Танец смерти: Тайны побережья.

Елизавета, наблюдавшая за этим скрытым обменом чувств, чуть улыбнулась. Всё это было трогательно предсказуемо. Камилла, притворяющаяся равнодушной, на самом деле искала Эдвина взглядом с тех самых пор, как вошла в зал. А он, казалось, заранее знал, в какую сторону повернуться, чтобы поймать её взгляд.

«Неужели они помирились, и Камилла открыла своё сердце этому молодому человеку?» – подумала Елизавета, вспомнив их недавнюю ссору в саду.

– Очаровательная пара, – мягко проговорил стоявший рядом хозяин дома, виконт Локсборн, указав в сторону танцующих. – Роберт всегда умел сделать любую даму чуть прекраснее, чем она есть на самом деле. Редкий дар, согласитесь.

– Или опасный, – заметила Елизавета, сохраняя выражение вежливого интереса. – Особенно если он пользуется им столь щедро.

– Ах, но разве это не то, чему все дамы от мала до велика втайне завидуют?

– Возможно, – ответила Елизавета уклончиво, не желая вступать в полемику, – но, как гласит народная мудрость, самые яркие огни привлекают не только дневных мотыльков, но и ночных созданий.

С другого конца зала доносился смех – звонкий, как серебряный колокольчик. Гвендолин Фолкнер, в изумрудном платье, стояла в полутени, шепча что-то Ребекке Ланкастер, миниатюрной девушке с тонким кукольным лицом и короткими чёрными волосами. Елизавета перехватила взгляд леди Ланкастер, и он оказался холоден, словно вода в озере ранним утром.

Музыка сменилась, и в центр зала вышла Гвендолин Фолкнер, ведя под руку Эдвина Синклера.

– Как вы полагаете, – вполголоса произнёс виконт Локсборн с ироничной усмешкой, – решится ли он всё же подойти сегодня к моей племяннице?

Мужчина взглядом указал на Камиллу, которая недовольно взирала на танцующих.

Елизавета чуть наклонила голову, будто задумавшись.

– Если нет, – произнесла она тихо с непроницаемой учтивостью, – то его осторожность спасёт его от более серьёзных последствий, хотя и погубит всю интригу вечера.

Виконт рассмеялся, довольный тонкостью ответа, и поспешил к леди Бейтс, даме явно обделённой вниманием, так как её супруг в очередной раз «почувствовал недомогание».

У балюстрады снова зазвучал голос леди Вейн:

– Ну и времена настали! Теперь топтание на месте называется танцем? Эти юнцы преклоняют колени перед дамами, словно перед жертвенным алтарем, но забывают простую истину: женщина ценит поклонника, а не слепого приверженца ритуалу.

– Вы правы, дорогая Иоланта, молодёжь нынче совсем уже не та, – поддержала леди Вейн баронесса Мэриан Фолкнер, суетливо поправляя краешек перчатки, неотрывно следя за виконтом Локсборном и леди Бейтс. – Истинное искусство обольщения заключается не в пылкости, а в тонкости чувств. Мой дорогой супруг, барон Фолкнер, когда-то был подлинным мастером этого искусства.

– Что-то я не припомню ничего подобного, – произнесла леди Вейн с едва уловимой усмешкой, и её тонкие пальцы, на мгновение застыли на жемчужном ожерелье.

Баронесса Фолкнер не снизошла до ответа, предпочтя покинуть компанию леди Вейн молча, что вызвало особое удовлетворение у Елизаветы, страдавшей от необходимости общаться с подобными особами.

– Однако…, – ни к кому не обращаясь задумчиво произнесла леди Вейн, пристально наблюдая за беседой виконта с леди Бейтс. – Частота недугов полковника начинает вызывать сомнения относительно случайности подобных обстоятельств.

Она сделала небольшую паузу, позволяя словам повиснуть в воздухе, а затем добавила уже мягче, но с отчётливой иронией в голосе:

– Хотя, возможно, полковник Бейтс просто предпочитает лечиться в одиночестве, дабы не смущать нас своим страдальческим видом. Весьма… благородно с его стороны…

Её бровь слегка приподнялась, а уголки губ дрогнули в мимолётной гримасе, которая могла быть как сожалением, так и плохо скрытым сарказмом. Она опустила ресницы, словно пряча взгляд, но веер в её руках замер на мгновение, прежде чем продолжить свой размеренный ритм.

В это время к Елизавете подошла Анабель, улыбаясь и прикрываясь веером, сказала:

– Ах, кажется, вечер утратил свою размеренную плавность, – она указала подбородком на Гвендолин, Ребекку и Камиллу и добавила. – Они снова распустили языки. Как обычно, собрались в свой кружок для обсуждения всякой чепухи, приправленной ядом, и втянули в это Камиллу. Удивительно, как можно быть столь изысканными и при этом столь ядовитыми. Хотя, мать и дочь Фолкнеры подобны двум розам с одного куста.

– Почему ты их так не жалуешь? – спросила Елизавета, не отрывая взгляда от девушек.

– Потому что за их улыбками нет ничего настоящего. Гвендолин давно нравится Эдвин, поэтому она предпочитает изводить Камиллу, которая, как всегда, носит на глазах вуаль.

– Ты не говорила, что в вашем доме происходят такие драмы, когда приглашала меня погостить, – заметила Елизавета с полу-шутливой укоризной.

– А ты ожидала другого от аристократии? – с притворной невинностью возразила Анабель. – Дорогая моя, наши секреты – это и есть наш фамильный герб. А без сплетен, без ревности, без притворства – это был бы всего лишь заурядный семейный ужин, а не бал.

Атмосфера в зале постепенно сгущалась, точно вечерняя мгла над морем. Музыка становилась стремительнее, а разговоры язвительными. Когда часы пробили одиннадцать, Елизавета невольно заметила, как Роберт Ланкастер направился к ней, но был ловко перехвачен Ребеккой, что-то быстро шепчущей ему на ухо и легкими движениями головы указывающей на Камиллу и молодого Эдвина Синклера.

В этот миг музыка стихла, дав возможность присутствующим передохнуть от танцевальных страстей. Слуги, словно по незримому сигналу, внесли к центру зала небольшой столик, изящно украшенный лентами и цветами. Подруги Камиллы, щебеча и смеясь, начали раскладывать подарки: вышитые платочки, кружевные веера, томики стихов в миниатюрных обложках – всё в лучших традициях светской вежливости и демонстрационного вкуса.

– Ах, какая прелесть этот фарфоровый сервиз! – воскликнула леди Бейтс с таким выражением, будто обнаружила его впервые, хотя Елизавете было доподлинно известно, что именно она вручила коробку с посудой слуге у лестницы всего полчаса назад, аккуратно прикрыв её веером, чтобы никто не заметил.

– Ах, – вторила ей Гвендолин Фолкнер, склоняя голову набок, – эти алые перчатки… они будто созданы для твоих рук, дорогая.

Перчатки были скандально яркими и совершенно не соответствовали тонкому вкусу Камиллы, что заметили почти все, кроме самой Камиллы. Она принимала каждый подарок с невозмутимой грацией, сдержанной улыбкой и лёгким кивком.

Всё шло своим чередом – до тех пор, пока среди вороха бантиков и лент не обнаружилась небольшая коробка, неприметная и вовсе не праздничная. Бледно-коричневая обёртка, чуть помятая, без подписи и без карточки. Она покоилась среди прочих, будто случайно оставленная. В этом предмете было что-то вызывающе чуждое этому месту, где даже табак подавался в золотых табакерках.

Камилла медленно, с едва уловимой дрожью в пальцах, сняла крышку. Внутри лежал кинжал. Не игрушечный сувенир, не бутафория, а древнее оружие, изогнутое, сверкающее в свете люстр матовым отблеском. Рукоять покрывали знаки, похожие на руны.

Слуга, стоявший за плечом Камиллы, потупился.

– Интересно, у кого хватило столь дурного вкуса, чтобы подарить даме оружие? – лениво процедила Иоланта Вейн, прикрывая лицо веером. – И даже без подписи? Какое невежество.

– Простите, миледи… – пробормотал слуга, краснея. – Дар был передан безымянным посыльным. Он сказал лишь, что вещь пришла от дальнего родственника виконта.

Камилла, вся побледнев, продолжала глядеть на клинок. Леди Бейтс нахмурилась. В зале воцарилась насторожённая тишина.

– Любопытно… – произнесла баронеса Фолкнер. – Неужели кто-то из родствеников виконта столь странно выразил свою привязанность?

Лицо Локсборнаа, обычно спокойным и почти безучастным, но в глазах его читался блеклый отсвет тревоги, едва уловимый, как первый порыв ночного ветра перед бурей.

– Я… я никогда не видела ничего подобного, – прошептала Камилла. – Зачем он мне?

– Быть может, это намёк? – фальшиво весело предположила Гвендолин. – Что ты… не столь мила, как кажешься? Или что тебе стоит остерегаться?

Уголки губ Елизаветы тронула тень мимолётной улыбки. Слова Гвендолин, слишком острые для легкомысленного речи, выдавали завуалированную враждебность. Она взглянула на Камиллу – та отвела глаза, и в её взгляде было нечто иное: осознание? Разочарование? Или, быть может, наконец признание – Гвендолин ей не подруга, но соперница.

– О, а может этот предмет послужит Камилле для вскрытия любовных писем? – поддержала игру подруги Ребекка Ланкастер с бесстрастной усмешкой. – Так романтично.

– Довольно! – Этих… шуток – они неуместны, – раздался вдруг твёрдый, глубокий голос виконта Локсборна. – Унесите подарки. А эту вещицу пусть отправят в мой кабинет, я сам выясню её происхождение.

В зале воцарилась напряжённая тишина. Щёки юных леди вспыхнули – то ли от неловкости, то ли от негодования; определить было невозможно. Гвендолин отвела взгляд, а Ребекка демонстративно повернулась к гобелену, будто внезапно заинтересовалась его вышивкой. Камилла осталась стоять одна, сутулясь, не в силах поднять глаз на собравшихся.

Эдвин без слов подошёл к ней и что-то тихо произнёс ей на ухо. Елизавета, наблюдая со стороны, ощутила к нему благодарность. Его вмешательство выглядело как немой протест против насмешек – сдержанный и по-настоящему мужественный. Она заметила, с какой чуткостью он отнёсся к девушке, как тонко распознал угрозу – унижение, перед которым бессильны даже острые мечи.

«И всё это после недавнего отказа, полученного от Камиллы? Правду говорится: настойчивость и усилия способны преодолеть любую преграду», подумала она.

Часы пробили полночь, и бал начал плавно двигаться к завершению. Смех становился тише, туфли глуше ступали по мраморному полу, скользя мимо зеркал, в которых отражения гостей замирали, будто привидения заканчивающегося вечера. Мгновение – и вся сцена будто покроется лёгкой дымкой сна.

В углу зала Ребекка шепталась с Гвендолин, бросая многозначительные взгляды в сторону Камиллы и Эдвина.

– Леди Блэквуд?

Раздался тёплый бархатный баритон Роберта Ланкастера, подошедшего к ней сзади без соблюдения формальностей. Он стоял так близко, что она могла различить биение его пульса.

– Милорд… – приподняв одну бровь, она выразительно замолчала, подчеркивая недопустимое нарушение этикета.

– Простите, – склонил голову он, нисколько не смутившись. – Роберт Ланкастер. Рад оказаться представленным, пусть и столь самонадеянно.

– Взаимно, – единственное, что смогла произнести она сдержанно, но учтиво.

Он склонился к ней ближе, и его тон стал почти интимным:

– Можете звать меня Робертом, – произнёс он с лёгкой, почти дерзкой улыбкой, столь естественной, что казалось, будто она принадлежала не мужчине, а коту, довольному безобидной шалостью. – Мне будет приятно.

Елизавета слегка поджала губы и нахмурилась, но столь деликатно, что это могло сойти за игру света и тени.

– Полагаю, мы не настолько близки, чтобы позволять себе такие вольности, – произнесла она ровно, не желая вступать в игру, правила которой ей были неизвестны.

– Ах, но ведь я сам дал вам на то разрешение, – отозвался он с тем видом, будто позволил себе нечто вполне допустимое. – К тому же, порой в жизни приятно нарушать условности, особенно когда они мешают приятному знакомству.

Ответ был столь самоуверенным, что Елизавета ощутила укол раздражения, но не подала виду. Сдержанность была для неё щитом, за которым можно укрыться от любого – даже от тех, кто считал, что имеет право на её внимание. И прежде чем она успела придумать достойный ответ, в их разговор, не дожидаясь приглашения, вмешалась Ребекка, явно не желая, чтобы они остались наедине.

– Не обращайте внимания на моего братца, – произнесла она с лукавой усмешкой, в которой сквозило нечто большее, чем просто сестринская забота. – У всех драконов врождённая потребность кого-нибудь очаровать. И если день прошёл без подобных подвигов – он считается потраченным зря.

Она замялась, потом неохотно добавила:

– А мой брат ещё и наполовину демон.

– Демон? – повторила Елизавета, больше из вежливости, чем из любопытства.

Роберт Ланкастер кивнул с тем же спокойствием, с каким рассказывал бы о погоде.

– Моя матушка была демоницей, – безмятежно пояснил он, делая едва заметный поклон. – Отец женился на ней в пору своей молодости, до того как обрёл благоразумие. Потому-то я и получился… как выразилась бы Ребекка… уникальным.

– Уникален – мягко сказано, – буркнула его сестра, скрестив руки на груди и смерив брата тяжёлым взглядом.

– Я просто чуть более… эксцентричен, чем прочие мужчины в этом зале, – усмехнулся Роберт. – Не правда ли, леди Блэквуд?

От его уверенного тона у Елизаветы перехватило дыхание. Чтобы скрыть неловкость, она, не подумав, произнесла:

– Скажите… а у вас действительно есть рога и хвост?

На лице Роберта промелькнула тень озорства. Он наклонился ближе, понижая голос до почти неразличимого шёпота:

– Если вам так любопытно – могу показать. Разумеется, не здесь.

Она отпрянула на шаг, сбитая с толку и не зная, как расценивать это: как шутку, провокацию или предупреждение.

К счастью, в разговор вмешалась Ребекка, в голосе её слышалось раздражение:

– Роберт, ты ведь обещал пригласить меня на танец.

Он улыбнулся, и не отрывая взгляда от Елизаветы, ответил:

– И, конечно же, сдержу слово, сестрица. Леди Блэквуд, не окажете ли вы мне честь разделить со мной завершающий танец этого чудесного вечера?

– Благодарю вас, милорд, но, увы, я немного устала, – соврала она с тем изяществом, которое могло бы быть под стать самой королеве. – Быть может, в другой раз.

Он чуть наклонил голову в знак согласия, и, не настаивая, удалился вместе с сестрой, оставив Елизавету одну среди полумрака зала.

Она стояла неподвижно, чувствуя, как щёки обжигает жар. Слова, взгляды, вся эта странная игра между ними – всё это заставляло её чувствовать себя неуклюжей, глупой.

– Идиотка… – выдохнула она себе под нос.

Спрятавшись за колонной, она прислонилась спиной к холодному мрамору, закрыв глаза, словно надеясь, что всё это исчезнет. Отражение в зеркальной нише напротив явило ей образ девушки с пылающими щеками и встревоженным взглядом, точно отразив её внутренние состояния: неуверенность, раздражение и досаду на саму себя.

Чтобы обрести внутреннее равновесие, она отправилась на прогулку в сад. Воздух веял прохладой, ночь была тихой и луной. Фонарики, развешанные по случаю праздника, мерцали золотыми бликами, отражаясь в водной глади фонтана и серебряной листве деревьев.

Глава 18

Елизавета не могла дольше оставаться на балу, где шумное веселье казалось фальшивым, а поведение гостей выглядело натянутым и наигранным. Быстро выйдя из зала, не сказав ни слова Анабель, она поспешила уйти в темноту сада, подальше от людских голосов, музыки и собственных мыслей.

Она шла по узкой, мокрой, неровной дорожке парка, слабо ощущая под ногами землю, почти механически передвигая ногами.

Рукой, окоченевшей от холода, Елизавета прижала к груди лёгкую шаль, словно пытаясь спрятаться от собственного смущения, растущей тревоги и учащённого сердцебиения.

Разговор с Робертом постоянно всплывали в её памяти. Егосодержание казалось слишком странным, слишком интимным. Реакция её была неуместной, неправильной. И то, что случилось позже, уже нельзя было списать на обычную неловкость, которую можно проигнорировать с улыбкой. Это было сознательное проявление слабости, уничижающее её достоинство.

Пространство вокруг неё наполнилось пронзительной прохладой. Елизавета поняла, что слишком далеко ушла от дома. Платье, прекрасно подходящее для душного бального зала, теперь превратилось в эфемерный покров, неспособный защитить её от дыхания ночной прохлады.

Вернуться прежним маршрутом она не решалась, опасаясь вновь столкнуться с гостями, которые могли всё ещё находиться на террасе.

Решив сократить путь, Елизавета свернула на малозаметную тропинку, ведущую к восточной части дома. Дорога была плохо ухожена, камни под ногами поскрипывали реже обычного, а высокая трава цеплялась за края её платья.

– Всего несколько шагов, и я окажусь в своей комнате, – успокаивала она себя, избегая смотреть по сторонам, словно ночь могла скрывать опасность за каждым кустом.

И вдруг, преодолев половину пути, она споткнулась. Тонкий каблук погрузился в мягкую землю с тихим хлюпаньем, и она, охнув, потеря равновесие. Попытавшись остановить падение руками, Елизавета напрасно потратила силы: тело её накренилось, и в следующее мгновение она упала наземлю.

Волна острой боли обожгла запястье, заставив её стиснуть зубы, чтобы не закричать. Приподнявшись, она сидела неподвижно, дожидаясь, пока прекратится головокружение. Елизавета посмотрела на юбку, испачканную грязью и росой, вздохнула от раздражения. Небольшая царапина кровоточила, но она не обратила на это внимания. Потому что её взгляд зацепился за странное искажение в траве неподалеку.

Елизавета машинально дотронулась рукой до чего-то, чего здесь быть не должно. Под пальцами она ощутила холодную, гладкую кожу.

Лиза рефлекторно отшатнулась назад. На земле лежало тело.

Мужчина. Его лицо уже начинало разлагаться: участки кожи отвисли, обнажив жёлтые зубы в жуткой усмешке; из глазниц выползали белые ленточные черви. Полураскрытый рот будто застыл в ужасающем крике, которому не суждено было прозвучать. На шее виднелись странные, тёмные отметины, словно он погиб насильственной смертью, как если бы его душили, но не руками.

Мир вокруг стих, наступила абсолютная тишина. Сердце Елизаветы замерло, словно забыло, зачем вообще бьётся.

Поднявшись на ноги, она прижалась спиной к грубой древесной коре. Луна осветила труп призрачным светом, проникающий сквозь переплетёные ветви. Мужчина сильно изменился внешне из-за процессов разложения, но его узнаваемость сохранилась. Белоснежные пряди волос, глубокие морщины, покрывавшие лоб и уголки рта, свидетельствовали о прожитых годах. Он выглядел старше, мудрее и сильнее смерти, несмотря на произошедшие с ним метаморфозы.

На нем был одет мундир тёмно-красного цвета, почти черного от пятен грязи и запекшейся крови, украшенный мелкими драгоценными вставками, вспыхивавшими в лунном свете, словно капли росы на клинке меча. По воротнику тянулось гербовое тиснение, а плечи украшали эполетные нашивки, обозначавшие высокий военный чин. Даже сейчас, лежа в сырой траве, он производил впечатление человека сильного и влиятельного.

Рядом с телом валялась трость с резной головой в форме льва и чёрные перчатки, словно мертвец попытался подняться и схватить их перед последним вздохом. Трава вокруг покойного была примята, словно кто-то пытался поднять его или обыскать. Чуть в стороне, едва различимая в густой траве, поблёскивала рукоятка клинок, того самого, который она видела несколькими часами ранее среди падарков Камиллы.

Когда она подошла ближе, чтобы убедиться, что не ошиблась, руны слабо засветились зелёным, начав пульсировать.

– Этого… не может быть, – прошептала Елизавета, дрожащим голосом.

Голова кружилась, мысли путались, сбивая с толку. Что произошло здесь? Кто этот человек? Как он попал в это место? Почему его не обнаружили раньше? И каким образом оружие, вручённое Камилле на празднике, оказалось здесь? И почему оно светится?

Холодный ветр, как дыхание подземного царства, обрушился на неё, возвращая в суровую реальность.

Елизавета резко развернулась и, спотыкаясь, бросилась бежать – прочь от страшного зрелища, от этой безмолвной фигуры, казалось, всё ещё наблюдающей за ней пустыми глазницами. Сердце её бешено билось в груди, туфли скользили по грязи, платье цеплялось за ветки кустарника. Но ничего этого не было важно, по сравнению с ужасом, который теперь гнал её вперёд, словно преследуемую безликими псами самой Госпожи Ночи.

Она выскочила на террасу, залитую приятным свечением фонарей, где звучали голоса и музыку, и гости виконта продолжали наслаждались праздником. Переводя дыхание, она громко, хриплым голосом выкрикнула:

– Там… в парке… тело!

Музыка смолкла. Одна из дам, похоже, потеряла сознание, бокал выпал из чьих-то рук, звон разбитого стекла прозвучал громче выстрела. Толпа зашевелилась, поднялся гул, заполнивший пространство подобно штормовому ветру, но Елизавета уже не слышала этого шума.

– Глубоко вдохните, – она услышала тихий голос Анабель. Она ловко поднесла к лицу Елизаветы флакон с нюхательными солями, запах которых вызвал резкую головную боль, но помог выбраться Лизе из липкого кошмара. Очертания окружающей реальности вновь обрели форму, пусть и расплывчатые, словно контуры, размытые в зыбком тумане.

В тот же миг, словно по мановению волшебной палочки, к ним подошёл виконт Локсборн. Он немного нервно обвёл присутствующих пронзительным взглядом, и потребовал тишины.

– Господа, прошу вас сохранять спокойствие. Я намерен лично разобраться в ситуации. Леди Элизабет прошу сопроводите нас к месту…

Он сделал короткую паузу, будто подбирая слова, затем закончил предложение:

– … которому, возможно, следует уделитьнаше внимание.

Затем он повернулся к ней и уже тише добавил:

– Простите мою прямоту, дорогая, но я рассчитываю, что ваше заявление не плод вашей скромной фантазии.

После этого виконт двинулся первым в сторону парка, за ним последовал Елизавета, Анабель, Альфред, Эдвин иРоберт, а за ними, увлечённые общим возбуждением, Ребекка, Гвендолин, Камилла, леди Бейтс и баранеса Фолкнер. Леди Мэриан пыталась выглядеть невозмутимой, однако иногда она бросала презрительный взгляд на Елизавету.

– Полагаю, – обратилась она вполголоса к дочери, – что леди Блэквуд просто переутомилась. Она получила слишком много ярких впечатлений… и, наверное, переборщила с вином.

– Возможно, – подтвердила Гвендолин, – Маменька а вы слышали, как она кричала?

Баранеса Фолкнер чуть приподняла бровь и презрительно поджала губы.

– В любом случае, – отозвалась Ребекка, – тело в саду… звучикт как нечто описаное в плохом художественном романе…

Сердце Елизаветы пропустило удар от несправедливых нападок, но лицо оставалось спокойным, словно зеркальная поверхность зимнего озера.

«Не вступать в спор? Да, пожалуй, лучшее средство защиты – молчать», подумала она.

Анабель тем временем тихо сжала её ладонь, вкладывая в это простое прикосновение понимание и поддержку.

Они подошли к месту трагедии.

Камилла, до той поры хранившая молчание, вдруг осела, как будто её тело внезапно лишилось сил. Эдвин шедший с ней рядом моментально поддержал её, действуя быстро и уверенно.

В это же время леди Бейтс издала слабый стон, сделав шаг вперёд побледнела.

– Это… это мой муж, – тихо выдохнула она, глядя на разорванный мундир, на сапоги, на лежащую рядом трость. – Его форма… я… я отправила её в химчистку всего несколько дней назад. Он должен был… Он сказал… – её голос прервался, глаза остекленели. До того, как кто-либо успел ей помочь, она рухнула на землю.

– Помогите ей немедленно, – приказал виконт Локсборн низким, властным голосом. Двое слуг, включая Альфред, поспешили оказать вдове необходимую помощь.

Елизавета стояла позади всех, словно тень, растворившаяся в сумраке ночи. Внутри неё царила странная отрешенность, будто мир перестал существовать. Она находилась на границе сна и реальности, не ощущая событий, разворачивающихся вокруг. Эмоции покинули её, оставив лишь пустоту и холодное равнодушие, окутывающее сердце подобно осеннему туману.

– Миледи, – обратился виконт Локсборн к жене погибшего офицера, когда женщина пришла в себя, – почему вы ранее заявляли, что ваш муж заболел?

Женщина нахмурилась, губы её сжались в тонкую полоску.

– Я… я… Он часто исчезал… – она промокнула глаза салфеткой. – Я полагала… думала, что он…

– Леди Бейтс, не стоит обвинять себя, – прервала её баранеса Фолкнер. – Нам неизвестно, что произошло на самом деле. Сейчас самое главное – сохранять спокойствие.

Она стояла, словно облачённая в невидимую вдовью вуаль: лицо – бледное, взгляд – устремлённый в ту даль, казалось баранеса переживала утрату не чуть не меньше чем леди Бейтс.

– Да-да, – подал голос виконт, – давайте сохраним спокойствие. Произошедшее должно остаться между нами и сообщать об этом широкой публике преждевременно.

– Но… – запротестовала Анабель.

– Тише, дорогая, – остановил её дядя, – будем соблюдать умеренность. Позже я займусь организацией необходимых мероприятий и привлечу нужных специалистов.

– Это ужасно… Кто способен на такое чудовищное преступление? – прошептала Камилла приложившись к Эдвину, который ободряюще положил руку ей на плечо.