Наследница - В тени отца

Самый опасный, самый грязный этап пройден.Теперь — тишина, терпение и ожидание ночи. Когда коридоры Муниципалитетапогрузятся в сон, освещённые лишь тусклыми аварийными лампами, когда чернила нанайденной, украденной печати под лаской её специальных, пахнущих серой иаммиаком реактивов оживут, переедут на чистый, непорочный бланк, и на светпоявится сестра Елизавета из монастыря Святого Козьмы Покровителя ЗаблудшихОвец.

Дело за малым. Она скользнула в полутьмуслужебного помещения для уборочного инвентаря, растворяясь в тени. Она уносилас собой не просто мусор. Она уносила ключ к чужой личности, рождённый изхалатности системы. И в этом была высшая ирония, которую оценил бы отец: всамом сердце Порядка, в цитадели Бюрократии, она совершила кражу, используя ихже главное оружие — презрение к мелочам и уверенность в собственномвсемогуществе.

Охранник так и не понял, что его обокрали. Онушёл, упиваясь своей мелкой властью, так и не осознав, что униженная имуборщица унесла с собой нечто гораздо более ценное, чем всё золото Барона —ключ к его неприступной системе.

Глава 5: Ночная операция, или Тень в шкафу

Воздух в шкафу для уборочного инвентаря пахстарыми тряпками, едкой щёлочью и пылью, которая, казалось, осела здесь ещё приосновании Муниципалитета и с тех пор лишь накапливала слои муниципальной жебезысходности. Лисси полусидела, полустояла, втиснувшись между холоднымметаллом ведра и деревянной ручкой швабры, чей наконечник норовил ткнуть её вребро при каждом неосторожном вздохе, словно мстя за годы унизительной службы.Три часа. Три вечности, отмеряемые тиканьем капели из подтекающего крана имедленным, коварным онемением собственных конечностей, которое начиналось спальцев ног и ползло вверх, как ледяной прилив.

Но хуже онемения была игра воображения. Взамкнутой темноте каждый скрип за стеной превращался в шаги стражи, каждыйшорох — в обыск. Отец называл это «тюрьмой разума». «Самая крепкая клетка,Лисс, — говорил он, — та, которую ты строишь сам себе в голове. Научисьразбирать её изнутри, иначе она тебя сожрёт». Она закрыла глаза и началамедленно, методично разбирать свою клетку: это не стража, это оседает стараябалка; это не обыск, это мышь ворует крошки из мусорки клерка. Она дышала,превращая страх в слух, а панику — в терпение.

Её слух, отточенный годами жизни в тишинетеней и шепотах улиц, был её главным, верным инструментом. Он был острее любогоклинка и надёжнее любой отмычки. Она слышала, как за тонкой стенкой шкафамедленно угасает гул рассерженного улья. Приглушённые голоса клерков,обсуждающих скудость жалованья и чудовищную глупость начальства (часто это былиодни и те же люди), сменились редкими, усталыми окликами. Хлопали тяжёлыедубовые двери, запираемые на массивные замки с удовлетворённым щелчком, будтоотсекая на ночь все дневные проблемы. По коридорам, давя тишину, прокатывалсямерный, гулкий топот вечернего обхода охраны — неспешный, но основательный, какжернова, перемалывающие остатки дня в мелкую, безопасную пыль.

И вот наступила тишина. Не абсолютная — зданиеМуниципалитета никогда не засыпало по-настоящему. Оно впадало в тяжёлую,бюрократическую дрему, прерываемую скрипом половиц под тяжестью призраковнерешённых дел, шорохом бумажных крыс в стенах (реальных или метафорических —кто их разберёт) и далёким, призрачным эхом дневных решений, отголоскамиподписей и вздохов. Но для её целей этой гробовой, административной дремотыбыло достаточно.

Лисси выскользнула из шкафа, как угорь изтины, — плавно, бесшумно, оставляя за собой лишь лёгкое колебание воздуха. Еётело, затекшее и одеревеневшее, протестовало мышечной болью, но она заставилаего подчиниться — тихо, беззвучно потянулась, выгибая спину кошкой и разминаяшею. Каждый сустав отозвался тихим, недовольным щелчком, словно чихнув пыльювеков. Она прислушалась, затаив дыхание. Ничего, кроме собственного сердца,бьющегося ровно и спокойно, и вечного, глухого шёпота старых стен,пересказывающих друг другу сплетни столетней давности.

Соблюдая крайнюю осторожность — одно неловкоедвижение, и ведро грохнет, как колокол набата разрывая спокойствие ночи, — онаприоткрыла дверь на волосок и выглянула в коридор. Длинная перспектива тонула вполумраке, освещённая лишь редкими тусклыми светильниками, чьё магическое пламябыло убавлено до минимума, предписанного «Эдиктом о ночной экономии магическихресурсов, пункт 7, подпункт «В»». Тени лежали густо, неподвижно и предательски,но Лисси знала их язык. Она была их родственницей.

Путь её лежал на первый этаж, к самомусосредоточению бюрократического ада — к столу подачи прошений и выдачидокументов, алтарю, где рождались и умирали надежды. Она стала тенью,порождением этих самых теней, их олицетворением. Её ботинки на мягчайшей, каккошачья лапа, подошве не ступали, а касались холодного мрамора ступенейпарадной лестницы. Она не шла — она стекала вниз, как капля чёрной воды постеклу, не оставляя следа, не производя звука. «Вес — на внешнюю сторону стопы,Лисс, — звучал в памяти урок отца, произнесённый где-то на такой же тёмной лестнице.— Дыши в такт шагам. Стань частью ритма здания. Каждое здание дышит. Услышь егои встройся в выдох».

На площадке между этажами её слух, этотпредательски острый радар, уловил приближающиеся шаги. Ровные, тяжёлые,размеренные. Патруль. Не раздумывая, она вжалась в узкую, тёмную нишу междумассивной каменной колонной, поддерживавшей небо бюрократии, и стеной,украшенной безликим, пыльным гобеленом, изображавшим, вероятно, триумф Баронанад чем-то очень скучным, вроде дефицита бюджета или эпидемии здравого смысла.Она стала частью узора, тёмным пятном в и без того тёмном углу. Два стражапрошли мимо, бряцая амуницией с той особой, сонной громкостью, которая кажетсятишине оскорблением. Их разговор, ленивый и бессмысленный, долетал обрывками.

«…а я говорю, если у крестьянина нет прописки,то и налог на бороду с него брать не положено, по форме 6-Ж…»

«…ну и что, что у него борода до колен и онклянётся, что она у него наследственная? Правила есть правила. Нет бумажки —нет бороды. Или плати штраф за несанкционированную растительность…»

Они удалились, не заметив слившуюся с камнем ипылью фигурку. Лисси выдохнула беззвучно, позволив себе долю секунды наоблегчение, и продолжила спуск, уже чувствуя лёгкое, тёплое покалываниеруны-ключа. Она вела её, как нить Ариадны в этом каменном лабиринте.

Зал для посетителей первого этажа в темнотеказался огромным, пустынным и немного жутким, как храм забытого, но всё ещётребовательного бога. Высокие потолки терялись в темноте, длинные ряды скамейдля просителей выстроились призрачными рядами, как кающиеся грешники, застывшиев вечном ожидании. В дальнем конце, за массивной, полированной до блескастойкой из тёмного, почти чёрного дерева, должен был быть её клад — святойГрааль бюрократии.

Она двигалась привычно, почти на автомате,обходя знакомые препятствия — тут скрипучая половица, которую она запомнила ещёднём, там массивный столб, отбрасывающий неудобную, режущую тень приопределённом угле падения тусклого света. И тут — знакомое, усилившееся теплоепокалывание на тыльной стороне левой ладони. Руна-ключ отозвалась, мягко, нонастойчиво, как прикосновение знакомой руки к плечу. Близко. Здесь.

Стойка. Замок на ящике для бланков былнесложным, почти дружелюбным — сказывалась муниципальная экономия на всём,кроме взяток и портретов Барона. Лёгкое, почти музыкальное пощелкивание еёлюбимой отмычкой — тоненькой стальной полоски с изящной гравировкой «на удачу»от папы, — и механизм сдался с тихим, покорным щелчком, будто рад былнаконец-то послужить чему-то, кроме скуки.

Ящик открылся беззвучно, на хорошо смазанныхпетлях. И там, в идеальном, почти болезненном порядке, лежали они. Бланки. Непросто бумага, а документы. Плотная, фактурная, дорогая бумага, отливающая втусклом свете лёгким кремовым, почти слоновой кости оттенком. Водяные знаки —замысловатый, уродливо-помпезный герб Барона, вплетённый в орнамент так, чтоего можно было разглядеть, только поднеся к свету, как пошлый секрет. И самоеглавное — магическая метка, лёгкое, едва уловимое сияние, похожее на лунную дорожкуна чёрной воде. Она подтверждала подлинность, связывала бланк с магическимреестром Муниципалитета, делала его частью системы. Подделать её былопрактически невозможно. Украсть — единственный способ. И то, считалось,невозможный.

«То, что доктор прописал, — мысленнопрошептала Лисси, и где-то в глубине души ей почудился тихий, одобрительныйсмешок. — Возьму-ка я один. Скромность украшает вора, а жадность отправляет нависелицу. Или, в нашем случае, на перевоспитание в каменоломни».

Осторожно, словно беря яйцо сказочной, крайненервной птицы, она извлекла один верхний, девственно чистый бланк. Он былпрохладным и чуть шершавым на ощупь, пах крахмалом, властью и возможностями.Она свернула его в узкую, плотную трубку, стараясь не повредить хрупкие волокна,и спрятала в потайной карман, вшитый во внутренний шов рукава её тёмной куртки.Бумага исчезла, как и она сама — бесследно.

Теперь — отход. Окно на втором этаже,служебное, без решётки — классическая, позабытая всеми лазейка для тех, ктознает о ней и умеет ценить старые, недоделанные проекты. Она поднялась обратнотем же призрачным маршрутом, её путь был теперь отмечен лёгкостью и скоростью,лёгким предвкушением успеха. Окно, застрявшее в раме от сырости, поддалосьпосле пары аккуратных толчков. Лисси поймала его на весу, не дав старым петлямиздать ни звука, кроме едва уловимого, подавленного ею самим вздоха. Ночьвстретила её прохладным, влажным, живым воздухом, пропитанным знакомымизапахами Города — дымом из тысяч труб, солёным дыханием моря, сладковатой воньюс реки и вечными нотами надежды и отчаяния, смешанными в один коктейль. Внизу,в двух метрах, была узкая, грязная служебная улочка, отделённая от остальногомира высокой чугунной оградой с острыми, как зубы спящего дракона, навершиями.Идеальное место для приземления — глубокая, спасительная тень под навесом, кудане заглядывал даже самый любопытный лунный луч.

Лисси перемахнула через подоконник, нашланогами узкий, скользкий выступ, оттолкнулась и, описав в воздухе короткую,отточенную дугу, перелетела через острую пасть ограды. Приземлиться нужно быломягко, как кошка, в глубокую тень под навесом, и раствориться в переплетениипереулков, как чернила в воде.

План был безупречен. Точен, как часы.Элегантен, как теорема.

Но реальность... имела на этот счёт своё,особое, идиотское мнение. Она приземлилась не в спасительной тени. Онаприземлилась с мягким, но отчётливым шлёпком прямо в лужу... у пары массивных,запылённых, немытых с прошлой недели сапог. И тень, на которую она такрассчитывала, оказалась не тенью от навеса. Это была тень от человека. Онаподняла глаза, и ледяная волна чистого, неразбавленного абсурда окатила её сголовы до ног.

Стражник. Молодой, с лицом, на котором скука иоднообразие вывели более глубокие морщины, чем любая опасность или умственнаядеятельность. Он прислонился к стене, его алебарда мирно стояла рядом, упёршисьдревком в мостовую, а голова склонилась на грудь в неловком, птичьем угле. Ондремал. Вернее только что дремал. Потому что в следующий миг от звука еёприземления его глаза, мутные от сна и, возможно, лёгкого похмелья,распахнулись и встретились с её изумрудным, полным крайнего недоумениявзглядом.

Наступила секунда абсолютной, кристальной,оглушительной тишины. Он смотрел на неё. Она — на него. В его взгляде медленно,как тяжёлый, заржавевший механизм подъёмного крана, со скрежетом и трескомпрокручивалось осознание: ночь… девушка в темном… приземлившаяся откуда тосверху из окна Муниципалитета… у меня под ногами… в луже…

— Э-э… — выдавил он, и это был не вопрос, неокрик, а просто звук ломающейся, заевшей шестерёнки в голове, короткоезамыкание в цепи команд.

Лисси не стала ждать, пока муниципальныймеханизм мышления заработает на полную мощность и выдаст что-то вроде «держивора!». Она рванулась с места, как выпущенная из тугого лука стрела, забыв промягкость, про кошачью грацию, про всё, кроме чистой, животной скорости.

— СТОЙ! А, ЧЁРТ! СТОЙ, ТЬМА ТЕБЯ ЗАБЕРИ !!! —рёв, наконец прорвавшийся сквозь сонное оцепенение и удивление, потряс ночнуютишину, разбив её вдребезги. Загремели доспехи, затопали сапоги по булыжнику,алебарда с грохотом упала.

Хаос, верный, преданный спутник Лисси, еёличный бог-насмешник, вступил в свои права с радостным гиканьем. Она нырнула впервый же переулок, её сердце колотилось не от страха (страх был давно знакомымделовым партнёром), а от яростного, белого возмущения.

«Неужели нельзя было прислониться к ДРУГОЙ,чёрт побери, стене?!» За ней гремело, ломилось, кто-то ещё, разбуженный криком,присоединился к общему хору. Где-то чиркнули огнивом, факелы зажглись, бросивна стены домов пляшущие, уродливые, преувеличенные тени, превратив ночной Городв гигантский театр ужасов с одной-единственной актрисой в главной роли.

Она летела по знакомым, как свои пять пальцев(и все карманы), лабиринтам Теневого квартала, слыша за спиной тяжёлое,запыхавшееся дыхание и смачные, творческие проклятия. План «А» благополучноскончался, не прожив и минуты. Наступало время её истинного, врождённоготаланта — гения импровизации, рождённого и закалённого в горниле именно такого,внезапно наступившего, идиотского, сюрреалистического хаоса. Бланк был при ней,цел и невредим, спрятан в рукаве. Теперь главное — унести ноги. И, желательно,в той же конфигурации, в какой они были прикреплены к телу.

Она нырнула под низкую арку, заставивстражника с грохотом врезаться в неё шлемом. Проскользнула по узкому карнизунад зловонной канавой, зная, что тяжеловооружённые преследователи не рискнутповторить трюк. Сбила ногой шаткую бочку, которая с грохотом покатилась подноги погоне, вызвав новую волну ругательств. Это был уже не побег. Это был еётанец. Танец с Городом, где каждый закоулок был её партнёром, а каждая тень —её укрытием.

«Нучто, папа, — пронеслось в голове, пока она перепрыгивала через груду мусорныхящиков, — говорил же: «План — это то, что меняется первым». Но ты не говорил,что он может измениться ПРЯМО В МОМЕНТ ПРИЗЕМЛЕНИЯ!»

Где-то в ночи, ей почудилось, тень великоговора пожала плечами. Мол, бывает, дочка. Бывает. Главное — беги быстрее.

Глава 6: Искусство бумажной алхимии

Воздух на чердаке был прохладен и неподвижен,как в гробнице фараона, который при жизни слишком много подписывал указов.Лисси сидела за своим грубо сколоченным столом, и тихая, довольная усмешкаиграла на её губах. Воспоминания о ночной погоне были уже не страхом, априятной разминкой — как лёгкая пробежка с собаками после долгого сидения вшкафу. «Ну и ну, — думала она, перебирая в голове кадры недавнего хаоса. — Этотверзила так удивился, будто я не из окна выпрыгнула, а прямо из его кошмара оповышении зарплаты его товарищу материализовалась. Хорошо, что у него реакция,как у спящего тролля, которого разбудили для сверхурочных. Размялась от души».

Насладившись воспоминаниями, она посерьёзнела.Веселье весельем, но теперь наступал черед тонкой работы — алхимии иного рода.Не превращения свинца в золото (это было бы слишком просто и честно), апревращения воровки в послушницу. Магии бюрократии, где главными ингредиентамибыли не глаз тритона и порошок мандрагоры, а бумага, воск и чудовищноеколичество терпения. Она открыла потайной ящик стола, скрипнувший, как старыйгрешник на исповеди, и извлекла оттуда два важнейших, с её точки зрения,инструмента: небольшой, но увесистый чугунный утюг, нагреваемый углями(конфискованный у слишком болтливой прачки), и… варёное яйцо.

«Папа всегда говорил: «Дорогая, самые великиепреступления против государства совершаются не мечом, а утюгом и завтраком. Мечоставляет трупы, за которыми нужно убирать. А хорошая подделка живёт вечно вархивах, плодя хаос и порождая новых чиновников для борьбы с ним». Ну, иличто-то в этом роде, — промелькнуло у неё в голове, пока она растапливала вкрошечной, вечно недовольной печурке угли и аккуратно, словно сапер мину,закладывала их в нутро утюга. — Хотя яйцо, кажется, моё ноу-хау.»

Это была её лаборатория, а стол — еёалхимический алтарь. Вместо реторт и колб — утюг и яйцо. Вместо гримуаров —память об отцовских уроках. Она не смешивала эликсиры, она дистиллировала ложьдо состояния чистой, неоспоримой правды. Великое Волшебство бюрократа.

Лисси разложила на столе, как хирургинструменты, драгоценную добычу: испорченный лист с чётким, сочным оттискомпечати Миграционного Контроля (тот самый, что объявлял нежелательным господинас неподобающими усами) и белоснежный, девственный, пахнущий властью бланк сводяными и магическими знаками. Работа требовала терпения святого и точностичасовщика, который знает, что одно неверное движение — и тиканье прекратитсянавсегда.

Она медленно поднесла испорченный лист кутюгу. Воздух наполнился тонким, чуть сладковатым запахом плавящегося воска иедва уловимым ароматом горячей бумаги. Она слышала, как под жаром тихопотрескивают волокна пергамента. Это был тихий, интимный диалог между жаром ибумагой, и она была его переводчиком, его дирижёром. Малейшая ошибка — и вместогармонии получится какофония, фальшивая нота, которую услышит любой, лишь взявподделку в руки.

Потом, очистив яйцо от скорлупы с почтирелигиозным трепетом, она отделила белок — липкий, прозрачный, идеальныйприродный клей, который не пахнет и не оставляет следов, в отличие от совести.Нанесла тончайший, почти невидимый слой на обратную сторону печати кончикомтонкой кисточки.

«Главное — не давить. Не торопиться. Печатьдолжна лечь ровно, без малейшего сдвига, как поцелуй ангела на лбу праведника,— ворчала она про себя, сжимая губы в тонкую ниточку концентрации. — Одноневерное движение, и вместо «Елизаветы из монастыря» получится «Елизавета измоНатыря», и все поймут, что это писали под диктовку демона безграмотности или,что ещё хуже, муниципального клерка».

Она накрыла белоснежный бланк листом спечатью, как покрывалом, и начала прокатывать утюгом с идеальным, вывереннымдавлением — не слишком сильно, чтобы не продавить бумагу, не слишком слабо,чтобы отпечаталось всё. От тепла белок схватывался, впитываясь в волокна.Минута томительного ожидания, в течение которой можно было услышать, как пыльоседает на портрет Гаррета… Она медленно, затаив дыхание, словно снимая повязкус только что зажившей раны, отлепила верхний лист.

И замерла.

На плотной, благородной бумаге бланка теперькрасовался идеальный, чуть бархатистый на ощупь оттиск. Печать МиграционногоКонтроля. Настоящая. Точная. Безупречная в своей казённой красоте. Магическаяметка на самом бланке, казалось, даже слегка ожила, приняв новый оттиск какродного, давно потерянного ребёнка, и замерцала чуть ярче.

«Вот ведь магия-то, — с почти религиозным, ноциничным трепетом подумала Лисси, любуясь творением. — Не огненные шары и невоскрешение мертвецов, от которых одни проблемы. А вот это. Тихая, бумажнаямагия подлога. Сильнее любого заклятья. Она может сделать человека никем илидать ему жизнь. Может отправить в тюрьму или открыть все двери. И всё это — безединой вспышки. Просто чернила, воск и наглость».

Она отложила утюг, взяла тончайшее, как мысль,перо и баночку с чернилами строгого, церковного, непрощающего чёрного цвета.Теперь — почерк. Он должен был быть аккуратным, но не каллиграфическим, слегкадрожащим от возраста, усердия или лёгкого страха перед начальством. Она вывела,тщательно копируя стиль из украденных когда-то церковных циркуляров (которые,как выяснилось, были невероятно скучны даже для воровства):

«СВИДЕТЕЛЬСТВОО РЕГИСТРАЦИИ ИНОГОРОДНЕГО ДУХОВНОГО ЛИЦА

Имя:Елизавета.

Происхождение:Монастырь Святого Козьмы Покровителя Заблудших Овец и Прочих Сомневающихся(Ущелье Скорбящих Ветров, ориентир — три сосны и сломанный мельничный крест).

Статус:Послушница (степень смирения: предварительная, требует шлифовки).

Цельвизита: Духовное обогащение, послушание, труд во славу Церкви ЕдиногоСветильника и, по возможности, избегание лютых морозов Ущелья.

Срокпребывания: Не ограничен (до отзыва, просветления или первой серьёзнойпровинности).

Печать,подпись, десять сургучных одобрений и магическая санкция».

Она откинулась на спинку стула и полюбоваласьработой. Документ дышал такой скучной, такой неоспоримой, такой убийственноофициальной аурой, что ей самой захотелось зевнуть и заснуть прямо здесь, настоле. Это было прекрасно. Шедевр бюрократического искусства.

Отложив готовый шедевр для просушки (и чтобыне наскучил), она приступила ко второму акту этого бумажного спектакля. Взяладругой лист бумаги, более простой, потрёпанной на вид, с неровными краями —такую используют в дальних монастырях, где экономят даже на грехе. Здесь почеркдолжен быть другим — нетерпеливым, угловатым, почерком женщины, у которой науме двадцать дел, вечный недостаток пожертвований и одна лишняя, нерадиваяпослушница. Она покусала кончик пера, вживаясь в роль, представляя себенастоятельницу Микаэллу: лицо, как у сушёной трески, голос, способный сбитьсосульку с крыши, и сердце, размером и температурой с гальку в горном ручье.

«Так, так… Настоятельница Микаэлла. Суровая,благочестивая, помешана на дисциплине и экономии воска. Пишет коротко, по делу,с угрозами на будущее и намёками на небесную кару. И обязательно постскриптум —чтобы показать, что она помнит всё, всегда начеку и у неё ещё естьнеограниченный запас розг».

Перо заскрипело по бумаге с сухим, недовольнымзвуком:

«Дорогаясмотрительница Мариэтт,

Направляюк вам в послушание нашу послушницу Елизавет. Девушка усердна в молитве (если заней следить), но дух её ещё не до конца смирен перед величием Пути и имеетнеприятную склонность задавать вопросы. Да пройдёт она под вашим присмотромпуть истинного служения, и да вдохновят её труд (в основном физический) имолитвы (в основном покаянные) наших доблестных воинов в их нелёгкой борьбе смерзкими язычниками и упрямыми еретиками.

Пустьтяготы послушания отточат её душу, как точильный камень — лезвие, а вашабдительность направляет эту энергию в нужное, смиренное русло.

С молитвойо вашем здравии и увеличении пожертвований,

НастоятельницаМикаэлла.

P.S. Пятьударов дисциплинарным хлыстом за леность и всенощная молитва на холодномкаменном полу без подушки — лучшая для неё мотивация на пути к смирению. Нестесняйтесь применять, если усмотрите в её глазах блуждающий огонёк мирскихмыслей или, что ещё хуже, любопытства. P.P.S. Одеяние ей выдано одно. Еслипотеряет или испортит — пусть шьёт себе новое из мешковины».

Лисси перечитала письмо и фыркнула.«Блуждающий огонёк мирских мыслей» — это, наверное, когда она будетвысматривать, куда бы пристроить отмычку-чётки или как стащить ключ откладовой. «Любопытство» — когда будет изучать распорядок дня святой Агнесс.Идеально.

Письмо было настолько аутентично-ужасным, чтовызывало желание немедленно вознести глаза к небу и убежать в противоположнуюсторону, шепча молитвы для отведения зла. Что, собственно, и было нужно — чтобык ней не приставали.

Работа была сделана. Она аккуратно сложиладокументы, собрала «приданое» для новой жизни: красно-белое одеяние послушницыиз грубой, колючей ткани; небольшой, потёртый кошелёк с ровно десятьюсеребряными монетами; чётки из тёмного дерева, где три бусины были отмычками;простой деревянный гребень с парой «случайно сломанных» зубьев-шил; и псалтырьв потрёпанном переплёте, чьи страницы скрывали увесистые свинцовые пластины для«богословских дискуссий».

Лисси потянулась, её кости приятно хрустнули,как сухари под сапогом. Она повалилась на узкую, жёсткую походную кровать,укрытую потрёпанным одеялом, которое когда-то, возможно, было серым, а теперьстало цвета безнадёги, и улыбка снова озарила её лицо. Не та, что была послепогони — озорная и дерзкая. А другая — тихая, профессиональная, почтиотеческая. Та самая, что, наверное, бывала на лице Гаррета, когда он заканчивалподготовку к особенно изящному делу.

«Ну вот, пап, — мысленно обратилась она кпортрету, в темноте которого теперь угадывались лишь смутные очертания. —Личина готова. Документы в порядке, пахнут скукой и официальщиной, как иположено. Осталось только надеть рясу, притушить огоньки в глазах и сыгратьроль. Самую сложную роль в моём репертуаре — роль той, кем я никогда не была и,дай-то Свет, никогда не стану. Простой, набожной, немного запуганной исовершенно неинтересной девушки. Ну, с «запуганной», думаю, проблем не будетпосле встречи с Агнесс… если, конечно, она сразу не решит проверить моёсмирение молотом.»

Она закрыла глаза, уже чувствуя на себегрубую, колючую ткань рясы, запах воска, ладана и подавленных желаний. Завтраона станет сестрой Елизаветой. И на секунду её охватил странный, ледяной страх,не похожий на страх погони или провала. А что, если маска прирастёт? Что, если,играя в смирение и покорность, она забудет, кто она на самом деле? Отец всегдабоялся не стражи и не замков. Он боялся потерять себя в чужих ролях. «Самаяопасная кража, Лисс, — говорил он, — это когда ты крадёшь чужую жизнь изабываешь вернуть свою». Она отогнала эту мысль. Сейчас не время для философии.Сейчас время для сна. Последнего сна воровки Лисси перед пробуждениемпослушницы Елизаветы.