Цветок на лезвии катаны. Книга 2. Эпоха Тэнмэй

Комацу пробормотал нечто невнятное, однако Камэ и не прислушивалась. Вместо этого она вытащила из рукава коричневого кимоно письмо, которое перечитывала каждый вечер с момента возвращения. Добрые слова, выведенные рукой юной девушки, уже отпечатались в памяти Камэ, но ощущение тепла и любви, которыми наполнялась служанка через письмо Юи, были всё такими же сильными, как и при первом прочтении.

– Ох, Юи-сан, простите старуху за то, что заставляю вас так переживать обо мне, – прошептала женщина и приложила письмо к груди. – Надеюсь, господин Асакура довезёт письмо и вам станет хоть чуточку легче.

Она не сомневалась в том, что Кэтсеро, которому она едва успела вручить письмо, передаст послание жене. В конце концов он, кажется, уже смирился с привязанностью девушки к прислуге, а потому принял письмо без лишних слов. Камэ переживала, как бы Асакура сам добрался до дома живой и невредимый. Погода, царящие вокруг бунты и взвинченное настроение молодого даймё не давали надежды на то, что путь будет простым.

– Обязательно было упрямиться и заставлять его вымаливать разрешение уехать? – сердито выговорила женщина, переведя взгляд на Комацу Сэйджи. – Она же ваша племянница, пусть и названная. Как могли вы с таким равнодушием слушать объяснения Асакуры-сама? Сердца у вас нет.

Камэ удалось мельком подслушать спор между вассалом и его сюзереном, случившийся накануне отъезда Асакуры. Начавшись на повышенных тонах, тот спор, однако, довольно быстро перетёк в смиренные просьбы Кэтсеро, за которыми следовали самодовольные усмешки Такаги Рю. Подглядывая тогда через небольшую щель, служанка, стиснув кулачки, следила за тем, как быстро меняется выражение лица молодого даймё. От ярости к безысходности. От безысходности к презрению. От презрения к отчаянию.

– Он любит её так, как вы никогда не любили Мэйко-сан, – сказала Камэ, пододвигаясь обратно к футону, чтобы снять полотенце со лба мужчины. – Вот ведь странно, да? Когда Асакура-сама на меня смотрит, у меня всё внутри сжимается от страха. А вот когда он смотрит на Юи-сан, похоже, уже у него всё внутри переворачивается. Доверяет она ему.

Нагревшееся полотенце отправилось в чашу с водой и там и осталось: служанка, которую одолела слабая обида, не захотела облегчать страдания своего господина.

– Надеюсь, вы скоро поправитесь. Вы ещё не до конца осознали ошибки, которые совершили. Пусть это осознание настигнет вас, когда вы останетесь совсем один. Без меня.

Из груди Комацу вырвался громкий и хриплый вздох, как если бы его возмутили слова Камэ. Хмыкнув, женщина отодвинула в сторону чашу и поднос с лекарственными травами, а затем улеглась прямо на татами. Между ней и футоном мужчины было всего несколько сантиметров, лицезреть которые Камэ не желала. Повернувшись спиной к господину, она положила руку под голову и прикрыла глаза.

– Спокойной ночи, Комацу-сама. Пусть вам приснится Мэйко-сан. Быть может, вспомните, что значит быть человеком.

«А мне пусть приснится та прекрасная жизнь, которую я из-за вас упустила. С дочерью. В ветхом домишке на берегу моря. И с шумом волн».

***

Болезнь, так внезапно скосившая Кёко, начала отступать лишь на третьи сутки. Два дня кряду девушка, находившаяся под присмотром старшей служанки, боролась с жаром и невероятной слабостью, приковавшей её к постели. По приказу хозяйки дома Мэй отпаивала служанку лечебными отварами и кормила бульонами, чтобы тело бедняжки не ослабло окончательно. Возможно, именно благодаря её старательной заботе на восходе третьего дня юная девушка всё же смогла с трудом приоткрыть глаза и сделать первый спокойный вдох.

На яркий свет, что проникал в небольшую комнату через затянутые рисовой бумагой сёдзи, было больно смотреть. Прищурившись, Кёко попыталась было приподняться на футоне, но локти её сразу же подкосились, а тело рухнуло обратно. Каждая мышца ныла. Нет, скорее молила о пощаде.

– Нет-нет, даже не вздумай вставать! – оглушил Кёко строгий женский голос, зазвучавший где-то совсем рядом.

Сквозь слепящий свет девушка разглядела крепкую фигуру старшей служанки, которая склонилась над ней и накрыла лоб прохладной ладонью.

– Так, ну температура явно идёт на спад. Это хороший знак, – рассуждала Мэй почти над её ухом. – И в себя пришла, это вообще замечательно. А то лежала как в бреду, я уж подумала, всё, теряем мы тебя!

– Что… что случилось? – с трудом вымолвила Кёко, а затем ощутила невероятную жажду. Во рту словно разверзлась пустыня. – Ох, хочу пить.

Без лишних вопросов и промедлений Мэй поднесла к потрескавшимся губам девушки чашу с холодной водой. Вкус воды оказался настолько великолепным, что Кёко припала к чаше и с жадностью выпила всё до последней капли.

– Приболела ты. Замёрзла небось, перенервничала из-за всего, что тут творилось, вот и ослабла. Да так, что мы с госпожой сна лишились! – говорила тем временем Мэй, поглаживая девушку по растрёпанным волосам. – Брат твой и вовсе чуть с ума не сошёл. Всех извёл, требуя, чтобы тебе помогли. Ну тут уж он переборщил, никто бы тебя в таком состоянии не бросил! Нервный он у тебя какой-то.

Кёко положила голову обратно на подушку. Несмотря на то, что силуэт женщины всё ещё защищал её от яркого солнечного света, ослабевшая за пару минут девушка прикрыла глаза.

– Передайте Таро, что мне лучше. Не хочу, чтобы он за меня переживал, – пробормотала Кёко. Она попробовала сжать краешек одеяла, но не сумела: сил было катастрофически мало.

– Передам-передам. Могла и не просить. Мне тоже не надо, чтобы он каждый час прибегал сюда, позабыв о службе. Ты отдыхай, не думай ни о чём. Я о тебе позабочусь.

Кёко попыталась благодарно улыбнуться и кивнуть, однако у неё получилось только слегка приподнять уголки губ. Мэй же услышала её благодарность без лишних слов и ещё раз погладила служанку по волосам. Почти так же заботливо, как это делала когда-то Мива.

– А госпожа как же? Она не сердится, что я её оставила так надолго? – вспомнила Кёко, приподняв веки.

Старшая служанка громко усмехнулась, заметив обеспокоенность на бледном лице девушки.

– Скажешь тоже! Юи-сан и сердится? Такого не бывает, – ответила она, махнув рукой. – Госпожа всё понимает. Не переживай из-за этого. Для неё главное, чтобы ты на поправку пошла, а уж помощников у неё целый дом!

Услышав это, Кёко поджала губы. Заставила же она всех вокруг переживать. И как её угораздило? Неужто и впрямь перетрудилась, стараясь забыть все свои печали за работой?

Утомлённая болезнью и коротким разговором, юная девушка довольно быстро провалилась обратно в сон. Спасительный и исцеляющий – он унёс её от переживаний, не дав пробудиться даже тогда, когда на пороге вновь показалась взъерошенная голова Таро. Кёко не услышала, как недовольно цокнула языком Мэй, завидев парня. Таро же, увидев, что его сестра продолжает пребывать в беспамятстве, занервничал пуще прежнего.

– Она всё спит? Боги, да что с ней такое? Что за травы ей даёт ваш лекарь? – тараторил Хасэгава, то опускаясь к постели девушки, чтобы потрогать её лоб, то поднимаясь на ноги.

– Самые обычные травы и настои. Она сильно простудилась, чего ты от неё хочешь? Дай девочке спокойно поболеть, вот ведь пристал, – наворчала на него Мэй, готовая вытолкать самурая обратно за дверь. – Братьев Асакура на тебя нет! Тебе приказали ворота сторожить, а ты тут сидишь чаще, чем делом занимаешься!

Таро ничего не ответил. Вместо этого он тяжело вздохнул и потёр переносицу, пытаясь смириться с мыслью, что ему ничто здесь не подвластно. Ни здоровье сестры, ни жители дома, ни болтливая служанка.

– Иди уже работай! – гаркнула на него в последний раз Мэй и указала пальцем на дверь. – Только под ногами мешаешься.

Удостоив старшую служанку тяжёлым взглядом, Хасэгава всё же направился к выходу. Однако, прежде чем выйти за порог, он в последний раз с мольбой посмотрел на затылок спящей сестры.

«Ну же, приди в себя поскорее. Сейчас не время разлёживаться. Нам нужно уходить…»

Понадеявшись, что она услышит его немую молитву, самурай вышел в коридор и ещё раз вздохнул. Не надо было позволять этому месту одурачить себя. Следуя обратно к уже ненавистным ему воротам, Таро корил себя за то, что поддался обманчивому благополучию этого места. Он так хотел спокойной жизни для себя и для Кёко, так мечтал порвать с прошлым, что по глупости отринул на время все свои убеждения. Теперь же, когда прошлое выставило ему счёт, он оказался в безвыходной ситуации.

«Я даже не знаю, что происходит снаружи. Не могу и письмо несчастное отправить, чтобы спросить!» – кипел от злости Хасэгава, пролетая мимо размеренно гуляющих по коридорам слуг.

Сколько у него ещё времени? Знает ли Асакура Кэтсеро, кого он принял под крышей дома? Если знает, наверняка уже мчится сюда. Раз так, им с Кёко надо уйти как можно скорее. Но как же не вовремя эта девчонка заболела!

– Куда это ты так спешишь? – громкий девичий голос не сразу дошёл до парня, который уже летел вниз по ступеням крыльца.

Обернувшись, Таро увидел застывшую на пороге дома Наоки. Укутанная в тёплое хаори, которое было отделано мехом, девушка подарила Хасэгаве насмешливый взгляд и сделала несколько шагов ему навстречу.

– Оглох, что ли? Я спрашиваю, куда идёшь? – племянница сёгуна приподняла бровь, ожидая ответа, тогда как Таро недоуменно моргал.

Что этой мерзавке надо?

– На службу, госпожа. Ворота сторожить, – коротко ответил парень и отвернулся, чтобы продолжить путь. Однако длинные пальцы Наоки внезапно ухватили его за плечо, вынудив оглянуться.

Он хотел было возмутиться и вырваться из цепкой хватки девушки, но застыл, приметив, с каким сомнением она на него смотрит. Ей что-то известно?

– Это же был ты? Воришка из покоев Кэтсеро. Ты там рыскал, – Наоки ткнула пальцем в грудь молодого самурая, который от неожиданности спустился на ступеньку ниже. Миниатюрная, но отнюдь не хрупкая девушка теперь глядела на него сверху вниз. – Точно ты. Такой же быстрый, да и рост подходит. И телосложение.

Девушка скользнула нескромным взглядом по торсу Хасэгавы и ухмыльнулась чему-то.

– А ещё ты жуть какой странный, знаешь? Все вассалы в доме знают своё место и строго следуют указаниям Кэтсеро и Иошито, даже несмотря на то, что они в отъезде. А ты? Бегаешь туда-сюда уже несколько дней, наплевав на службу. Вьёшься вокруг Такаямы, беспокоишь её допросами и ночными визитами, – Наоки изобразила осуждение и громко зацокала, покачивая головой. – Не признаёшь авторитет клана Асакура. Да ты идеальный подозреваемый!

Выслушав речь девушки, которая казалась крайне довольной собой и сделанными выводами, Хасэгава нахмурился. Настала его очередь оценивающе осматривать Наоки. Не глупа, уж это точно.

– Не знаю, в чём вы меня подозреваете, госпожа, но уверяю, я ничего плохого не делал. Братьям Асакура я служу так же верно, как и любой другой вассал, – спокойно ответил Таро, но отступить от Наоки не решился. Ему стало интересно, что ещё она знает.

– Ну да, ври, да не завирайся, – девушка закатила глаза и спустилась на ступень, чтобы оказаться ближе к парню, которому всё же пришлось попятиться. – Думаешь, Кэтсеро такой идиот, чтобы хранить у себя в покоях нечто столь ценное? Ты совсем его недооцениваешь. У него есть тайник.

Настала очередь Таро приподнимать бровь. Наоки же, завидев промелькнувшее на его лице недоверие, улыбнулась.

– Давай так: я скажу, где тот тайник, если сделаешь кое-что для меня, – заявила племянница сёгуна, перекидывая длинные волосы через плечо. – Тебе же очень сильно нужны те вещицы, иначе бы ты так не рисковал. Даже по местам всё расставил после обыска, какой трусишка. Так боишься Кэтсеро?

– Никого я не боюсь, – выпалил Хасэгава. Вскипев, он взлетел на ступеньку выше, чтобы нависнуть над дерзкой девчонкой. Наоки, впрочем, с места не сдвинулась. – Тебе-то откуда знать, где тайник?

Лисьи глаза напротив сначала распахнулись от изумления, а затем радостно засияли. Сердце Таро пропустило сразу два удара. Она его обхитрила. Она!

– И всё-таки это был ты. Так и знала. Какая же я проницательная! – довольно протянула Наоки и зажмурилась от удовольствия. – Да, ни про какой тайник я ничего не знаю. Ты прав. Зато теперь я точно знаю, что ты воришка.

Губы Таро стиснулись от досады. Дорого ли он заплатит, если попробует поставить её на место?

– Тогда меняю условия сделки, – девушка сложила руки на груди. – Я никому не скажу, что ты залез в покои хозяина дома и рылся там. А ты заберёшь свою сестричку и уберёшься отсюда поскорее. Спасёшь жизнь и себе, и ей.

Парень сжал кулаки, но уже секунду спустя из его груди вырвался громкий смешок. Наоки в ответ приподняла изящные брови и быстро заморгала, очевидно, не понимая, что его так рассмешило.

– Я и сам был бы рад убраться отсюда. И уж точно не хочу, чтобы моя сестра тратила свою жизнь, прислуживая Асакурам, – тихо произнёс Хасэгава, приближаясь к лицу собеседницы. – Так что твои условия меня более чем устраивают. Мы с Кёко уедем, как только она поправится.

– Нет, завтра же утром, – упрямо потребовала девушка, чьи глаза сузились от недовольства. – Я не знаю, когда вернётся Иошито, но хочу, чтобы по возвращении он не видел твою сестрицу. Не уберётесь – скажу Фудзиваре и остальным вассалам, что ты шпион. И тогда тебя посадят в одну очень мрачную комнатушку. Вместе с Кёко.

Таро стиснул челюсти, пытаясь сдержаться и не дать наглой девчонке звонкую затрещину. Наоки же, словно ощутив кипящий внутри него гнев, подалась вперёд и заговорила прямо в его сжатые от ярости губы:

– Решай. Мне-то терять нечего, а вот ты потеряешь всё. Опять.

Алые губы девушки растянулись в торжествующей улыбке, а сама она отступила от парня, который продолжал глядеть на неё с ненавистью. Он ничего не мог с ней сделать и Наоки это знала.

– Я смотрю, вы, госпожа, достойны этой семейки. Идеально им подходите, – только и сумел вымолвить Таро.

Он тоже отступил назад и под внимательным взглядом Наоки спустился с крыльца.

– Спасибо за комплимент, – обрадовалась девушка и насмешливо поклонилась.

Хасэгава повернулся спиной к дому и направился было прочь, но спустя пару шагов Наоки бросила ему вслед:

– Кстати, если Такаяму заберёшь, я тоже порадуюсь. Ну раз вы с ней теперь так близки. Избавишь меня от двух проблем разом.

На этот раз Таро не обернулся. Покачивая головой, он спешно удалялся от ненавистной ему девчонки. Как ему быть? Если бы не болезнь Кёко, он бы уже мчался во весь опор прочь от этого поместья. А если ослушается Наоки, действительно ли последствия будут столь ужасными?

Проверять не хотелось. Ему не улыбалось угодить в заключение, когда на пороге вот-вот может появиться Асакура и прихвостни Комацу Сэйджи. Когда Таро приблизился к высоким воротам, у которых его ждал недовольный напарник, он уже принял решение.

«Нужно уезжать. Куда угодно. Здесь больше нельзя оставаться».

– Сколько я тебя ждать должен? Ты сказал, что вернёшься через пять минут, и вновь пропал! – возмущался соратник, подпрыгивая от мороза. – Ты тут не на особом положении, если что. Приказали ворота сторожить – значит, сторожи! А не бегай к своей сестре…

Хасэгава ничего не ответил. Не удостоив другого самурая ни извинениями, ни взглядом, Таро вернулся на своё место и прислушался к тому, что происходит за воротами. За исключением изредка проносящегося ветра, который шевелил заснеженные ветви, снаружи царила тишина.

Время ещё есть. К утру Кёко непременно станет лучше и они уедут. Более испытывать судьбу нельзя.

***

Оглушительный пожар захватил маленькую деревушку, стоило первым лучам солнца взойти над горизонтом. Плотно стоящие дома местных жителей, лавки торговцев и места для увеселений – огонь захватил всё за считанные минуты, перекидываясь с одной крыши на другую. Сильнее огненного рёва оказались только крики перепуганных людей, которые высыпались на мороз прямо в ночных одеяниях.

– Снег, набирайте скорее снег! Тушите! – вопили люди, бегая по задымлённым улицам с вёдрами в руках.

Однако всё было бесполезно. Заброшенный на горящую крышу снег не просто таял – он мгновенно превращался в пар, нисколько не мешая огню расширять свои владения. Некоторые жители набрасывали на стены домов мокрые тряпки в попытках уберечь соседние здания, но и это не помогало: иссушенные огнём, тряпки загорались и обжигали руки, заставляя людей вопить и убегать подальше.

– Что же это такое! Как это могло произойти? – плакали жители, которым оставалось лишь наблюдать со стороны за тем, как в адском пламени сгорают их дома вместе со всеми пожитками.

Довольно быстро шокированные возгласы сменились громкими завываниями и причитаниями. Чёрный дым, поднявшийся над деревней, скрыл от людей лучи восходящего солнца. Их заменили пышущие жаром языки пламени, которые отнимали всякую надежду.

В тот момент, когда жители деревни взвыли так, что даже боги могли испугаться силы их скорби, всё внезапно переменилось. Сквозь дым и мрак по узким улицам уверенно зашагала большая рать. Десятки, если не сотни, не пойми откуда взявшихся воинов принялись оттеснять стенающих людей подальше от горящих домов.

– Именем Комацу-доно приказываем вам отойти к границам деревни! – вопили мужские голоса то тут, то там.

Жители деревни с недоверием переглядывались, но перечить сотне бравых самураев, обмундированных с ног до головы, не решились. Люди двинулись на окраину деревни, бросив все пожитки в полыхающих домах.

– Всё, что горит, надо сравнять с землёй. Так мы остановим распространение огня, – донёсся до удаляющихся жителей приказ одного из воинов. Оглянувшись, удаляющиеся люди с трудом сумели разглядеть чёрно-золотые доспехи самурая. – Шевелитесь, иначе огонь перекинется на лес!

– Неужто это… Асакура-сама? Как он здесь оказался? Он вернулся? – забормотали некоторые жители, не переставая оглядываться.

– Это же старший из братьев! Вот повезло! Сами боги его послали, не иначе! – вторили им другие.

Люди обсуждали происходящее, не веря в свою удачу, пока толпа, подгоняемая войском, неумолимо уносила их всё дальше от пожара.

– Он прав, лучше уж пусть всё сносят, хоть деревня не сгорит полностью! Часть домов ещё можно уберечь! А вот если лес загорится, то быть беде! – согласно кивали жители, собравшись у главных деревенских ворот.

Стоя там, они с интересом наблюдали, как сотни самураев сквозь боль, кашель и слезящиеся от дыма глаза разбирают на доски их дома. Не уклонялся от тяжелого и опасного труда и Асакура Кэтсеро, изредка мелькавший в толпе вассалов. Менее чем за полчаса сёгунскому войску удалось сравнять с землёй десятки домов. Их соломенные крыши ещё какое-то время горели и на снегу, однако в конце концов огонь, притоптанный ногами самураев, отступил.

Чёрный туман над деревней начал постепенно растворяться. Спустя ещё некоторое время чумазых и измождённых лиц коснулись первые лучи солнца. Все выдохнули с облегчением.

– Спасены! Слава богам! Мы спасены! – возликовали жители и принялись кланяться в ноги самураям, без сил сидевшим на холодной земле. – Спасибо вам! Вы – наши спасители!

Вассалы смущённо улыбались в ответ и отмахивались, но голос толпы становился всё громче. Когда же люди заметили вышагивающего между дымящимися руинами Асакуру Кэтсеро, они и вовсе рискнули подойти ближе, чтобы выразить своё признание.

– Асакура-сама, да благословят вас боги! Как же вовремя вы появились! Спасибо, Асакура-сама! – наперебой закричали крестьяне и торговцы.

Оглушённый их рёвом, Асакура отшатнулся, а затем воззрился на толпу с изумлением. Его бледное, покрытое сажей лицо не выражало ничего, кроме замешательства и неверия. Это они ему?

– А, да… пожалуйста, – с трудом выдавил из себя Кэтсеро, после чего провёл ладонью по запотевшей шее.

Появившийся из ниоткуда невысокий мужчина захихикал и бодро хлопнул молодого даймё по плечу. Жители деревни захлопали глазами, приметив, каким лощёным на фоне всех вассалов выглядел этот немолодой самурай.

– Ну, не скромничай, Кэтсеро! – посмеиваясь, произнёс Такаги Рю. Он не обратил никакого внимания на горящий презрением взгляд, которым его одарил Асакура. – Мчался сюда так долго, чтобы спасти свои земли и людей. Это достойно похвалы!

– Мне не нужна похвала. Я сделал то, что должен был, – прохладно ответил молодой даймё, отвернувшись от толпы, которая уже зашепталась о его благородстве. – Оставь здесь своих людей, пусть помогают разгребать завалы и строить временные убежища. С собой возьмём человек десять. Я хочу попасть домой поскорее.

Такаги недовольно нахмурился:

– Ты и так половину моего войска отправил на помощь своему брату! Хочешь, чтобы мы совсем без защиты отправились дальше?

Кэтсеро покачал головой и направился к коновязи, к которой едва успел привязать гнедого жеребца.

– Не будь трусом. Уж мы с тобой как-нибудь справимся, если на нас нападут. А они – нет, – молодой даймё кивнул на жителей, которые нехотя разбредались к своим пепелищам. И тем не менее, простолюдины их внимательно слушали.

Советник сёгуна тяжело вздохнул и окинул надменным взглядом то, что осталось от деревушки.

– Твоя правда. Ладно, благо мы почти добрались. Ещё немного и буду попивать сакэ, сидя в твоём прекрасном онсэне. И уж туда-то я приглашу какую-нибудь хорошенькую девчушку. Не обессудь, – заявил Такаги таким довольным тоном, что Кэтсеро тут же сверкнул глазами.

– Никаких юдзё в моём доме, – отрезал Асакура, подойдя наконец к коновязи. Животное устало зафыркало, стоило хозяину начать его отвязывать. – Слишком не расслабляйся. Надо ещё Хасэгаву поймать. Как бы он ни сбежал.

Жители деревни с благоговением следили за взобравшимся на гнедого коня даймё. Они попытались было ещё раз выразить ему признательность за заботу о простом народе, но Асакура всё так же растерянно поджал губы и кратко кивнул. В голове каждого простолюдина промелькнула догадка, что он к таким почестям и благодарностям не привык.

Как и велел Кэтсеро, часть прибывшего с ними войска осталась в деревушке. Утомлённые дорогой и борьбой с огнём воины принялись помогать людям несмотря на то, что сами еле стояли на ногах.

– Удачи вам, Асакура-доно! – прокричали простолюдины вслед господину.

Тот, однако, не решился обернуться. Пришпорив гнедого коня, Асакура Кэтсеро ринулся в мрачную чащу леса в сопровождении советника сёгуна и десятка воинов.

Прямиком за смутьянами, что уже неслись на всех порах к поместью.

***

Ещё до того, как солнце взошло над горизонтом, обнажая надвигающуюся опасность, Юи ощутила беспокойство. Оно проникло в её сны, которые уже давно не были спокойными, и превратило их в настоящие кошмары. Ворочаясь на футоне, девушка в полудрёме вздыхала и цеплялась пальцами за одеяло.

Ей снилась кровь. Реки крови. Вязкая багровая жижа медленным потоком вытекала из леса, подбираясь всё ближе к поместью, которое стало безлюдным. В этом огромном доме более не было никого, кроме Такаямы. Застыв посреди такого же пустынного двора, юная девушка наблюдала за тем, как свет вокруг меркнет. Чем ближе подступала кровавая река, тем мрачнее становилось небо над поместьем.

Юи знала, что крепкие и высокие ворота не удержат неумолимый поток смерти. Они были открыты. Словно заворожённая, девушка следила за рекой, которая, ускорившись, хлынула во двор, распахнув тяжёлые ворота. Земля, которая ещё секунду назад была прикрыта белоснежным одеялом, стала багровой.

Несмотря на разрастающийся в груди ужас, Юи не могла сдвинуться с места. Она хотела бы убежать, спрятаться в извилистых коридорах поместья, но вместо этого стояла посреди двора, со страхом наблюдая, как кровавая река подступает всё ближе к её босым ногам. Мгновение – и девушка уже была по самую щиколотку в чьей-то крови.

Дыхание перехватило. По щекам полились слёзы, которые Такаяма также не контролировала. Она не могла ни утереть их, ни сдержаться. Совершенно обезволенная, Юи стояла как вкопанная и горько плакала. Что-то разрывало её душу на части и противостоять этому она не имела возможности.

Внезапно из-за ворот донёсся оглушительный крик. Протяжный. Полный ужаса и боли. В груди юной девушки всё похолодело. Со страхом она смотрела перед собой, прямо на распахнутые настежь ворота и ждала. Кто-то всё-таки там был. Она здесь не одна. И это было плохой новостью.

Предприняв ещё неуспешных несколько попыток сдвинуться с места, Юи громко всхлипнула и покачала головой. Она не понимала, сон это или же явь. Если это сон, нужно проснуться как можно скорее. До того, как человек, уже пробирающийся между деревьев, появится в воротах.

Впрочем, всё было бесполезно. Не успев и ущипнуть себя, чтобы проснуться, Юи увидела силуэт человека. Высокий мужчина, облачённый в чёрное одеяние шиноби, остановился у распахнутых ворот и посмотрел прямо на неё. Такаяма захлопала глазами. Она его знала. Это был Кэтсеро.

Измазанный кровью и грязью, он пересёк двор широким шагом и остановился лишь в двух метрах от девушки. Та наблюдала за ним, распахнув от страха глаза.