыми, больше о еде и выпивке, чем о бдительности. Марфа говорила правду — онинедавно вернулись из похода. В Западный лес. К язычникам. И, судя по всему,поход был «успешным» в самом церковном понимании этого слова: много шума, малотолку, но все очень устали и теперь заслужили отдых.

«Что, в общем-то, к лучшему, — с холодным,циничным расчётом отметила Лисси, прислонившись к колонне. — Не хотелось бы бегатьпо Древнему лесу, полному разгневанных дриад и озлобленных медведей, за святойАгнесс, окажись та в очередном крестовом походе за чьими-то душами. Пустьотдыхает. Накапливает силы. Для того, чтобы раздавить меня, если что».

И тут, словно в ответ на её невесёлые мысли,внизу, в главном зале, раздался тяжёлый, мерный, нечеловеческий стук. Не шагов— это было нечто большее. Это был гул. Гул приближающейся, неумолимой силы,низкочастотный грохот, от которого мелкая пыль сыпалась с балок, а по спине пробегалимурашки первобытного ужаса.

И ещё кое-что. Воздух стал плотнее, тяжелее.Как перед грозой. Он наэлектризовался, затрещал почти неслышно, наполнившисьстатическим зарядом чужой, сконцентрированной воли. Лисси знала этот эффект —так бывает рядом с очень сильными магами или... с чем-то столь же древним имогущественным.

Лисси инстинктивно прижалась к колонне,слившись с резной тенью готического узора, затаив дыхание. И увидела…

«А вот, кстати, и она. Во плоти. И в стали.Как и рассказывали. Только рассказы были жалкой пародией на реальность».

Святая Агнесс прошла через зал, и это былозрелище, от которого у Лисси, видавшей виды, на мгновение перехватило дыхание ипохолодели пальцы. Это не была грация пантеры или поступь воина — это былапоступь марширующего боевого слона, обутого в стальные сабатоны, каждый изкоторых весил, как добротный нагрудник обычного стража. Ростом она была под дваметра, а плечи… плечи были шириной в добротный дубовый шкаф, способный вместитьвсе грехи Города, все его налоговые отчеты и ещё остаться с запасом для парыличных демонов. На её могучей, как у быка, спине покоился молот. Не орудиетруда кузнеца — а орудие кары, персонифицированное. Его рукоять была толщиной веё запястье и обмотана потёртой кожей (Лисси не стала гадать, чьей), а боеваячасть напоминала увесистый, грубо обтёсанный кусок чёрного камня, прикованный кдревку цепями, которые, казалось, не удерживали наконечник, а лишь сдерживалиего врождённую жажду разрушения.

Но самое парадоксальное, самое сюрреалистичноебыло в контрасте. Лицо, лишённое и намёка на растительность, было гладким, справильными, почти классическими чертами и… почти красивым, если бы незастывшая на нём маска фанатичной, непоколебимой озабоченности, вероятно, онедобитых еретиках и общем упадке нравов. А волосы… волосы были шикарной,густой, будто живой, косой цвета спелой ржи, ниспадающей до самой поясницы иперехваченной простым кожаным шнуром. Это было так нелепо, так абсурдно и такустрашающе одновременно, что мозг отказывался совмещать образы:русалка-берсеркер, пастушка-титан, красавица и чудовище в одном, очень тяжёломи огромном, флаконе.

Одного взгляда на это лицо, на эти холодныеглаза цвета полированной стали, сканирующие пространство, было достаточно.Лисси поняла: звание «Святой» и должность «Правой Руки» эта женщина получила неза кротость, не за милосердие и уж точно не за искусство вышивания. Онаполучила его заслуженно, выковав в боях и на кострах.

Стоило ей лишь взглянуть на тебя, и ты тут жевспоминал все молитвы, даже те, которые отродясь не знал, и все свои мелкиегрехи, включая украденную в детстве конфету. Что бы тут же начать усердно иистово молился уже не о спасении души, а о том, чтобы этот взгляд, острый каклезвие гильотины, поскорее от тебя отвёлся, а молот так и остался мирно дрематьна её плече, не проявляя интереса к твоему хрупкому телосложению.

Агнесс что-то бросила одному из паладинов,замерших по стойке «смирно» — короткую, отрывистую фразу, звучавшую как удармолотка по наковальне. От её голоса, низкого и резонирующего, задрожали стёклав узких окнах. Паладин вытянулся в струнку, будто его дёрнули за невидимуюнить. Потом она развернулась с потрясающей для своих габаритов плавностью искрылась в другом проходе, её шаги ещё долго отдавались в камне пола и в костяхнаблюдателя, как отголоски небольшого, но очень целенаправленногоземлетрясения.

Лисси медленно, очень медленно выдохнулавоздух, который, как она только сейчас поняла, не вдыхала всё это время. Рунана тыльной стороне её левой ладони, до этого молчавшая, как рыба в ледянойводе, едва заметно дрогнула, послав лёгкий, предостерегающий холодок по венам,словно говоря: «Видела? Вот с ЭТИМ тебе придётся иметь дело. Удачи. Ты мнепонадобишься живой».

«Ну что ж, — подумала она, уже отходя отколонны, чувствуя, как дрожь в коленях сменяется холодной, знакомой решимостью.— Цель идентифицирована. Жива, здорова, полна сил и, что самое главное, наместе. Теперь осталось выяснить малосущественные детали: где она спит, гдехранит своё бельё (если оно вообще есть, а не выковано из той же стали, что инагрудник), и как к этому белью подобраться, не превратившись при этом втонкую, хрустящую лепёшку на полу от её молота или, что ещё хуже, в объект её«духовного наставления».

Она бросила последний, оценивающий взгляд назал, где ещё витала аура недавнего присутствия Воительницы — смесь запаха масладля доспехов, пота, стали и безоговорочной власти, — и бесшумно скользнулаобратно в тень служебного хода, как угорь в ил.

У неё была работа. И котёл, покрытый уксуснымтестом, который нужно было проверить. Медленно, но верно, пазл этого безумногопредприятия начинал складываться в картину, от которой хотелось либо громкосмеяться, либо тихо плакать. Лисси, как обычно, выбрала промежуточный вариант —сардоническую усмешку в темноте.

«Папа, — мысленно бросила она в пространство.— Ты рассказывал, как крал слезу грифона и шёпот из уст спящего дракона. Этовсё были красивые, элегантные цели. А моя цель... моя цель — это ожившийосадный таран с красивыми волосами. Скажи, это эволюция нашего ремесла или егоокончательная деградация?». В тишине ей не ответили. Но она почти чувствовала,как тень отца пожимает плечами с усмешкой, мол, работа есть работа, дочка. Дажеесли она пахнет абсурдом и потенциальным переломом всего тела.

Но она и не ждала ответа. Она уже спускаласьвниз, к кислым запахам и медному блеску, который предстояло вырвать у вековойгрязи. Первый шаг к трусикам был сделан — она увидела врага. И враг былвеликолепен. В самом ужасающем смысле этого слова.

Глава 10: Повышение, или Колесо Сансары из полированной меди

Три дня. Семьдесят два часа, отмеренныхстекающим по камням жиром, шипением воды на раскалённом железе и вечным,въедливым, как грех, запахом старого бульона и ещё более старой, залежалой лжи.Лисси уже водила щёткой по шестому котлу, доводя его бока до тусклого, нобезупречного, почти священного блеска, когда тень, длинная и угловатая,перекрыла желтоватый, дымный свет смоляного факела.

Смотрительница Мариэтт стояла, заложивкостлявые руки за тонкий, туго затянутый кожаный пояс, напоминавший удавку. Еёфигура, подобно переломившейся пополам жерди от виселицы, нагнулась ивнимательно, как хищная птица, изучала своё искажённое отражение в блестящембоку котла.

Она не любовалась собой. Она проверяла. Искалаизъян, пылинку, повод для наказания. Не найдя, она испытала двойственноечувство: удовлетворение от идеального порядка и лёгкое разочарование отневозможности немедленно покарать за его отсутствие.

Её глаза, маленькие и блестящие, как чёрныебусины, методично, без эмоций обшарили работу Лисси. Они скользнули по сияющей,как совесть святого после хорошей исповеди, меди, по безупречно выскобленномудну, по тому, как идеально, с математической точностью, котелки были вписаныодин в другой. В Цитадели Святого Светильника ценился порядок. Особенно тот,что был виден глазу и не требовал вникать в суть.

Удовлетворённое, густое, похожее на отрыжкухмыканье вырвалось из её груди. Звук, похожий на свист порванного кузнечногомеха, пытающегося вдохнуть последний раз.

– Отлично, милочка, – голос у Мариэтт былчётким, натренированным на отдачу приказов в гулких коридорах и на подавлениелюбых возражений ещё в зародыше. – Очень рукастая. Очень. Видно, что рукипомнят, для чего созданы. Не для молитвословов, а для дела. Для… полировки.

Лисси не подняла головы, продолжая водитьтряпкой по уже сияющему, как солнце над праведником, борту. Молчание былочастью послушания. Молчание, чистота и опущенные глаза. Три кита, на которыхдержалась её нынешняя личина.

– С завтрашнего утра перевод, – объявилаМариэтт, и в её голосе, помимо привычной сухости, прозвучали нотки чего-товроде делового, расчётливого одобрения, с каким купец хвалит выносливую лошадь.– Твоя рукастость пригодится наверху. В сауне господ паладинов. Будешьполировать там э-э-э… – она на секунду запнулась, подбирая правильное,благочестивое, цензурное слово, чтобы не осквернить воздух, – аксессуары дляомовения и телесного укрепления духа. Краны, скажем. Да. И прочие…металлические поверхности. Медь и латунь. Требуют особого, почти священногоблеска. Чтобы, так сказать, чистота телесная помогала чистоте духовной сиятьещё ярче.

Тень от её угловатой фигуры отползла, и Лиссипозволила себе выдохнуть, но не расслабиться. Воздух на кухне был густым,влажным и вонючим, но дышался он почему-то легче, чем от этой короткой, какудар ножом, беседы.

«Повышение», — подумала она без всякойрадости. — «Вот оно как. От котлов с вековой грязью — к кранам с вековымлицемерием. Карьерный рост в лучших традициях Церкви».

Вечером, в пропахшей дешёвым мылом, сыростью иусталостью общей спальне, которую они делили с ещё тремя послушницами (две ужеспали мёртвым сном отчаяния, третья тихо плакала в подушку), Лисси поделиласьновостью с Марфой. Та, чинившая очередную дыру на вечно рвущейся рясе, замерлас иглой в воздухе. Её лицо, обычно напоминающее добродушную, помятую грушу,вдруг обвисло, стало серьёзным, печальным и очень, очень старым.

– А… – только и выдохнула Марфа, и в этомзвуке поместился целый трактат о монастырской судьбе. Игла ткнулась в ткань, ноне для дела, а просто, чтобы во что-то воткнуться, найти точку опоры вовнезапно пошатнувшемся мире.

Она отложила шитьё, этот бесконечный сизифовтруд по зашиванию дыр в том, что давно пора было выбросить, и посмотрела наЛисси не по-дружески, а тревожно и жалостливо, что в стенах Цитадели было кудаценнее и опаснее простой дружбы.

– Слушай меня, пташка, и вбей это в своюсветлую головушку гвоздями, – прошептала она, хотя вокруг, кроме спящих иплачущей, никого не было. Шепот здесь был второй натурой, первой была показная,громкая набожность молитв. – Там… будет оценка. Не на то, как ты полируешьмедь, понимаешь? На то… из какого ты теста слеплена. Постарайся выглядеть…максимально невкусно. Неаппетитно. Как черствая корка хлеба, которую и голоднаясобака обойдёт. Засаленная прядь на лоб, да побольше. Под глазами – тени, будтоне спала три ночи от святого экстаза или, лучше, от несварения. Говори мало,голос пусть будет плоским, как доска для разделки рыбы. Суши сухари, а непироги с изюмом. И тогда… тогда, может, пронесёт. Может, вернёшься к своимчестным котлам. Котлы – они хоть и вонючие, но честные. Нагорелое не скроешь,но и лишнего, сверх меры, не требуют.

И за несколько минут, вполголоса... Лиссиузнала о Колесе Сансары... Марфа говорила быстро, сбивчиво, как будтовыплёвывая яд, который долго носила в себе. Под аккомпанемент вечных капель заокном и далёкого, металлического перезвона к вечерней службе (колокол, видимо,тоже был отлит из сплава страха и дисциплины), Лисси узнала о Колесе СансарыЦитадели Святого Светильника. Оказалось, у вселенной этого камня, лицемерия иполированного металла был свой, строгий, неумолимый порядок восхождения инисхождения, куда более чёткий, чем в любом священном писании.

Мужской путь был двигаться вверх, по лестницедуховной, воинской и, что важнее, бытовой иерархии:

Первый этаж (Подножие): Душные, пропахшиепотом, бранью и кислой капустой общие казармы братьев-стражников. Спят вказарме на соломе, моются раз в неделю, мечтают о чём-то большем, обычно о едеи выпивке.

Четвёртый этаж (Средний путь): Скромные, ноотдельные кельи боевых клириков. Отдельная дверь — первый, главный признакизбранности. Здесь уже есть табурет, личный ночной горшок и право приказыватьтем, кто ниже. Воздух пахнет уже не только потом, но и железом, молитвой изарождающимся чванством.

Пятый этаж (Олимп): Поистине роскошныеапартаменты стражей-паладинов. Там были не просто окна, а витражи (пусть и спростенькими геометрическими узорами), не просто половики, а шкуры (непонятнокого, но точно не овечьи), и, ходили слухи, даже небольшие персональные алтарииз привезённого мрамора, а не из грубого местного известняка. Здесь царилиотносительная тишина, запах дорогого масла для доспехов и чувство полной,богоизбранной непогрешимости.

Женская же тропа, для тех послушниц, что«приглянулись» или были отмечены «за рукастость», была жестокой пародией на этовосхождение. Она вела их ненадолго вверх, в опасную близость к власти, лишь длятого, чтобы затем неминуемо сбросить вниз, в своеобразный ад с мокрыми тряпкамии оценивающими взглядами:

С верхних этажей можно было скатиться обратно— на кухню, в прачечную (считалось везением) или в скрипторий (высшая милостьдля «умных, но некрасивых»). А иные, менее везучие, исчезали в казармах первогоэтажа «для утешения духа…» или, что страшнее, в подвалах «для усиленноймолитвы…»»

Лисси сидела на своём жёстком топчане,обхватив колени, и слушала этот гимн циничной, отлаженной монастырскоймеханики. Внутри всё сжималось в холодный, твёрдый, ядовитый комок отвращения игнева. Но поверх этого комка, тонким, серебряным, как отмычка, лезвием,пробивалась другая мысль — мысль профессионала, увидевшего неожиданный ход.

Служебные ходы послушниц, эти узкие, тёмные,пахнущие мышами и страхом коридорчики, на пятый этаж, на Олимп, не вели. Путьтуда лежал через парадные двери, под взглядами стражи, паладинов и клириков, поглавным лестницам. А значит… значит, её впустят туда легально. С ведром итряпкой. Как часть интерьера. Как полезную, рукастую вещь.

И одно это осознание — чёрт побери, да! —вызывало у неё странную, извращённую радость. Она сможет быть ближе к цели.Паладины охраняли не только витражи и шкуры. Они охраняли То, Что Было На СамомВверху — личные покои высшего духовенства, возможно, даже самой Агнесс. Их сауна,их роскошь, их блеск — всё это было в самом эпицентре, в сердцевине запретнойзоны. Теперь ей не нужно было ломать голову, как проникнуть туда, минуя дозорыи замки. Её туда пригласили. С рекомендацией за «рукастость» и с поручениемнавести блеск на краны.

Она посмотрела на свои руки в полумраке —сильные, жилистые, уже покрытые мелкими царапинами и следами химических ожоговот уксуса. Руки, которые помнили не только щётку и тряпку, но и вес отмычки,щелчок штифта в замке. «Максимально невкусно», — сказала Марфа. Лисси позволиласебе крошечную, невидимую в темноте улыбку, в которой не было ни капли веселья,только холодная, острая решимость.

Отец учил её, как вскрывать замки и обходитьловушки, чтобы добраться до сокровищ. А её путь к сокровищу лежит черезполировку кранов. Не взлом, а уборка. Не хитрость вора, а усердие служанки. Этобыло самое унизительное и самое гениальное прикрытие, какое только можно быловообразить. Система сама давала ей в руки ключ, приняв его за тряпку для пыли.

Вот только в мире, где главным достоинствомсчиталась блестящая поверхность — будь то медь, доспех или показноеблагочестие, — быть незаметной, тусклой, «невкусной» было своей, особой формойсверхспособности. Маскировкой высшего пилотажа.

Завтра она начнёт полировать медные краны всауне паладинов. И, внимательно, очень внимательно, будет полировать и кое-чтоещё — свою репутацию самой скучной, неаппетитной и рукастой уборщицы в историиЦеркви. А заодно — осмотрит местность для будущей, совсем иной «работы». «Нучто, папа, — мысленно бросила она в потолок, где копошились тараканы. — Твоюдочь повысили. Теперь у неё есть доступ в святая святых. Осталось только недать себя там… понизить обратно. Причём самым неприятным способом». В тишине ейответил лишь тихий всхлип одной из соседок и вечный шёпот дождя. Этого былодостаточно.

Глава 11: Сауна паладинов, или Благословение паром

Пар вился над каменными плитами, как грешныемысли над праведной душой — густо, клубясь, заполняя всё пространство до самогопотолка, где он конденсировался и падал обратно мелкими, горячими каплями,похожими на слезы раскаяния, которых никто здесь не проливал. Лисси стояла всамом эпицентре этого влажного, душного рая, понимая с ледяной ясностью, чтооказалась одновременно в полушаге от своей цели и в световых годах отсобственного достоинства, комфорта и элементарной безопасности.

Первая новость, плохая и унизительная,обернулась вокруг её тела в виде жалкого, истончённого временем и отбеливателемполотенца из грубой льняной ткани. Это была не одежда. Это была её новаяличина, сотканная из уязвимости. Каждый её шаг, каждый наклон превращался всложные дипломатические переговоры с гравитацией, скромностью и физическимизаконами удержания ткани на теле.

Полотенце прикрывало ровно то, что должно былобыть скрыто по всем каноническим законам приличия и здравого смысла, оставляяостальное — плечи, спину, ноги — на усмотрение неумолимой физики и сомнительнойблагосклонности свыше. Оно было последней, самой хрупкой границей между ней —воровкой, тенью, хищницей — и объектом, вещью, куском плоти, выставленным наоценку. И эта граница была тоньше паутины.

Лисси мысленно поблагодарила всех мелкихбожков гардероба, пенатов белья и духов швей, которых только знала, за то, чтоэта тряпка хоть как-то держалась, не решив вдруг развязаться в самыйнеподходящий момент, как предательский шнурок в бою.

Новость вторая, очень плохая, заключалась вгеографии её нового, временного царства. Весь мир сузился до трёх комнат,соединённых низкими, пропахшими плесенью арками:

Пекло сауны: Каменная печь, раскалённаядокрасна, на которую плескали воду с хвойным экстрактом (для «очищения духа»).Воздух здесь был таким густым, что им можно было резать ножом, если бы этот ножне расплавился сразу.

Чистилище раздевалки: Холодная, скользкаякомната с грубыми деревянными лавками, где на крючках висели не просто доспехи,а целые состояния из стали и закалённой гордыни.

И Лимб комнаты отдыха: Здесь и вершиласьглавная мистерия. Комната, пропахшая потом, ладаном, перегаром от крепкогоцерковного эля и мужским, непоколебимым самодовольством.

В этой самой комнате отдыха паладины восседалина дубовых скамьях, как тучные, розовые и очень волосатые божки, только чтослепленные небрежным творцом из теста, пота и чувства полной безнаказанности.Их тела, обнажённые, отёкшие от пара и обильной трапезы, были воплощением тойсамой «божьей искры», которая, судя по всему, очень любила пиво, жаренуюколбасу и не любила лишний раз напрягаться.

— …и тогда я сказал этому дремучему еретику:«Брат, посмотри на себя! Твоя вера хуже твоей печени — и то, и другое требуетсрочного очищения огнём и покаянием!» — гремел бородатый гигант с грудью,поросшей волосами, как тропический лес, по имени Брунгард. Он шлёпал ладонью посвоему колену с таким звуком, что задрожали не только кружки на столе, но,казалось, и каменная кладка.

— Огонь просвещает и закаляет, — важно, свидом знатока, заметил тощий, жилистый паладин с лицом аскета и глазамирасчётливого торговца скотом, Сигизмунд. — Как сказано в Писании: «И воззрелПророк на деву, и стан её был гибок, как ветвь кипариса под дыханием южноговетра, а груди…» Он сделал театральную паузу, смакуя момент и всеобщеевнимание. — «…а груди её были упруги, как спелые гранаты в саду Соломона».Прямо как у той новенькой послушницы из кухни. Благословенны плоды её трудов,аминь.

— Аминь! — хором, с чувством пробасила всякомпания, чокаясь тяжелыми керамическими кружками.

Лисси, полируя уже двадцатый за вечер медныйкран до состояния слепящего блеска, тихо недоумевала, в каком именно апокрифе,в каком тайном, запретном свитке выискивали эти «цитаты». «Свиток БлудногоРыцаря и Его Подвигов»? Или «Песнь Песней, Отредактированная для Воинства»? Онаносилась между комнатами с тазами, мочалками и вениками, словно грешная, ноочень старательная душа, мечущаяся между кругами дантова ада, адаптированногодля местных условий: вместо льда — обжигающий пар, вместо вечных мук — вечнаяуборка, а вместо возвышенной поэзии — похабные анекдоты, щедро приправленные«во имя Света» и «для укрепления братского духа».

И новость третья, самая ужасная, обрушилась нанеё, как ушат той самой ледяной воды (который, к слову, тоже стоял в углу,готовый для «очищения»). Господа паладины, вернувшиеся из тяжёлого похода вЗападный Лес, оказались лишены не только стыда, но и базовых эстетическихпредпочтений. Они были абсолютно всеядны.

Лисси старалась изо всех сил. Боги, как онастаралась! Она сгорбилась, втянула голову в плечи, изобразила выражение лица,балансирующее между слабоумием и святым экстазом. Она намеренно спотыкалась особственные ноги, демонстрируя грацию пьяного тролля, только что вышедшего изболота. Она думала, что выглядит как мешок с костями, небрежно завернутый вмокрую, грязную тряпку.

Но щипок за бедро, полученный у полки свениками, был твёрд, реален, осязаем и сопровождался одобрительным, хриплымкомментарием: «Крепкая. Хороший материал».

Звонкий, сочный шлепок по её ягодицам, когдаона наклонялась за упавшей мочалкой, прозвучал в гулкой комнате, как взрывсклянки гремучего зелья. Влажная плоть встретилась с влажной, волосатойладонью, породив звук, от которого даже самые разговорчивые паладины на секундузамолчали, оценивающе причмокивая, как гурманы, услышав звон идеально хрусткойкорочки.

— Ох, прости, дитя, нечаянно, — сказал, неморгнув, пузатый, как бочка, паладин Гунтер, его маленькие глазки блестели отискреннего веселья. — Рука сама потянулась благословить столь… ревностнотрудящуюся паству. Усердие — великая добродетель. Надо поощрять.

В его глазах не было ни злобы, ни даже особойстрасти. Читалось простое, непритязательное, почти бытовое желание, прямое инедвусмысленное, как удар булавой по голове. Лисси почувствовала, как холодный,острый ужас, острее любой отмычки или клинка, пронзил её насквозь, смешавшись сволной бешеного, яростного унижения.

На долю секунды рефлекс едва не взял верх.Мышцы напряглись для удара — локтем в солнечное сплетение, коленом в пах. Онауже видела, как это тело обмякнет, как изумление сменится болью на егосамодовольном лице. Но тут же включился разум вора. Шум. Тревога. Провал. Оназаставила мышцы расслабиться, превратила ярость в дрожь испуганной послушницы,а желание убивать — в безмолвную слезу, застывшую в уголке глаза.