Сосновый Бор

– А я думаю, Волчонок стал слишком тихим, хи-хи. Прямо как зверь перед прыжком. Не люблю-ю-ю таких....

– Хватит, – Ассоль подняла ладонь, и остальные смолкли. – Сегодня мы будем танцевать. Ты же помнишь, Волчонок? Река ждёт нас. Она всегда ждёт, – девушка протянула маску волка. – Теперь носи её всегда, когда находишься с нами.

Рома кивнул, хотя внутри всё холодело. Он медленно взял маску и слегка сжал её, внимательно рассматривая знакомую морду и ощупывая серую шерстку. Парень надел себе на лицо маску. Внутри было морозно, потому что Роме приходилось играть… Он не помнил никаких слов Ассоль. Он только помнил слова Ворона. Он помнил, что эти танцы – для мёртвых. Но сейчас он должен был быть прежним. Должен был смотреть в глаза Ассоль и улыбаться, как будто ничего не знал.

– Конечно, – сказал Ромка и поднял взгляд. – Как я мог забыть?

Ветер качнул пламя, и в тени от костра Лис снова ухмыльнулся:

– Вот и славно. Нам скучно без тебя, – хитрец прищурился. – А без тебя, Волчонок, лес будто… тише.

Рома не ответил. Он только сжал кулаки, чтобы не показать, как дрожат руки.

– Мы так давно не играли с тобой! – захихикала Лисица.

– Ну че, в "Глушь"? "Гниль или золото"? – хмыкнул Кабан.

– Дурь! – зашипела рыжая подруга. – Сколько можно в одно и то же?!

– Да-а, Поросеночек… никакой фантазии, – протянул Лис.

Кабан обиженно надулся. А Ассоль тут же взяла внимание на себя.

– Сегодня будет совершенно другая игра… Она интереснее, – девушка улыбалась, продолжая сверлить взглядом Рому. – Она покажет всю твою смелость и… преданность.

Ромке поплохело. Он мог бы задать вопрос, о какой еще преданности идет речь, но парень уже догадывался и не хотел переспрашивать, не хотел сойти с ума…

Ассоль обвилась вокруг Ромкиной руки и нежно поцеловала в щеку, а после обдала ухо парня тихим "пошли". У Ромы мурашки шли по коже. Дыхание Ассоль больше не было теплым… оно было ледяным, как морозная стужа, как коварная метель…

Звери направились к реке. Оглушающая тишина нагнетала. Рому чуть ли не тошнило от страха. Живот больно скрутило, и парень пытался идти ровно, хотя хотелось согнуться пополам. На секунду он замешкался и Кабан, чтобы приободрить, пихнул Рому в бок. Тот застонал от и без того ноющей боли в животе.

– Соплячок! – хихикнул Кабан и поскакал дальше, так что Филатов даже кулак не успел ему показать.

Они спускались к пляжу.

"Сколько всего здесь произошло… И вечер поцелуев с Лилей, и купания с Лёвой…", – Ромка сглотнул.

Перед ними открылась серебристая гладь. Вода казалась тёмным зеркалом, в котором отражались только звёзды, но не лица. Рома стоял на песке, чувствуя, как холод просачивается сквозь обувь.

Ассоль спустилась первой. Кофейная юбка чуть касалась поверхности воды, но не намокала. Девушка протянула руку.

– Пойдём, Волчонок. Ты же помнишь, что вода любит тебя.

Нужно быть послушным. Рома медленно сделал шаг, стараясь не смотреть ей в глаза. Ещё страшнее была сама вода… Парень всё не мог забыть тот багряно-кровавый цвет, толпу нечисти и рогатую тварь, которая впитывала лунный свет. Иронично, что та самая рогатая тварь сейчас стояла перед ним и манила к себе, только в облике безобидной и ранимой девушки в маске агнца.

Рома ощущал взгляд Лиса – колкий, прицельный.

– Или боишься? – раздался над ухом знакомый насмешливый тон. – Боишься, что крылатый друг тебя здесь не найдёт?

Рома вскинул глаза и раздраженно зашептал:

– Что ты несёшь?

– Я? – Лис положил руку на плечо парня, ухмыльнулся и понизил голос так, чтобы его совсем не было слышно для остальных. – Просто думаю, что твои новые знакомства могут плохо кончиться. Птицы ведь улетают, а лес… остаётся.

Лисица подошла ближе с другого бока, скользнула взглядом по лицу Ромы, как кошка по стеклу.

– Вода ждёт. Если долго её злить, она может забрать сама.

Кабан стоял чуть в стороне, но громко хрустнул веткой, как будто напоминая, что за Ромой следят. Сова – неподвижная тень – сказала тихо, почти шёпотом, но так, что Рома всё равно услышал:

– Если войдёшь – станешь её. Если откажешься – станешь их.

"Кого их?!"

– В чём разница? – вырвалось у Ромы.

Ассоль мягко улыбнулась, но в этой улыбке было что-то холодное. И Рома понял: она могла слышать всё.

– Разница в том, Волчонок, что в первом случае ты выбираешь, а во втором – выбирают тебя.

Рома сделал шаг в воду. Холод ударил в кости. Он чувствовал, что должен играть: улыбаться, делать вид, что всё как прежде, быть податливым, но внутри каждое слово Ворона жгло, как предупреждение.

Лис, проходя мимо, наклонился к его уху:

– Интересно, твой друг-отшельник говорил тебе, что вода любит только мёртвых?

Рома едва не обернулся, но удержался. Он уже понял – здесь любое лишнее движение могло стать концом.

Юноша сделал второй шаг – вода дошла до колен. Сердце билось громко, почти заглушая голоса. Он чувствовал, как холод тянет вниз, как будто внутри есть невидимые руки. Маска противно прилипла к лицу из-за холодного пота, покрывшего кожу.

Ассоль повернулась к нему боком, всё ещё протянув руку, но теперь не звала – просто ждала. Лисица, стоя чуть позади, смотрела, прикусив губу, будто ей было важно, как он поступит.

– Ну же, Волчонок, – голос Ассоль стал мягче, но от этого только страшнее. – Мы танцевали с тобой раньше. Почему сегодня ты так медлишь?

В голове Ромы зазвенели слова Ворона: "Никому из Зверей не доверяй. Особенно тем, кто стоит у воды."

Он улыбнулся, стараясь изобразить усталость, а не страх.

– Просто… ноги сбил. С утра… – Рома запнулся. Какого ещё утра? Тут вечная тьма! – Всю ночь бродил по лесу, искал тропинку домой… Так ещё и замёрз! Не хочу простудиться.

Кабан хмыкнул так громко, что эхо прокатилось по воде.

– Домой, значит?.. – проговорил он, и в этих словах была тяжесть, будто он уже знал ответ.

Лис подался вперёд, в голосе липкий сарказм, прокатившийся до самой лесной опушки:

– Уж не к мамочке ли? Ты же знаешь, Ромка… здесь тропинок нет.

Рома изобразил смешок, но внутренне всё сжалось.

– Может, и нет… но я попробую найти. А танцы… – он глянул на Ассоль и выдавил улыбку, – мы ещё успеем.

Её взгляд стал чуть темнее, как вода, в которой она стояла. Но девушка ничего не сказала. Только сделала лёгкий жест рукой, будто отпуская Рому, и отвернулась к реке.

Лис шепнул, проходя мимо:

– Умеешь ты выкручиваться, Волчонок… Похвально, – он замолчал, а следующие слова прозвучали, как мел по стеклу. – Посмотрим, надолго ли.

Рома вышел на берег, чувствуя, что ноги онемели от холода. И всё же он сделал вид, будто ничего не произошло: улыбнулся Лисице, кивнул Кабану. Внутри же было ощущение, что он только что прошёл по тонкому льду, под которым уже поджидала чёрная глубина с костлявыми клешнями, жадно тянущимися к нему.

В лесу прощание со Зверями вышло смазанным и тревожным: никто не улыбался по-настоящему, кто-то смотрел мимо, будто уже забыл о его существовании, кто-то кривил губы в хитрой, почти издевательской ухмылке, от которой у Ромы пересыхало во рту. А кто-то, не говоря ни слова, разглядывал его слишком долго… как пробуешь ягоду, чтобы понять – спелая она или ядовитая. От этих взглядов его мутило. Хотелось отвернуться, сбежать, но он заставил себя продержаться.

Когда все постепенно растворились в темноте, Рома остался на опушке с Ассоль. Лес тихо дышал, только где-то вдалеке хрустнула ветка. Она смотрела на него так, будто чего-то ждала. Слишком открыто, слишком прямо. Рома перебирал в голове темы для разговора – пустые, глупые, безопасные.

– Расстроил ты меня, Ромка… – наконец сказала Ассоль, и в её голосе было что-то, отчего холод полз по позвоночнику. – Я думала, мы похожи. Думала, что только мы можем понять друг друга… Мы оба знаем, что значит боль. Что значит быть лишним. У нас никого нет… кроме нас. Разве не так?

Он сглотнул, пытаясь склеить на лице улыбку.

– Конечно, Ассоль… конечно! – он вдруг схватил её руки, глядя в лицо, но в глубине зрачков видел не зелёный блеск, а бездонную тьму, от которой хотелось зажмуриться. – Ты для меня… единственная. И я для тебя… тоже. Правда ведь?

Её плечи чуть дрогнули, будто от неожиданного ветра. Щёки на миг потеплели.

– Ты же… столько для меня значишь, – выдавил он, играя роль преданного слуги, не знающего правды, а сам внутри дрожал и был готов умереть от страха.

Ассоль мягко, но решительно выдернула руки. Её взгляд стал тяжёлым.

– Прекрати… – сказала она. И в этом слове не было ни капли тепла. Голос обжёг холодом, словно стальной клинок. – Не играй со мной.

Мир качнулся. Лес исчез в молочной пелене. Звуки захлебнулись.

Рома успел вдохнуть – и провалился в тьму.

XXXI. Всё предрешено.

Рома проснулся, как будто его вытащили из глубины воды. Воздух был вязким, тяжёлым, пропитанным чем-то сладковато-гнилым. Он сразу понял – это не обычное утро, вернее… не совсем утро – ночь, как обычно. Рома давно свыкся с тем, что света здесь не будет. Но странным образом темнота уже не слепила его: наоборот, глаза начали различать в ней всё больше деталей.

Лес будто прижался к парню со всех сторон, заглядывая в каждую мысль. Глухой шёпот окружал его, но теперь он был другим. Не хаотичным. Будто кто-то собрал сотни голосов и заставил их говорить в унисон. Слова всё ещё не разобрать, но Рома отчётливо чувствовал, что это про него. Про то, что он сделает. Про то, что он не должен делать.

Он поднялся на ноги, и трава под ним будто ожила – стебли с шорохом повернулись за ним, следя, куда он пойдёт. Даже ветер казался не случайным: каждое дуновение норовило толкнуть его в сторону, заставить свернуть.

Ворон появился тихо, как будто был тут всё время. Не сел рядом – остался чуть в стороне, в тени, где лунный свет не мог коснуться чёрных перьев.

– Лес уже чувствует, – произнёс он, не глядя на Рому. – Ему не нравится, что ты собираешься сделать.

– Отлично, значит, мы всё делаем правильно, – Рома попытался усмехнуться, но в груди стало холодно.

Ворон склонил голову, и на миг его глаза блеснули остро, почти по-человечески:

– Только помни, Ромка… когда Лес злится, он зовёт не только своих духов. Он зовёт всё, что в нём живёт.

Рома сжал кулаки. Он уже знал, что впереди будет опасно. Но до этого момента он не думал, что Лес может сам выйти против него.

Они двинулись вглубь, туда, где ещё не ступал даже сам Рома за всё это время. Здесь деревья стояли так тесно, что приходилось протискиваться боком. Казалось, кора впитывала в себя тепло его ладоней, но от этого становилась ещё холоднее.

С каждым шагом шёпот становился громче. Иногда он сбивался на хрип, иногда в нём проскальзывали короткие, ясные слова – "не ходи", "вернись", "поздно". Рома всё чаще оборачивался, но за спиной никого не было. Рядом был только Ворон, и тот выглядел так, будто слышал то же самое… и делал вид, что слышал.

Иногда из чащи выскакивали какие-то существа: полупрозрачные, вытянутые, со светящимися глазами. Твари не нападали, но смотрели так, будто запоминали его лицо. И почему раньше Ромка их не замечал? Их же точно не было! Он неоднократно бывал ночью в лесу, но таких дряней он точно не встречал.

Они вышли из чащи и минули поле. На склоне к пляжу Рома заметил, что земля покрыта чем-то вроде свежих следов – босые, вытянутые ступни, уходящие в разные стороны. Некоторые были крошечными, детскими, другие – огромными, как будто оставленные человеком ростом с дуб. Следы вели туда же, куда шли они с Вороном.

– Это всё к ритуалу? – тихо спросил Рома.

Ворон чуть дёрнул плечом:

– Лес собирает гостей.

И в этот момент у Ромы закралось подозрение, что "гости" придут не просто смотреть.

Речная гладь напоминала кривое зеркало, и Рома сразу понял – место это теперь совсем чужое, неладное. Казалось, деревья у берега здесь гнулись внутрь, пытаясь заглянуть, что будет происходить в центре реки, а туман висел в воздухе не облаком, а густой ватой, в которой можно было утонуть.

Песок под ногами был тёплым, словно только что здесь что-то прошло… или пролежало. Ворон начал медленно идти вдоль берега, будто проверяя невидимую черту.

Шёпот усилился, обретая странную певучесть – в нём уже можно было различить фразы, но стоило прислушаться, слова распадались на бессмысленный лепет. И всё же у Ромы было стойкое ощущение, что эти голоса спорят о нём.

Вдруг на соседнем берегу, в тумане, стали проступать силуэты – кто-то в звериных масках, кто-то и вовсе без лиц, с пустыми чёрными овалами вместо глаз. Они двигались неторопливо, как во сне, но Рома видел, что круг постепенно сжимается.

– Не смотри на них, – тихо бросил Ворон, даже не оборачиваясь. – Они ещё не решили, гость ты или жертва.

Рома хотел спросить «а кто решит?», но в этот момент один из силуэтов отделился от остальных и плавно двинулся к нему. Шаги были бесшумны, и всё же каждый из них отдавался у Ромы под рёбрами глухим ударом, будто чужое сердце билось в унисон с его собственным.

– Ты это чувствуешь? – выдохнул Филатов.

Ворон только усмехнулся, но в этой усмешке не было веселья:

– Лес проверяет, выдержишь ли ты, когда он начнёт дышать тобой.

Силуэт, что шёл к нему, вдруг дрогнул, будто наткнулся на невидимую преграду. Остальные фигуры застыли, и туман, наоборот, стал клубиться быстрее.

И уже на том берегу, где стоял Ромка, из этой белёсой мякоти шагнул кто-то новый. Высокий, худой, с длинными руками, он двигался так, будто не шёл, а скользил, не оставляя следов. На лице – выцветшая, потрескавшаяся маска зайца. Серые шорты с заплатками, белая майка и легкая мышиного цвета жилетка; белые короткие волосы были немного всклочены. В целом весь его вид был каким-то неопрятным и неряшливым, а кожа и вовсе – как у мертвеца.

Рома почувствовал, как в груди что-то сжалось, и не от страха – от странного, необъяснимого узнавания. Да… как же? Этого Зверя Рома встречал всего пару раз и уже успел позабыть о нем. Появление Зайца никогда не сулило ничего хорошего: роковое знакомство со Зверями, смерть Лёвы…

Заяц остановился прямо перед ним. Молча. Долго. Слишком долго. Лицо под маской не было видно, только тёмная пустота в глазницах. Но Роме почему-то казалось, что тот смотрит прямо сквозь него.

– Не смотри, – повторил Ворон, но в голосе его на миг мелькнула растерянность.

Заяц медленно поднял руку и, не дотрагиваясь, провёл пальцами в воздухе вдоль Роминого лица. Потом вдруг повернулся к остальным фигурам на соседнем берегу и сделал короткий, резкий жест. И все… отступили.

Ни слова. Ни звука.

Заяц снова взглянул на Рому и, едва заметно наклонив голову, будто без слов передал ему что-то невесомое, а после – растворился в тумане.

Шёпот стих. Песок под ногами остыл.

– Что это было? – спросил Рома, чувствуя, как спина покрывается холодным потом.

Ворон смотрел куда-то мимо и промямлил себе под нос, не обращая никакого внимания на Рому.

– Всё предрешено… Всё… предрешено.

– Что? – вякнул Ромка, с опаской глядя на спутника.

По небу пронесся визгливый смех. Парень поднял глаза к небу и увидел обнаженных девушек, летящих по небу.

– Пошли отсюда. Придем, когда действо начнется… – тихо произнес Ворон.

Оба зашагали прочь и вернулись к опушке леса, к холму.

На вершине холма всё вокруг казалось тише, спокойнее. Лес стоял неподвижно, звёзды мерцали в вышине, как будто ничего не произошло. Рома вдохнул сырой воздух, но внутри ещё дрожали образы: пустые глазницы Зайца, смех в небе, туман, скрывший речную гладь… Сердце Ромки всё ещё учащённо билось, словно боясь отстать от событий.

– Ворон, а ты расскажешь что-то о себе? – резко спросил Рома.

Ворон с прищуром посмотрел куда-то вниз, словно колеблясь, но что-то в нем поменялось, поэтому он даже не стал сопротивляться.

– А что конкретно ты хочешь услышать?

– Ты ведь… тоже в маске ходишь. Значит, тоже из них? Тогда… почему ты один? Почему Лис вечно подкалывает меня из-за общения с тобой?

– У Лиса своя правда, у меня – своя, – тихо начал Ворон. Его слова звучали размеренно, будто шаги по сухим веткам. – Они там, вместе, потому что боятся остаться наедине с тишиной. А я выбрал одиночество. Оно честнее.

Он посмотрел куда-то вверх, в тёмные ветви, словно искал там ответ.

– Я не из них, Рома. Но и не совсем чужой. Вижу их танцы, слышу их смех – и каждый раз думаю: это не жизнь – это спектакль, где актёры давно забыли, что сами мертвы. А я… я не хочу больше играть.

Рома нахмурился.

– Но, если всё это так… почему ты просто смотришь?

Ворон усмехнулся уголками губ, но в глазах его не было веселья.

– Смотришь – значит живёшь. Вмешаешься – и станешь частью механизма. Хранитель, зверь, жертва… выбирай любой титул – суть одна. Клетка. Я слишком долго здесь, чтобы позволить себе ещё одну цепь.

Он замолчал, и Роме показалось, что даже лес прислушался к его голосу.

– Но знаешь, – добавил Ворон едва слышно, почти шепотом, – иногда наблюдатель может указать путь тому, кто ещё способен идти. Даже если сам он уже давно разучился делать шаги.

Ворон опустил голову и на мгновение замолчал, будто прислушивался к собственным мыслям.

– Знаешь, чего я хочу, Рома? – спросил он вдруг, и в его голосе впервые прозвучала усталость. – Не власти, не мести, не игры в этот бесконечный театр… Я хочу только двух вещей: свободы… и покоя.

Рома моргнул, сбитый с толку.

– Свободы? Покоя?.. Но ты ведь не в цепях. Ты же сам говоришь: наблюдаешь, а не участвуешь. Разве это не свобода?

Ворон чуть усмехнулся, но взгляд его оставался холодным.

– О, если бы всё было так просто. Свобода – не там, где нет оков. Свобода – там, где нет хозяина. А здесь, – он обвёл рукой тёмный лес, где в каждой тени словно затаилось что-то живое, – у всего есть хозяин. Даже у ветра, даже у мха. Даже у меня.

Он на миг поднял глаза прямо на Рому.

– А покой… это то, чего нет ни у одного из нас. Ни у Зверей, ни у Ассоль, ни у меня. Здесь каждый вынужден играть свою роль, пока не сотрётся в пыль.

Рома нахмурился, стараясь понять.

– Тогда… что это всё? Если это не жизнь, не смерть, не свобода… что это?

Ворон склонил голову набок, и его голос стал ещё тише, почти гипнотическим.

– Это… вечное между. Полутень. Полужизнь. Полусмерть. Лес держит нас здесь, как мух в янтаре – застывших, но не мёртвых до конца.

Он сделал паузу и вдруг добавил:

– И знаешь, Рома, только тот, кто готов рискнуть – способен изменить это "между".

Ромка сглотнул, будто в горле застрял комок.

Ворон не отвёл взгляда, напротив – его голос стал ещё ровнее, спокойнее:

– Поэтому я и считаю, что это можешь быть именно ты. Ты – тот, кто готов. Я не просто так рассказал тебе о ритуале…

Филатов открыл рот, желая возразить, но Ворон не дал ему это сделать:

– Сегодня его можно сорвать. Если ты решишься… если ты уничтожишь тотем, над которым держится сила Ассоль… – он сделал паузу, позволив словам отзвенеть в воздухе. – Ты освободишь нас всех. И себя.

Рома сжал кулаки.

– Да я ведь даже не знаю, как выглядит этот тотем!

– Ты не ошибешься, – заверил его Ворон.

Юноша недовольно вздохнул, всё не унимаясь.

– Ай, ну… хорошо. Освобожу… И что тогда? Вернусь домой?

Ворон слегка усмехнулся уголками губ.

– Домой… – повторил он тихо, будто пробуя слово на вкус. – Если только у тебя ещё есть дом.

Тишина упала между ними, как снег. Роме показалось, что лес вдруг стал слышать каждую их реплику, что даже деревья задержали дыхание.

Ворон же оставался невозмутимым.

– Подумай, Рома. Подумай о том, что значит для тебя свобода. И чем ты готов за неё заплатить.

Рома не выдержал и отвернулся. В висках пульсировало, сердце бухало так, словно собиралось выпрыгнуть наружу.

– То есть… – он с усилием заставил себя заговорить, – я должен сорвать ритуал? Влезть туда один? Пока вся эта… вся эта нечисть будет на меня смотреть?!

– Да, – спокойно ответил Ворон, словно речь шла о самой простой вещи на свете. – В этом и есть цена.

– И ты… – Рома резко повернулся к нему, – ты что, сам не мог?! Ты ведь всё знаешь! Почему я?!

Ворон чуть склонил голову, словно ястреб, разглядывающий мышь.

– Потому что я – наблюдатель. Моё место – в стороне. Я вижу, слышу, помню. Но не вмешиваюсь. А ты… ты здесь чужак. Ты ещё не успел сгнить в этом лесу. У тебя есть то, чего уже нет у нас: дерзость, сила риска.

Эти слова прозвучали как приговор.

Рома сжал зубы. Его начинало всё до ужаса бесить. Здорово этот пернатый устроился! Остается в стороне, оправдывая себя наблюдателем, а Ромка должен лезть в горящий котел! И где здесь справедливость? Почему Рома должен идти на такие риски?!

– А если меня убьют?!

– Тогда ты хотя бы попробовал. – Ворон говорил мягко, но в этой мягкости была сталь. – Но, возможно, именно в твоём падении и кроется наш выход.

Ромка выругался про себя.

В груди разливалось мерзкое чувство – смесь злости и страха. Всё это и правда походило на подставу. Как будто Ворон нарочно толкал его в огонь, а сам оставался в стороне.

“Сдохнуть ради их глупых идей?.. ну и к чёрту…”, – мелькнула мысль. Но следующая, ещё более мерзкая, вцепилась когтями: “А если именно это и есть единственный выход?”

Поле неожиданно залилось кровавым светом. Он был способен ослепить двоицу, сидевшую на холме. Где-то вдалеке, в густой тьме, уже начинал нарастать гул. Шёпоты, словно дыхание множества ртов, собирались в одну кучу. Лес готовился.

Ворон поднял взгляд, задумчиво посмотрел на алую луну и едва заметно кивнул в ту сторону:

– Пора. Если ты всё же решишься, у тебя будет только один шанс.

XXXII. Волчонок должен грызть!

Рома стоял в тени, вжавшись в сырое дерево, и не мог понять – то ли он спит, то ли всё это и правда происходит.

Над чёрной, маслянистой водой висела фигура – вытянутая, тонкая, с косами, спадающими в реку, как струи дыма. Она не касалась земли, не дышала, но от неё шёл свет… лунный, холодный, как от инея на мёртвой траве. Это была Ассоль. Или то, что ею называлось.

Вокруг, по шею в воде, хороводы водили русалки-сирены – их волосы прилипли к телам, красные глаза светились, как угли, зубы были длиннее, чем полагалось человеку. Они пели. Слова резали слух, будто кто-то кромсал скальпелем тонкие струны. На воде горели синие костры. Огонь не шипел, не дымил – лишь отражался в каждой капле, придавая реке ядовито-морской оттенок.

В небе парили обнаженные девушки с распущенными волосами и громко смеялись. На окраине берегов стояла вся прочая нечисть, которую Рома уже видал: лешие, водяные, черти, домовые и другие – рогатые и безрогие, зубастые и беззубые, уродливые и чарующие. Все шумели, визжали и кричали…

Свет кровавой луны заливал всё живое и мертвое, пронизывал до костей и вводил в некий транс.

– Видишь круг? – тихо спросил за спиной Ворон, указывая на отдельную группу собравшихся прямо под рогатой фигурой. Его голос был, как холодное перо по коже. – Сломаешь его – всё пойдёт не так, как они хотят. Может, рухнет вся её власть.

– А если нет? – спросил Рома.

– Тогда ты умрёшь. Но ты ведь всё равно боишься не смерти, а того, что станешь одним из них.

– Ну, как сказать… – возразил Филатов.

Но Ворон уже исчез, будто растворился во мраке.

"Индюк!", – подумал Рома и сплюнул.

Выбора не было, уход отсюда не имел никакого смысла. Парень шагнул ближе, залез на дерево и пригляделся. Река немного обмелела, а в центре хоровода, на камне, лежал предмет – нечто вроде чёрной маски, украшенной узором из тонких косточек.

Она пульсировала, как сердце. Каждое биение отзывалось в его висках. Он решил не медлить и не оттягивать время, потому что понимал – если будет долго разглядывать весь этот сброд, то точно скончается на месте. Думать долго тоже не стоило, иначе Рома бы сильнее испугался и передумал действовать.

Он спрыгнул с ветви, зажмурился и рванул вперёд в толпу собравшихся зрителей.

– Э-э-э! Чаго там?! – заохал болотник.

– Ай, сволочь! – застонал леший.

Ромка почувствовал, как его схватили за шкирку и распахнул глаза. Перед ним было озлобленное лицо лешего.

– Вот поганец!

Сердце Филатова на миг будто выпрыгнуло из груди от ужаса. Уродливый нос почти утыкался ему в глаза. Леший затряс парня, как провинившегося котенка.

– Верни мне мой гриб, сволочь!

Рома онемел от страха: болотно-кровавые глаза с крошечными зрачками, седая борода до пояса и гнилые зубы, от которых исходил жуткий смрад.