Сосновый Бор

Он прищурился с оттенком издевки, а затем продолжил:

— Ромашка! Ну что же ты такой нетерпеливый? Такой раздражительный? Ну, ты совсем не поменялся! Всё такой же озлобленный с нашей первой встречи!

— Что ты хочешь от меня? — устало спросил Рома.

— Я? Ничего. Просто интересно за тобой наблюдать… Как ты смотришь, как слушаешь. Как боишься того, чего ещё толком не понял… — Лис говорил мягко, но в каждом слове сквозила насмешка. — А ведь страх — он сладкий. Его можно растягивать, как мед. Лес это любит.

Рома нахмурился, но промолчал. Лис, видимо, этого и ждал — ухмыльнулся и пошёл дальше, не оглядываясь:

— Иногда так и хочется рассказать тебе больше, чем нужно… Посмеяться над твоей ошарашенной физиономией! — он тихо захихикал. — Но стоит ли?.. Осторожнее, Ромашка…

Слова зазвенели в ушах, и Рома поймал себя на том, что шаги теперь стали тише, как будто он крадётся, а не идёт. Где-то в ветвях пробежала тень, и, поклялся бы он, в темноте что-то блеснуло — глаза, не меньше.

— Кстати, — Лис обернулся, идя спиной вперёд, — тебе же сегодня кто-то говорил: "Беги"?

Рома резко поднял взгляд:

— Ты… видел это?

— Видел? — Лис качнул головой. — Я иногда слышу больше, чем вижу.

И с этими словами он вдруг свернул на узкую тропинку, скрытую за лесными зарослями, и растворился между деревьев, будто и его не было. Рома остался один.

Тишина была слишком громкой. Роме хотелось погнаться за Лисом, остановить его и узнать правду — может, не всю, но хотя бы что-то, что могло бы приблизить его к истине. Сосновый Бор больше не казался тем сладким и радостным местом, куда он приезжал ещё ребёнком.

Здесь таилось что-то большее… Сосновый Бор явно хранил секреты, но готов ли Рома узнать их правду?

Парень выдохнул, но в груди всё ещё стоял комок — странная смесь облегчения и тревоги. Он ускорил шаг. Вскоре между стволов забрезжил свет его окон, и парень почти побежал к дому, лишь бы закрыть за собой дверь и отрезать этот тянущийся взгляд Леса.

Дома он запер все щеколды, повернул ключ. Мать уже спала. Вода из кружки была ледяной, но не утолила жажду. Ромка лёг, натянул одеяло до подбородка и попытался убедить себя, что всё было просто глупой игрой воображения.

Но стоило прикрыть глаза, как шёпот вернулся. Сначала тихий, будто кто-то трёт кору о кору. Потом громче, отчётливее:

— Верни… нас…

— Ты виновен…

— Ты не удержал его…

Рома дёрнулся, сел на край кровати. Из окна, сквозь щель в шторе, виднелась чёрная, неподвижная крона дерева. Луна подсвечивала толстые ветви, и в них на миг почудились кривые, скорбные лица.

Он отвернулся, но стоило сомкнуть глаза, как перед ним всплыло: ледяная вода, пузырьки, исчезающая в темноте рука Лёвы. Его собственный крик — глухой, утопленный в воде.

— Ты ведь мог… — голос был не из сна, а будто прямо из темноты комнаты.

Рома резко включил лампу — пусто. Но сердце уже билось так, что казалось, оно заглушает все остальные звуки.

Он пролежал до рассвета, так и не заснув, то глядя в потолок, то закрывая глаза. И всё время казалось, что за окном кто-то есть — и этот кто-то шептал то незнакомым, то Лёвиным голосом. В голове из-за этого снова проносились моменты из кошмаров и многие другие воспоминания о друге. Это было невыносимо…

⋯

Утром Рому постигло странное ощущение, будто всю ночь он не спал, а только лежал с закрытыми глазами, прислушиваясь. Голова была тяжелой, тело вялым. Он решил, что хоть вода его немного взбодрит, и направился из дома к озеру, минуя знакомые лесные тропки.

Туман стелился над гладью, солнце только начинало пробиваться сквозь молочные полосы облаков. Вода пахла холодом и зеленью. Рома вошёл по колено, вдохнул глубже и нырнул. Лёд обжёг грудь, а голова очистилась, будто кто-то смахнул пыль изнутри.

Он вынырнул.

— Рано для заплывов, Волчонок, — раздался за спиной знакомый, нежный голос.

На берегу стояла Ассоль — босая, в лёгком сарафане, с распущенными белоснежными волосами, которые тянули за собой утренний ветер. В руках глиняная кружка, от которой шёл пар. Сквозь маску агнца виднелись добрые глаза цвета луговых полей.

Рома неуверенно подплыл к берегу.

— Что-то тревожно мне… — признался юноша. — Лес… он как будто следит за мной. Я даже дома не могу отделаться от этого чувства. И ещё… кошмары. Лёва снится. Постоянно.

Ассоль слушала молча, глядя куда-то мимо Ромы, на дальний берег. Лишь когда юноша замолчал, она сказала тихо:

— Когда лес заглядывает к тебе в душу, он всегда оставляет след. Может, это не он за тобой следит, а ты сам в нём потерялся?

— Я… — Рома запнулся, стоя по пояс в воде и не зная, что ответить,

Ассоль улыбнулась мягко, почти по-матерински.

— Ты держись. Всё пройдёт. Иногда просто нужно подождать и не сдаваться.

Тепло её голоса будто разлилось в груди, и Рома уже почти почувствовал облегчение, когда собеседница вдруг, всё тем же спокойным тоном, добавила:

— Кстати… слышала, Лисица звала тебя ночью к реке.

Рома вздрогнул. Откуда все всё друг про друга знают?

— А… да, — растерянно промямлил он, глупо моргая.

Ассоль опустила взгляд к Роме: в глазах не было ни укора, ни злости, только лёгкая тень.

— Не ходи туда, Рома. В тихом омуте черти водятся… — она сделала паузу, отпив из кружки. — И они всегда ждут, когда кто-то сам к ним придёт.

Парень смутился, а Ассоль села у берега, свесив ноги и мягко взяла Ромкину руку, и со всей нежностью накрыла её своей.

— Я за тебя переживаю, Ромка… Тебе и так плохо из-за шорохов, а у реки… там опасно. Забыл, как тогда?..

Роме словно плеснули кипяток в лицо, тут же поняв, на что намекает Ассоль.

Лёва. Больно.

— Вдруг тебя утащат за ним?

Рома одернул руку и посмотрел в сторону. Снова жгучая обида, тоска и поганое чувство вины. Он всё больше убеждался, что виновен в смерти друга, а если быть точнее, виновен в том, что не спас его.

За долю секунды в голове снова пронеслось всё, что только могло ассоциироваться с Лёвой. Как можно было так потерять единственного друга? Как можно было его так не ценить?

Рома зажмурился изо всех сил, пытаясь сдержать накатившиеся слезы — он никак не хотел их показывать — и всё же бросился в колени Ассоль. Теперь юбка кофейного цвета была мокрой из-за Ромы, который только что купался.

— Я так больше не могу… — едва слышно пробормотал он.

В этих словах был тяжелый груз переживаний, печалей, самоуничижений и простой слабости. Было невозможно всё это терпеть. Всё пугало, мучило в догадках, ранило и практически уничтожало… А главное, у Ромы больше никого не осталось, кроме Ассоль.

Хотя, был ли у него кто-то до этого? Он же сам никогда и никого особо близко к себе не подпускал, а если и подпускал, то всегда ранился и чувствовал себя брошенным и одиноким.

Помимо этого, его разъедало ощущение пустоты — не было ни цели, ни даже намёка на неё. Зачем он вообще живёт? В школе — так себе: учиться старался кое-как, о будущем никогда толком не думал, а когда пытался представить, для чего всё это, внутри поднималась тоска. Всё началось ещё в том самом переходном возрасте: шаткая самооценка, бесконечная скука, постоянное чувство, что он лишний. И поверх этого наваливалась одна тяжёлая мысль — а что, если у его жизни и вовсе нет никакого смысла?

Глупо для пятнадцатилетнего? Наверное. У взрослых всегда готовый ответ: "У тебя всё впереди, ещё найдёшь свой путь". Но когда? И найдёт ли вообще?

Каждый раз, когда этот вопрос подбирался слишком близко, Рома отмахивался — убегал в лес, прятался в фантазиях, выдумывал себе миры, где ему хорошо и спокойно. Только всё это было не лечением, а отсрочкой. Пустота оставалась на месте.

Удивительно, как из-за одной мысли Рома вспомнил всё, что его мучило столько лет, и как он старался подавлять это в себе долгие годы. Всегда пытался казаться смелым и уверенным, хоть и плохо получалось, холодным и грубым, резким, но это никак не помогало излечить душевные раны и забыться. Ромку накрыла волна стыда, когда юбка Ассоль стала мокрой не только из-за воды, но и из-за слез. Как же позорно ему было плакать, особенно перед девушкой...

Его мокрых, слипшихся волос коснулась бледная, нежная ручка с тонкими пальцами, ласково поглаживающими голову.

— Тише…

— Не надо меня… жалеть… — прошамкал Рома, сжимая кулаки.

А Ассоль наоборот прижала парня к себе. Он сидел, уткнувшись лбом в её колени, и ощущал только тепло её ладони и ровный ритм дыхания. Всё вокруг будто затихло — даже плеск воды, даже щебет утренних птиц.

— Волчонок… — тихо произнесла девушка. — Как же мы с тобой похожи… Ты ведь знаешь, что я рядом. И если Лес будет шептать тебе что-то… ты не слушай. Приходи ко мне.

Рома кивнул, не поднимая головы.

— Обещаешь? — Ассоль чуть склонилась, и её волосы, пахнущие чем-то травяным и немного дымным, коснулись Ромкиной щеки.

— Обещаю, — глухо выдохнул он.

Она улыбнулась, но Рома этого не видел. Улыбка была странная — слишком тихая, слишком довольная. Ассоль отпустила его голову, и парень поднял взгляд: солнце уже разогнало туман, озеро стало ярче, прозрачнее.

— Пойдём. — Сказала Ассоль, вставая. — Холодно тут сидеть. А то простудишься…

Она пошла первой, босая, по утренней траве, и Рома вдруг поймал себя на том, что идёт за ней, как будто боится отстать.

Они дошли до опушки молча. Солнце уже заливало поляну, в воздухе пахло сеном и нагретой землёй. Где-то в стороне шумел трактор, а где-то слышался детский смех.

Рома шёл чуть позади Ассоль, глядя себе под ноги, и пытался выкинуть из головы её слова про реку. Получалось плохо. Казалось, они прилипли к нему, как репей, и чем сильнее он пытался оторвать их, тем глубже цеплялись. Неожиданно Ассоль повернулась и Рома не успел сообразить, но почувствовал, что его губы накрыло что-то приятное, нежное и влажное.

— До встречи, Ромка!

Девушка отпрянула, смущенно улыбнулась и исчезла за деревьями.

⋯

Рома с небольшого холмика наблюдал за тем, как течёт тихая жизнь в окраинах Соснового Бора: вот озеро, в котором Филатов сегодня купался. Теперь здесь собирались люди — плавали, загорали, смеялись, приятно проводили время. От этой безмятежности Ромка зевнул, прикрыв глаза.

Когда он открыл их снова, солнца уже не было. Хорошей погоды — тоже. У озера не оказалось ни единого человека. Подул холодный ветер, и тучи начали сгущаться, будто кто-то медленно стягивал небо в узел.

Кто-то осторожно коснулся Ромкиного плеча.

Парень повернул голову и увидел Лисицу, сидевшую рядом. Она хитро улыбалась, а в её глазах таился какой-то подозрительный интерес.

— Ромчик, ну, может ты передумаешь? — заискивающим тоном спросила она. — Пошли сегодня ночью купаться! — её пальцы игриво пробежали по груди парня, и девушка захихикала.

Рома растерянно глядел на Лисицу, не находя слов для ответа.

Патрикеевна медленно поднялась с земли, её глаза сверлили Ромку, будто хотели заглянуть внутрь его души.

— Почему ты боишься? — прошептала она, чуть наклонив голову. — Вода у реки — не такая, как днем. Ночь всё меняет… даже страхи! И тех, кто тебя окружает…

Девушка приблизилась к Ромкиному лицу.

— Ты так и не понял, Волчонок, что в этом лесу многое зависит от того, как ты смотришь на мир. Иногда нужно отпустить страх и довериться тьме. А ты… всё цепляешься за свет.

Лисица ещё приблизилась, и её голос стал мягче, почти ласковым:

— Я позову тебя снова. И тогда ты сам захочешь прийти. Но помни: не всякая вода очищает. В тихом омуте могут прятаться не только демоны, но и ответы. Готов ли ты их увидеть?

Она улыбнулась, играя кончиками пальцев на его груди, и вдруг исчезла, словно растворилась в воздухе.

Рома остался сидеть один, ощутив, как холод пробежал по спине. Внутри всё взывало — и к страху, и к любопытству. На голову упала первая капля — начинался дождь.

XXVIII. В тихом омуте черти водятся.

Ночь. Вокруг шумели сверчки, а на душе у Ромы было удивительно спокойно. Он впервые за долго время стал ощущать легкое, манящее желание сладко провалиться в сон…

Но не тут-то было. Кто-то скребся в окно.

Рома поднялся и увидел снаружи Лисицу — она царапала стекло длинными ногтями. Патрикеевна поманила Филатова пальцем, приглашая выйти на улицу.

И тут парню вспомнился один кошмар, снившийся ему давным-давно: таинственная незнакомка звала его, и он побежал за ней — даже полетел… Они оказались у реки. Неизвестная ждала юношу на другом берегу. Когти царапали пятки, и Ромка тонул в чёрной, липкой воде…

Рома сделал вид, что не обратил внимания на рыжую и лег обратно спать.

— Волчоно-о-о-к! — сладко, умоляюще и еле слышно прозвучал голос Лисицы за окном. — Ну поговори же ты со мной! Выйди на улицу! Пошли к реке!

Рома молчал.

— Ну Ромчик! Я же знаю, что ты не спишь…

И снова тишина. Тут уже Лисица не выдержала и рявкнула:

— Твою мать! Я ж знаю, что ты не спишь!! — голос звучал, как из горящего котла. — Будь мужиком и выйди сюда!

Рома не смел даже вздохнуть.

— Это очень важно… — сквозь зубы процедила Лисица и прижалась к стеклу, прожигая юношу взглядом. — Если ты не выйдешь — погибнешь. Не сейчас!.. Потом.

Парень напрягся и инстинктивно встал с постели, заинтересовавшись, что же ему скажет девушка.

— Ну вот! Для этого мне стоило так кричать? — вдруг захихикала Лисица и отпрянула от окна.

Девушка красиво уселась на крыше и стала крутить лохматую, длинную, до поясницы, рыжую косу.

— Ромчик, а-а… ну, будь миленьким, послушненьким мальчиком и сходи со мной к реке.

— Никуда я с тобой не пойду, — отрезал Рома.

Лисица прищурилась, и её рот на секунду скривился так, словно она учуяла вонь.

— Вот я дура… — буркнула девушка себе под нос, откашлялась и сменила тон на тихий, почти шёпот, будто доверяла Ромке страшную тайну. — Ладно, не хочешь — не надо. Но… я думала, ты захочешь увидеть. Сегодня река не такая, как обычно. Она… дышит. И если знать, куда смотреть, можно увидеть то, что прячется в глубине.

Она прижалась лбом к стеклу, и Роме показалось, что её глаза странно поблёскивают в темноте, как у настоящего зверя.

— Только раз в году, Волчонок. Потом ждать придётся долго… — добавила она мягко, почти ласково. — Но я понимаю… ты же у нас смелый только на словах…

Она вдруг резко отпрянула от окна, будто прислушалась, и шёпотом произнесла:

— Тсс… она уже там.

— Кто? — Рома не удержался.

— А вот если бы пошёл, то узнал! — с лукавой улыбкой сказала Лисица и тяжело вздохнула. — Ладно. Забудь. Спи, малыш!

Она отступила в темноту и подмигнула, растворившись в ночи.

Рома снова лёг, натянул одеяло на голову. Но слова Лисицы — "она уже там", "всего раз в году" — пульсировали в висках. Он переворачивался с боку на бок, пытаясь отогнать навязчивые вопросы, но в темноте они только расползались. Кто "она"? Почему "уже там"? Что значит — "река дышит"?

Секунды тянулись вязко. Тишина давила, как будто дом прислушивался вместе с Ромой. Парень поймал себя на том, что больше не думает — лишь ждёт, когда внутри станет хоть немного тише.

Но тише не становилось.

Сердце колотилось всё сильнее и громче. В какой-то момент Рома не выдержал: тихо спустил ноги с кровати и на цыпочках подошёл к двери… Потом так же тихо побежал вниз по лестнице, накинул олимпийку и аккуратно открыл железную дверь.

Луна была сегодня особенно красивая. Полная, белоснежная, невероятная… Казалось бы, только недавно на небе виднелся полумесяц, а теперь всё так быстро сменилось, что луна стала похожа на сияющее круглое яблоко.

Рома вышел за ворота дачи и пошёл по знакомым дорожкам и тропинкам. Он брёл спокойно, но сердце внутри колотилось как бешеное, будто бы оно от предвкушения и волнения стремилось выпрыгнуть из груди и побежать к реке, рассекая воздух.

Пожалуй, любопытство выиграло. Рома не выдержал и помчался по лесным склонам, спотыкаясь о массивные корни, вылетел на ту самую пыльную каменистую дорогу к роднику: слева от него открывалась часть поля с тем самым озером, в котором Филатов любил купаться.

Сегодня это было не просто озеро, а некое зеркало в иной мир или же отколотый кусочек звёздного неба, в котором отражалась величественная луна. Парень минул родник и нёсся по слегка влажному полю, покрытому ночной росой от недавнего тумана.

Сердце рвалось наружу, Рома задыхался, но он чувствовал, что… близок к разгадке. Может, он наконец узнает, что таит в себе Сосновый Бор? А может, наоборот — подвергает свою жизнь опасности? Вдруг Лисица его обманула? А если нет?

Давать заднюю уже не было никакого смысла. Глаза Ромы горели в ночи от нарастающего предвкушения. Парню хотелось бежать ещё быстрее, но физически он уже не мог себе этого позволить. Где-то крикнул ворон.

"Эх, полетать бы сейчас с Совой!"

Ближе к спуску на пляж, скрытому за деревьями, Рома остановился, чтобы отдышаться. Всё ужасно болело: и сердце, и ноги, и спина, и рёбра…

Дыхание не успело до конца восстановиться, и Рома аккуратно спустился по крутому песчаному склону.

Филатов выскочил на пляж. Луна — огромная, будто вот-вот уронит свой бледный лик в чёрную воду — стояла низко. И тогда он заметил: вода действительно была не чёрной, а густо-багряной, как растёкшаяся кровь. Она медленно, вязко переливалась, а от неё поднимался пар, пахнущий железом и гнилью.

Над самым центром реки, словно подвешенная на невидимых нитях, висела фигура. Длинное платье трепал ночной ветер, а голова с рогами и белыми, мертвенно сияющими глазами была запрокинута к луне. Существо будто питалось лунным светом, втягивая его в себя через раскрытую зубастую пасть, от которой шёл тонкий дым.

Вокруг в багряной воде копошились другие существа: наполовину женщины, наполовину — что-то, что никогда не должно было вылезать на поверхность. Кожа у них была бледная, с сизыми прожилками, глаза светились красным. Сквозь рты, полные острых, неровных зубов, время от времени прорывались визг и шипение. Существа плескались, хватали друг друга за волосы, дрались и тут же смеялись. Иногда кто-то из них с силой нырял в глубину, и из воды на миг вырывалась костлявая, мшистая рука, словно тянулась за чем-то невидимым.

С другого берега шел странный свет. Рома прищурился и понял: это горел костёр. Но пламя было не обычным, а синевато-белым, и оно не пожирало дрова — оно горело прямо на воде, словно кто-то разлил по поверхности горючее. Однако вместо запаха дыма тянуло чем-то сладким, приторным, как от гниющих яблок.

На фоне всего этого висевшая над рекой рогатая фигура начала медленно опускать руки, разводя их в стороны. Из леса, меж тёмных стволов, выходили костлявые силуэты с длинными, спутанными космами. Лешие, чьи глаза горели болотным светом, опирались на суковатые посохи и что-то тихо бормотали на мёртвом языке. Между их ног скользили маленькие чёрные тени — может, чёртики, а может, просто отголоски чужих кошмаров и прочая нечисть.

С болотной стороны тянулись ползком толстые, облепленные тиной твари, в челюстях которых хрустели рыбы и кости. Где-то за спиной Ромы завыл пёс — протяжно, без радости — так воют, когда чуют мёртвое.

В самой реке продолжали кипеть русалки-сирены: одни хохотали и брызгались, другие ныряли в глубину и вытаскивали на поверхность длинные верёвки из волос, обмотанные чем-то тёмным и мокрым. Их лица менялись: то детские и милые, то вдруг вытянутые, с чёрными провалами вместо глаз.

Рома вспомнил, что когда-то уже видал их…

Костёр, горевший прямо на воде, стал выше, и теперь его пламя изгибалось, словно подчиняясь фигуре в воздухе. Синеватые языки огня вытягивались к её ладоням, а она, запрокинув голову, вдыхала этот свет вместе с лунным сиянием.

Вдруг раздался низкий, вибрирующий звук, похожий на гул ветра в каменных пещерах. Лешие, русалки, болотные твари — все разом стихли и повернулись лицом к фигуре. Та протянула руки к реке и медленно сжала кулаки.

Из-за спины донёсся тихий шёпот, но он был в голове, а не в ушах:

— Смотри… и запоминай…

Он вздрогнул, словно ледяная рука коснулась позвоночника. Сердце сжалось, и всё внутри твердило: "Уходи, беги, пока тебя не заметили". Но было уже поздно.

Где-то слева русалка, полупогружённая в воду, замерла, как щука в засаде. Её голова медленно повернулась к берегу, и узкая улыбка растянула лицо, обнажив острые, как иглы, зубы. Она сипло протянула что-то певучим, вязким голосом, и в ту же секунду несколько голов с алыми глазами вынырнули вокруг неё.

Рома попятился, и под ногой хрустнула ветка.

Звук разрезал ночь.

Фигура над рекой резко опустила голову, и два белых, как раскалённый металл, глаза впились в него. Её рога, блестящие от лунного света, чуть дрогнули, и всё вокруг пришло в движение: лешие шагнули вперёд, русалки заскользили к берегу, болотные твари хлюпнули лапами, роясь в прибрежной грязи.

— Лови-и-и! — вскрикнула одна из сирен, и вода взорвалась брызгами.

Рома сорвался с места, не разбирая дороги. Ветки хлестали по лицу, корни цепляли ноги, но он бежал, потому что позади шёл гул — не просто крик или топот, а единый, хищный шум, как будто весь лес и река сговорились гнать его вглубь. Он мчался по полю, закрыв глаза, и молился, чтобы его не поймали. Такую чертовщину Рома никогда в своей жизни не видел… Что это вообще было?!

Хищные крики и истошные вопли всё доносились позади него. Рома не был уверен, но ему казалось, что смерть вновь царапает и кусает его пятки, как остервеневший пёс. Он вбежал по холму в лес и продолжил бегство. Парень был уверен, что погоня кончится ещё на границе с полем и лесом, но нечисть всё мчалась за ним.

Он споткнулся, рухнул в мокрую траву, и успел только поднять голову, как прямо над ним, в просвете между деревьями, возникла она — Рогатая Фигура. Но теперь её лицо было ближе, и Рома понял, что оно вовсе не человеческое: челюсть длиннее обычной, зубы кривые, неровные, сияющие глаза без зрачков.

— Ты уже пришёл, Волчонок… — прошептал голос, как из преисподней, но губы не шевелились. — Раз уж увидел — пути назад нет…

Рома мигом подлетел с земли и помчался дальше, что есть мочи. Он уже почти приготовился к гибели и бросился в ближайшие густые кусты, надеясь, что это хоть как-то его спасет. И тут чья-то ладонь, обтянутая кожей чёрной перчатки, резко закрыла ему рот. Рывок — и он оказался в тени, за толстым стволом сосны. Чужое тело прижало его к коре, не давая пошевелиться.

— Если хочешь жить — перестань дышать, — тихо произнёс незнакомец над ухом.

Рома замер. Сердце колотилось где-то в горле, но он послушно затаил дыхание.

Они стояли так, прижавшись к стволу, пока по тропе, всего в паре шагов, не прошло что-то влажное, хлюпающее, с гнилым запахом — русалка с заострёнными зубами и мокрыми косами, тянувшимися по земле. Она не заметила их

Только когда шаги и хлюпанье растворились в ночи, хватка ослабла. Незнакомец отступил на шаг и вышел из-за спины Ромы.

Перед ним стоял человек в длинном тёмном плаще, капюшон скрывал фигуру, вокруг горловины перья, на поясе тоже, а на лице — маска ворона, отполированная до глухого, матового блеска с идентичными настоящими перьями. Глаза — два холодных овала, в которых не отражалось ни костра, ни луны. Что-то в этом силуэте было тревожно знакомо…

И только теперь Рома запоздало подумал: как та русалка выбралась на сушу? И куда делась Рогатая Фигура?..

— Любопытно, — тихо, скорее для себя, сказал незнакомец. — Ты не побежал в воду. Большинство бегут.

— Кто ты?.. — Рома едва шевелил губами.

— Называй меня Вороном, — ответил он, чуть наклонив голову, — а так — наблюдатель. Я вижу, кто тонет. Я вижу, кто держится. Но не спешу спасать.

— Что… это было у реки?

— Фрагмент. Проба пера. У них ещё будет главный акт, — он посмотрел на лунный круг, едва заметно усмехнувшись. — Сегодня ты бы не дожил до рассвета.

Рома чувствовал, что этот человек знает слишком много. И человек ли он?.. Тоже ведь в маске!

— Почему… ты помог?

— Я не помог, — сухо произнёс Ворон. — Я просто выбрал, кого не давить.

Он шагнул назад, в тень, и уже почти растворился, но всё же обернулся:

— Если хочешь понять, что такое Сосновый Бор, перестань слушать девушек у воды. Они всегда зовут на танец, но танец этот — для мёртвых.

Рома открыл было рот, но не мог вымолвить ни слова. Откуда этот неизвестный всё знает?