Сосновый Бор

Отвратительное дыхание вновь пахнуло на бедного Ромку. Леший сильнее сжал его и затряс, осыпая проклятьями. Филатов бросил взгляд в сторону и заметил на ноге лесного старика маленький обрубок грибного ствола. Видимо, Рома случайно задел мухомор на теле лешака – и теперь расплачивался за это…

Парень зажмурился. Ну вот и всё – конец. Сейчас его либо сожрут, либо он сам скончается от страха…

Но вдруг хватка ослабла, и Ромка рухнул на песок.

– Ах ты!..

– Ай-ай-ай!!! – раздался противный визг.

Рома открыл глаза: леший уже тряс маленького чертика, жадно вгрызшегося в мухомор.

– А ну верни!

– Это мой гриб! Я его ем!! – заверещал чертик.

Филатов, воспользовавшись заминкой, вскочил и прошмыгнул сквозь толпу, успев вбежать в воду. Та обожгла кожу холодом – Рома прикусил губу и мигом юркнул в прогал хоровода, как зайчишка в норку, пока сирены не успели его заметить. Подбежал к камню, схватил маску и…

И опустил взгляд – маска была тяжёлой, тёплой, будто живой. Поверхность дышала под пальцами, словно кожа. Узоры из тонких косточек переплетались, образуя линии, которые он… знал. Знал так же, как свою собственную ладонь. Он замер – и сердце кольнуло болью. Линии на маске повторяли черты его лица. Скулы. Излом бровей. Даже лёгкая асимметрия губ – будто кто-то долго и тщательно вырезал из чужих костей его собственный облик.

На мгновение Роме стало нечем дышать. Он держал в руках себя.

И в ту же секунду всё вокруг взорвалось криками. Вода взметнулась стеной; из глубины вырвались руки – костлявые, обросшие мхом. Сирены бросились к нему, визжа так, что звёзды над головой дрожали, будто тоже боялись. Костры вспыхнули ярче, и вдруг стало видно, что по дну реки ползут фигуры в звериных масках – они шли к нему, вытягивая когтистые пальцы.

Маска в руках была тяжёлой, как камень. Она дёргалась, будто пыталась вернуться на камень сама. Рома застыл на месте, как перепуганный зверек, на которого несется фура. Внезапно он ощутил, что его пальцы утопали в чем-то мокром и склизком… Филатов бросил взгляд и увидел, что маска пульсирует, как сердце.

Мир сузился до влажного запаха, до тяжести в ладонях; и в следующий миг это уже не было керамикой – его пальцы вязли в тёплой мякоти, редкая шерсть щекотала между пальцев. Рома думал, что руки дрожат от страха – но дрожала правда, и она казалась материальной. Кто-то за его спиной захлопал в ладоши, но звук был далёким, будто из другой жизни.

Бегущая нечисть замерла. Рома ошарашенно смотрел по сторонам, ища просвет, чтобы юркнуть сквозь толпу и сбежать, но вокруг не было выхода.

– Ешь, – прозвучал утробный голос, как приговор, откуда-то свыше.

Он поднял взгляд и увидел рогатую тварь, нависшую над ним. В горле пересохло; мелькнула мысль – убежать, крикнуть, ударить. Всё было бы лучше, чем это. Но вокруг – черти, звериные маски, лешие, русалки-сирены и прочая нечисть, ужасающую внешность которых невозможно описать. Они знали Ромкины слабости лучше, чем он сам.

Что значит "ешь"? Съесть этот кусок сырого мяса?!

Он вгляделся – синюшный мёртвый глаз, бледно-розовая кожа, стягивающая мягкую плоть. Лапки, носик… похоже на зайчатину. Парня чуть не вырвало.

– Волчонок должен грызть, – мягко отчеканила рогатая тварь, и голос её скрежетал, как мел по стеклу.

Филатова ослепили яркие глаза твари. Он не мог поверить, что это была Ассоль… милая, нежная Ассоль.

Рома перестал ощущать песок под ногами, воду по колено. Он не чувствовал тела – только мокрую от мяса ладонь.

Толпа выжидала. Слышались чудовищные возгласы, смешки, как у гиен, недовольный рык. Ноги дрожали, сердце пропускало удары, в ушах звенело. Перед глазами всё плыло.

Мясо было мягким, пахло луговиной и горечью железа. Кровь проскользнула по коже – тёплая, липкая, оставив тёмные разводы. Рома почувствовал, как внутри что-то рвётся – не только от ужаса, но и от унижения: принять – это означало разменять себя на одобрение, увязнуть в этом болоте.

– Волчонок должен грызть… Волчонок должен грызть… – повторяла толпа всё громче и громче.

Рома обездвижено стоял, как прибитый гвоздями, и смотрел на склизкую, липкую плоть в руках. Ему показалось, что мясо стало пульсировать, как его сердце. Парень другой рукой прикрыл рот, чтобы сдержать рвотный позыв.

– Волчонок должен грызть! Волчонок должен грызть!

Голова раскалывалась, крики били по вискам, становилось душно, руки тряслись. Неужели это конец? Может, он добровольно отдаёт душу? Становится частью Леса? Слугой Ассоль? И теряет не человеческое, а человечное?

Ромка хотел бежать, но ноги будто увязли в иле. Он хотел бросить мясо – пальцы не раскрывались. Филатов медленно поднял сырую плоть к лицу. Нос защекотал запах ржавчины и гнили, хотя на вид мясо оставалось румяным.

Ком полез из самого желудка и застрял в горле – Рома тут же прикрылся рукой, а после закашлял.

– ВОЛЧОНОК ДОЛЖЕН ГРЫЗТЬ! ВОЛЧОНОК ДОЛЖЕН ГРЫЗТЬ! ВОЛЧОНОК ДОЛЖЕН ГРЫЗТЬ!

Он прижал мясо к губам. Мысли метнулись: лучше умереть, чем это сделать. Но безудержные возгласы становились плотнее, как заговор. Глаза под масками впивались, клыки облизывались, толпа ждала. Рома зажал нос и закрыл глаза.

Зубы вонзились в плоть. Слабый, скользкий укус – и запах крови вспыхнул ярче, как вспышка. Тело вздрогнуло от тошноты. Мир сузился до этого мгновения, до меди на языке и до приближающегося крика, которого он никак не мог издать.

Он сглотнул. Это действие заняло у него столько же, сколько целая жизнь: глоток – и с ним облегчение, и потеря. Рогатая тварь улыбнулась – не просто улыбнулась, а отметила его, как помет. Круг ответил каким-то низким, довольным звуком: принятие.

Рома не мог сказать, проглотил ли он мясо осознанно или позволил связке мышц сделать свою работу. В любом случае вкус остался: железо и дикая горечь. И Филатов понимал, что этот вкус теперь будет жить в нём дольше, чем любые слова.

Когда руки ослабли, и сырая плоть плеском плюхнулась в воду. Рома глядел на свои дрожащие, кровавые руки.

Внутри что-то сползло вниз, тихо и необратимо. Рома почувствовал холод: не от воздуха, а от осознания, что точка невозврата стерлась. Он держал в ладонях пустоту, которую ещё не успел осознать.

– Теперь ты наш, – прошептала рогатая тварь. Это было не обещание. Это было заявление.

Рома сжался, как грызун под когтями кошки. Он рванул прочь, ноги скользили, в ушах бились ненавистные голоса и шёпот. Что-то схватило его за лодыжку и потянуло вниз – вода стала ледяной, дыхание вырвалось из груди.

Вспышка. Луна заслонилась облаком. Мир погас.

Он вывалился на берег, кашляя и сжимая грудь ладонью, надеясь успокоить сердце. Вокруг – тишина. Ни криков, ни чертей, ни костров. Лишь чёрная река, такая же, как прежде.

И в темноте, между деревьями, блеснули два глаза.

– Теперь ты понял, – сказал Ворон. – Это не работает.

Рома сидел весь в мурашках на влажном песке, хватая ртом воздух, будто вынырнув из кипятка. Холодный пот вперемешку с речной водой покрыли его кожу, как липкая слизь. Грудь всё чаще вздымалась и опускалась, в голове сидела оглушающая тишина, и парень почувствовал, как онемел от пережитого ужаса.

– Теперь ты понял, – снова раздалось из темноты. Ворон стоял неподалёку, не приближаясь, как будто боялся запачкаться в его грязи и страхе.

– Понял?! – Рома вскинулся, чувствуя, как в груди поднимается злость и ужас от увиденного. – Я.. я-я ч-чуть не сдох! – губы дрожали, зубы стучали. – И-из-за твоего и-идиотского п.. п-плана!

– Это был единственный способ проверить, можно ли её ослабить, – ответил Ворон спокойно. – Теперь мы знаем, что нет.

– "Мы"?! – Рома вскочил, сжимая кулаки. – Т-ты в-о-ообще хоть… что-то делал, кроме как стоял и… с-с.. смотрел?!

– Я жив потому, что выбираю, когда действовать, – Ворон говорил ровно, но в его голосе будто звенела сталь. – А ты жив, потому что я позволил.

Рома хотел что-то сказать, но ком в горле не дал выдавить ни слова. Внутри всё пылало и даже сгорало от ярости. Как этот поганый индюк мог так его подставить?! Почему Ромка вновь стал участником ритуала?!

– Почему… почему?! – вскрикнул он, чувствуя, что ноги всё ещё дрожат.

Ворон вопросительно склонил голову.

– Ты… ты меня подставил! Я снова попал в чёртов ритуал!!

– Этого я не мог предугадать…

Рома в очень грубой форме подметил, что Ворон врет – тот остался невозмутимым.

– Я стоял и жрал это вонючее мясо! Как… да… я!.. – Филатов осекся и сжался в комок, спрятав голову в коленях.

И снова тишина. Ворон будто бы принял Ромкин страх и позволил ему выплеснуть весь свой ужас и просидеть беззвучно какое-то время.

Дыхание постепенно налаживалось, сознание приходило, а парень ощутил свое тело. Сердце, что ещё минуту назад стучало так, будто хотело вырваться из груди, начало отбивать более спокойный, редкий ритм; каждая волна страха отступала чуть дальше от живота.

Мышцы, зашедшие в судорожную оборону, понемногу расслаблялись: плечи опустились, руки перестали дрожать, пальцы чуть разжались. Тошнота, что держала его как птицу в клетке, ушла в горло – он глубоко прокашлялся, и кислотная горечь почти ушла. По коже пробежало тепло – не уют, а просто движение крови, возвращение тела из режима угрозы к живому состоянию. Рома почувствовал, что может снова ориентироваться: глаза фокусировали пейзаж, звуки стали ближе и не такими рвущими виски.

Но в ладонях ещё трепыхалась память: липкая тёмная соль на коже, запах железа, раздражение в рту и тяжесть на языке. Они не уходили мгновенно – словно шрам, который видно, даже когда боль прошла. И в этом спокойствии оставался тонкий, скользкий страх: знание, что внутри него что-то сместилось.

Наконец Ворон заговорил, сделав шаг в сторону леса:

– Теперь у нас остался только один путь. И тебе он не понравится.

– Один путь? – Рома всмотрелся в него, ожидая услышать ещё какую-то безумную идею. – И что же? Опять сунуться в пасть всем этим тварям?

Ворон чуть наклонил голову, и в свете бледной луны его маска казалась лицом хищной птицы, готовой вцепиться когтями.

– На этот раз – не в пасть, – произнёс он тихо. – На этот раз – на её трон.

– Что?

– У Леса есть только один хозяин. Хранитель. И чтобы его сменить… – Ворон на мгновение замолчал, будто прикидывал, стоит ли говорить дальше. – Нужно, чтобы кто-то другой взял на себя его место.

– Ты хочешь, чтобы я… – Рома осёкся. – Да пошёл ты!

– Я хочу увидеть, чем всё закончится. И для этого нужен ты, – перебил его Ворон. – Но другого способа нет. Я пытался найти – не нашёл. Ты можешь не верить, можешь кричать, что я тебя подставляю… но, если мы ничего не сделаем, ты всё равно здесь останешься. Только уже в маске.

Рома отвернулся, но в голове уже пульсировали слова: на её трон.

Почему-то от этого словосочетания было не столько страшно, сколько холодно. Как будто кто-то невидимый уже примерял его на роль.

XXXIII. Тропой к концу.

Влажная трава. Мрачное, темно-синее небо. Солнце так ни разу и не взошло.

Тишина поднималась из-под корней, из-под сырых камней, из-под каждого комка земли и обволакивала всё вокруг бледной, липкой пеленой. Ни птиц, ни сверчков. Пустота.

Рома сидел на сырой поляне и не знал, сколько времени прошло. Время могло замереть час назад или неделю назад – разницы не было. Всё будто стало картонным, фальшивым. Ноги затекли, язык жгло от мерзкого послевкусия сырой зайчатины.

Вокруг было странно спокойно. Слишком спокойно. Как будто и не было ни кровавой луны, ни рогатой твари, ни мерзкой нечисти у реки. Только глухой шум в голове – как после удара. Воспоминания больше не держались цельным куском: расползались дымом, исчезали… и возвращались едкими, болезненными вспышками. Гул, крик, смех – всё вперемешку, как в кошмаре.

Рома оглядывался в поисках чего-нибудь живого, настоящего… Ничего. Даже собственное дыхание будто растворилось. На мгновение ему показалось, что он оглох.

Где-то глубоко внутри что-то царапнуло. Рому слегка затрясло, как от озноба. Проклятые воспоминания снова вспыхнули – парень зажмурился, чтобы хоть что-то перекрыть. Он резко поднялся, ноги тут же пронзило мелкими иголками. Сглотнул.

Пошёл – без направления и без цели. Лишь бы перестала болеть голова.

Он поднялся на небольшой холм – и в нос ударил запах сырости и давней гари. Лес не сопротивлялся: наоборот, будто сам расступался, позволяя ему пройти, словно понимал, что перед ним сейчас пустая оболочка. Ромка шёл, прислушиваясь к собственным шагам – странно громким в этом удушающем беззвучном мире. Каждый шаг будто отдавался эхом.

Когда деревья отодвинулись, и показались первые облезлые синие домики, до боли знакомая проржавевшая табличка "ПРОХОД ЗАКРЫТ! ЧАСТНАЯ СОБСТВЕННОСТЬ", ноги замерли сами собой

Ромка вдохнул запах старой древесины – и что-то хрустнуло внутри.

Лёва.

Имя вспыхнуло без предупреждения – ярко, больно, почти обжигающе. Как если бы кто-то дотронулся раскалённой проволокой. Рома слабо улыбнулся – еле ощутимое тепло скользнуло по груди. На секунду ему даже показалось, что по кронам прошёлся рассвет…

Но это всё только кажимость. Мираж. Помутнение рассудка. Какой ещё рассвет, когда Лёва уже…

Рома поморгал – мир остался таким же мрачным. Он лениво перелез через забор, приземлившись тяжело, как медведь после спячки. Дул холодный, недобрый ветер, и домики казались совсем вымершими. Ромка шёл мимо увядших синих построек, закрывал глаза на секунды, стараясь вспомнить первый день: солнце, тёплый ветер, их с Лёвой смех, их азартный интерес к заброшенному месту…. Но тепла уже не вернуть.

Будь Лёва рядом – даже вечная ночь не давила бы так сильно. Ноги сами вывели Рому к актовому залу. Дверь жалобно скрипнула. В глубине сцены всё так же стояло расстроенное фортепиано.

Рома поднялся на сцену, провёл пальцем по пыльной крышке.

– Да-а-а… Давненько тебя никто не открывал, – хмыкнул он и поднял крышку.

Первые клавиши лишь глухо чавкнули, будто даже звук умер вместе с Лёвой.

Рома сел на стул и выдохнул:

– Вот мы и остались, да? Одни.

Он перебирал клавиши – пустой стук, будто фортепиано само отказывалось звучать без своего прежнего "хозяина". Ромка всегда чувствовал, что Лёва играл не просто музыку – он разговаривал. И теперь инструмент молчал, как будто горевал вместе с Филатовым.

– Это моя вина?.. – тихо спросил он. – Я ничего не замечал. Не дал ему сказать… И опоздал. Не спас…

Фортепиано молчало.

– Я мог!.. – голос сорвался.

Рома резко поднялся, спрыгнул со сцены и выбежал наружу. Было невыносимо думать о Лёве. Его не хватало, больно, до рвоты. Но был ли Ромка правда виноват?.. Или просто слишком поздно понял?

Мысль, идущая вопреки логике, сама шевельнулась: а может… он не умер? Может, он тоже где-то здесь? Бродит в звериной маске? Смотрит?..

В кустах мелькнуло что-то тёмное.

Рома дернулся.

– Лёва?..

Сердце ударило так, что стало больно. Это он?.. Это обязан быть он… Рома понёсся за движением – почти на инстинктах, как зверёк по следу. Но возле кустов никого.

Шорох за спиной.

– Дурак! Если это ты, то… – внутри вспыхнуло озорство, отчаянная надежда.

Он обернулся, но там никого – только вновь промелькнувший силуэт. Рома рванул за ним. Темный силуэт испарился. Филатов обнаружил себя между бирюзовой вожатской и синей спальней одного отряда… Рома всё отчетливо помнил, как вчера: как они с Лёвой бродили здесь в полной темноте и с волнением рассматривали фотографии детей, читали вырезки из газет… Дверь синего домика тихо скрипнула, и Филатов обернулся.

– Очень смешно, Лёв.

Рома зашел внутрь. Пахло сыростью и мышами. Парень уже давно привык к темноте. Из мрака выплыла стенгазета: "Наш отряд – дружный отряд!". Фотографии облезли, лица побелели, глаза выцвели. Под снимками подписи: "Лёша, 16 лет. Самый ловкий", "Оля, 16. Поёт, как соловей"…

Рома дальше осторожно шел по скрипучему полу и замечал те самые пожелтевшие плакаты, покосившиеся шкафчики, старые тряпки на гвоздиках, сломанные кровати. Всё казалось замершим, как будто люди ушли отсюда более двадцати лет назад.

– Брр! Как тут сыро… Даже не верится, что когда-то здесь спали дети, – послышался голос.

– Ну они явно спали не с разбитыми окнами, – фыркнул Ромка.

Что?..

Тело будто парализовало: что-то повторилось. Но и не это главное… Неужели это был?..

Рома даже вдох сделать боялся – вдруг растворится, исчезнет шанс, исчезнет чудо. Парень медленно повернулся. Сладкая надежда одурманила разум и… тут же рассеялась, разбилась вдребезги, как самая дорогая ваза.

Перед Филатовым стоял, конечно же, Лис. Разочарование накатило Рому ледяной волной. Как он мог подумать? Как он мог позволить себе надеяться?

– Просто исчезни, – прошипел Рома.

Лис стоял, скрестив руки на груди, а на лице красовалась, как обычно, ухмылка.

– Ты ведь совсем не меня хотел увидеть, верно?

Ромка промолчал и отвернулся.

– Я вообще-то тебя спрашиваю, Ромашка, – промурлыкал Лис.

У Филатова не было никаких сил отреагировать так, как он привык – ярко, эмоционально. Не было никаких сил сказать какую-то гадость Лису или послать его куда подальше. В ответ сорвалось лишь тихое:

– Почему?

Лис вопросительно выгнул бровь. Рома спросил вновь:

– Почему вы – мертвые – ходите по земле, а он – нет?

Тишина. Даже ухмылка исчезла с хитрой физиономии.

– Интересно, что ты только сейчас об этом спросил, – протянул Лис. Потом, чуть тише, – Всё просто. Мы таких не трогаем. Он не хотел видеть. Не просил. Просто сорвался.

Он замолчал и добавил:

– Его звала тишина. Лес таких не держит.

Оба встретились взглядами. Впервые Лис был так серьезен.

Филатов отвернулся и стал медленно бродить по спальне, рассматривать то, что уже давно успел рассмотреть – только бы отогнать боль. Под ногой что-то зашуршало. Он опустился на корточки, поднял с пола фотографию и начал вглядываться в неё: парень с гитарой – огненные волосы, нахальный прищур, азарт в глазах… Что-то в нем настораживало. Он был похож на кого-то.

Рома развернул снимок и на обратной стороне было написано:

Сожжен в 1986. Пламя – это тоже свет.

На плечо внезапно упала рука Лиса – тот опустился рядом.

– Ну… когда-то я был огоньком. Теперь – так, тлею, – глаза вспыхнули. – Но тление – тоже свет.

Ромкин взгляд бегал от фотографии к Лису. Глаза… Да, это то, что могло приковать внимание. Желтые, янтарные, как сочный мед, и такие огненные…

– Это… правда ты?!

Лис рассмеялся своим бархатным голосом:

– Считай это автографом, – он придвинулся ближе, одной рукой зажал Ромины пальцы на фотографии, а другой коснулся его лба.

Рома почувствовал, как мир стал мутнеть и проваливаться.

– Стой!.. Расскажи мне…

И всё погасло.

XXXIV. Предел: срыв и исповедь.

Рома уже не помнил, как давно он бесцельно бродил по окраинам Соснового Бора, по всем тем знакомым местам, в которых когда-то отражался светлый луч его детства…

Сейчас здесь уже было не видать ни единого проблеска чего-то светлого и внушающего надежду. Вечная тьма. Любимые места стали теперь неузнаваемыми и будто бы чужими в этом мраке. Единственным источником света были луна, похожая на гнилое яблоко, и острые звезды, недобро поблескивающие на ночном покрывале темного бархата.

Ромка чувствовал себя обескровленным, раздавленным и выжатым. Всё вокруг фальшивое… И лес, и река, и озеро, и вся эта тишина… Хотя, какая еще тишина? Всё вокруг шепчет. Смеется. Зовет. Плачет. Насмехается. Ревёт.

Грудь сдавливала неведомая сила, сердце стучало неровно, дыхание сбивалось и было рваным. На языке присутствовал металлический привкус и мерзкое послевкусие сырой зайчатины, а в горле пересохло. Тело Ромки покрыл липкий холодный пот, и парня бросало то в жар, то в холод, когда он всё больше перебирал всевозможные мысли.

…пусто. Совсем пусто. Я же дышу, да? Сердце бьётся? Бьется. Душно.

Они смотрели, они ждали… Ворон – он же знал, что всё сорвётся. Знал и молчал. Лис усмехнётся, я уже слышу его усмешку. Ассоль светилась… светилась, как будто это ей всё в радость, её власть… да что я вообще тут делаю?!

Нет, я не хочу. Не хочу. Не буду. Никто не вправе решать за меня. Я не кукла. Я не… не…

Ромка рухнул на землю и весь сжался. Он чувствовал себя, как загнанный в угол зверек. Он был вынужден дожидаться своего часа, ведь… другого выхода не было?

В голове гудели слова Ворона:

"…но, если мы ничего не сделаем, ты всё равно здесь останешься. Только уже в маске".

И правда всё равно останусь?.. Неужели финал один? Нет… я не позволю…

Шёпот и прочие лесные звуки стали громче. Они обострялись и всё с новой силой долбили по вискам, проникали внутрь и окутывали не только разум, но и всё Ромкино тело.

Только шум. Вечный шум. Лес шепчет, река хохочет, ветки трещат – будто они все говорят обо мне. Обо мне, обо мне, обо мне… Да замолчите же вы! Замолчите! Замолчите!!

Тучи сгущались. Рома бросил взгляд в сторону соснового леса.

А она стоит. Стоит, ждёт. Ждёт меня. Из века в век ждёт… чтобы я упал. Чтобы я…

Он не собирался мириться с тем, что должен стать жертвой. Но чувство безысходности не давало покоя: душило своими петлями и стягивало грудь. Горькое осознание, что ничего нельзя было изменить, перевешивало пустые надежды. Или… всё-таки можно спастись?

Внутри что-то сорвалось и со свистом полетело вниз.

Убить. Вот и всё.

Просто взять – и убить её. Разжать эту петлю. задушить, разорвать, сломать.

И тишина. И всё кончится. Всё кончится…

Гром. В глазах мерцало. Кто-то отвратительно играл на расстроенной скрипке и терзал её порванные струны. Зрачки расширились. Рома судорожно сжимал кулаки. Челюсть сводило, зубы трещали. Он залился неестественным хохотом.

Да. Да! Я не их хранитель. Я не их раб. Я не их волчонок. я… Я человек. последний человек здесь. И я докажу это.

Ассоль. Ассоль!! Я иду. Слышишь? Я иду…

Закапали первые капли – и небо сразу обрушилось проливным дождём. Рома поднялся и рванул в сторону леса, сразу споткнувшись и с грохотом упав на землю. Грязь в рот, камни в колени. Он встал и побежал снова.

Бежал – и ничего не видел. Перед глазами всё прыгало серыми вспышками, дыхание рвалось клочьями. Он спотыкался и падал почти на каждом шагу. Снова упал – лицом в холодную жижу, хрипя и давясь мокрой землёй. До чего же жалким был его вид: грязь в волосах, кровь на губах. Он захрипел, плюнул и пополз вперёд. Оперся о дерево, встал – и опять побежал, шатаясь. Ноги цеплялись о корни, ветки били по лицу, будто когти. Грудь разрывало от боли, сердце колотилось так, что, казалось, оно вот-вот выскочит наружу.

В голове звенело: беги, беги, беги!

Где-то внутри всё оборвалось, и бег уже не принадлежал ему самому. Ноги выбивали рваный ритм по размякшей земле. Руки цеплялись за воздух, как будто Рома мог схватиться за него и удержаться. В ушах грохотала кровь.

Дождь барабанил по голове, будто кто-то смеялся и хлопал в ладоши. Лес растягивался, тянулся, казался бесконечным. Каждый ствол деревьев будто двигался ближе, склонялся, подталкивал его вперёд.

"Убить её… задушить… чтоб не мучила… чтоб всё кончилось…", – мысль колотилась, сбивалась, превращалась в обрывки слов, которые он сам шептал сквозь зубы.

Дышать стало невозможно. Лёгкие рвало изнутри, дыхание заходилось всхлипами, как у загнанного зверя. Губы горели солью, а рот полнился железным привкусом крови – он не заметил, как прикусил язык.

Вдруг показалось, что кто-то идёт рядом. Чьи-то шаги, чьи-то тени, силуэты в масках – мелькали между деревьями, то сбоку, то сзади.

Рома огрызнулся вслух:

– Уйдите! УЙДИТЕ!

И сразу понял – это он кричит не на них. Он кричит на сам Лес.

Ноги сами вынесли его к заброшенному лагерю. Он, не соображая, куда бежит, вцепился в ржавый забор, перевалился через него и с грохотом рухнул на землю. Поднялся, шатаясь, и снова бросился вперёд – туда, где среди чёрных, обугленных стволов пряталась мёртвая поляна, на которой ничего не росло.