Сосновый Бор

– Нет, Рома… Тебе нужно привыкнуть к загадкам. Без них Лес быстро наскучит. А потом он возьмёт тебя силой.

По спине пробежал холод, несмотря на жар костра.

Ассоль чуть отодвинулась, чтобы он видел её лицо: глаза светились мягко, но в этом свете было что-то древнее, неподвижное.

– Я вижу, как Лес к тебе тянется, – сказала она так, чтобы слышали все. – Не к ним… – едва заметный кивок в сторону остальных. – К тебе. Он слушает твои шаги. И я не знаю, понимаешь ли ты, что это значит…

Лис хмыкнул:

– О, нашёл себе любимчика! – бросил он в сторону леса. – Ну да, чего уж там… Ты ему нравишься свеженький, ещё с человеческим запахом!

Кабан хохотнул, но Лис даже не посмотрел на него. Он, как будто ненароком, взглянул на Ассоль: взгляд скользнул по ней чуть дольше, чем нужно, и в нём было что-то нехорошее, почти укор.

Ассоль не отводила глаз:

– Или не пытайся сопротивляться. Если он выбрал тебя, то лучше просто… принять.

– Ага, принять… – Лис усмехнулся, но как-то без огонька. – Знаешь, Ромашка, нас тут всех когда-то "принимали". Только кто-то после этого ходит в маске, – он постучал пальцем по своей. – а кто-то уже не ходит нигде.

Рома попытался уловить смысл, но Лис уже снова растянул губы в своей фирменной лисьей ухмылке и скрестил руки на груди, хитро поглядывая на юношу.

– Впрочем, тебе-то, конечно, повезёт… Ты же особенный, ведь так?

Хитрец, не поворачивая головы, бросил взгляд к Ассоль, и Роме показалось, что в этом движении было что-то вроде вызова. Та лишь слегка улыбнулась, будто не заметила, и смущенно сжалась.

Рома почувствовал, как что-то внутри трепыхалось – тонкая нить тревоги, которая только начинала тянуться из темноты. Лис сидел неподвижно, чуть опустив голову, и смотрел на юношу иначе – не так, как раньше: не с насмешкой, а с каким-то глубинным чувством.

Вокруг стояла непривычная тишина, словно сама природа замерла в ожидании. Вдруг с одной из высоких ветвей донёсся резкий, пронзительный крик ворона – тяжёлый, будто предупреждение, эхом прокатившийся по лесу.

Лис тихо произнёс, а уголки его губ дрогнули в слабой ухмылке:

– Осторожнее, Ромашка… Лес – не просто место. Он слушает. Он видит. И иногда играет не с теми, кого выбираешь ты.

Ассоль, которая вздрогнула от криков ворона, вжалась в Рому, словно желая защититься, а тот растерянно накрыл своей ладонью её холодные пальцы. Парень перевёл взгляд на Лиса и почувствовал, как шёрстка на спине встала дыбом. Что-то во взгляде рыжего было иначе, как будто он уже понял что-то, что пока не дано понять Роме.

Лес вокруг словно задержал дыхание. Казалось, будто в каждом шорохе и каждом вздохе ветра спрятан чей-то взгляд.

Крик ворона вновь разорвал тишину, теперь уже ближе, и Рома вздрогнул, как будто лес сам напомнил: за каждым шагом следят.

Напряженную тишину прервали Лисица с Кабаном:

– Сейчас в лужу сядет… – тихо прыснула от смеха девушка, обращаясь к соратнику и искоса поглядывая на Ромку. Кабан сидел и с усмешкой поддакивал.

Рома почувствовал, как внутри что-то шевельнулось. Словно лес и эти Звери играют с ним в кошки-мышки, не раскрывая всей правды и одновременно проверяя его на прочность.

Лис молчал, но его глаза блестели иначе: в них пряталась не просто хитрость, а какая-то тень усталости и скрытого огня. Рома заметил, как рыжий словно чуть сжал челюсть, пытаясь сдержать что-то внутри.

– Так и живём, – наконец тихо сказал Лис, всё не отводя взгляда. – на грани огня и тени. Только те, кто поймут, когда нужно сгореть, не станут пеплом.

Рома, задумавшись, посмотрел на Лиса и чуть смягчил тон:

– А если не хочешь сгореть? Что тогда?

Лис на секунду задумался, а потом улыбнулся – этой улыбкой, что не до конца была игрой.

– Тогда просто беги… Но помни, Лес тебя догонит.

Ассоль тихо подала голос, её руки всё так же нервно теребили юбку, глаза были полны печали и какого-то незримого страха:

– Мы все бежим… но только одни находят покой в пламени, а другие – в тенях.

Сова, молчавшая всё это время, открыла было рот, но ничего не вымолвила и закрыла его. Рома почувствовал, как в воздухе опять повисло напряжение. Что-то начинало меняться, и лес неумолимо втягивал его в свою тайну.

Ромка замер, ловя на себе взгляды Зверей. В их глазах скрывалась не только насмешка или усталость, но и что-то… иное. Словно тонкий шёпот леса, который парень только начал различать.

– Так что теперь? – спросил Рома тихо, будто боясь услышать ответ.

Лисица улыбнулась, но без всякого озорства

– Игра только начинается. Ты думаешь, что сидишь в сторонке, но поверь, это не так.

Кабан хмыкнул и добавил с иронией:

– Все дороги ведут в одно место. Не все идут по ним осознанно.

Ассоль потянулась ещё ближе к Роме. Её теплое дыхание ласкало ухо, голос стал чуть мягче, но в нем звучала тень чего-то глубокого:

– Ты чувствуешь, правда? Что-то меняется… Но ответ ещё спрятан в темноте.

Вдруг сгустилась тишина, и из глубины леса вновь раздался резкий крик ворона, словно напоминание, что в лесу многое не так, как кажется.

Рома повернулся в сторону звука, спина покрылась холодным, липким потом. В лесу таились тайны, и они только начинали раскрываться.

XXVI. Говорящие деревья.

После всех событий, а особенно ночной прогулки, Рома давно перестал спать спокойно. Да что там спокойно? Он стал спать намного меньше. Это ужасно изматывало парня: он сделался более тревожным и раздражительным, что сказалось не только на его моральном и физическом состоянии, но и на взаимоотношениях с родителями. Рома всё чаще огрызался, а во время разговоров с ними будто выпадал из реальности – он их слышал, но не слушал.

Мысли сыпались одна за другой, сбивая дыхание, и парень всё больше жил в собственной голове – измученный потоком сомнений, тревог и странных идей. Постепенно в нём поселилась паранойя: казалось, что из лесной тьмы за ним постоянно кто-то наблюдает и тихо нашёптывает ему в спину. Даже дома Рома не чувствовал себя в безопасности. Порой ему мерещились тёмные силуэты в окне или еле заметное шевеление листвы в безветренную ночь.

Ко всему прочему, погода в Сосновом Бору тоже ухудшилась. Настали длительные пасмурные дни, солнце скрывалось за тучами, участились дожди, воздух стал холоднее. Лишь ночью изредка показывался острый полумесяц за мрачным небосводом – словно улыбка чеширского кота. Звёзды потускнели и больше не горели так ярко, как раньше…

Ромка всегда был чувствителен к природе и всем её изменениям, поэтому чувствовал себя особенно плохо. Больше всего его добивали кошмары, связанные с Лёвой. Он так и не смог его отпустить…

Филатов очутился у реки. Всё было как в тумане… Вдали – удаляющаяся фигура юноши с кудрявыми, золотистыми волосами. Послышались звуки воды и пузырей, рушивших спокойствие речной глади. Рома плакал и пытался спасти того, кого унесла река…

Картинка сменилась, и юноша увидел, как Лёва играет и плачет: его окровавленные пальцы метались по клавишам и спотыкались, оставляя алые капли на белых и чёрных плитках.

Однако музыкант не сдавался и, сквозь слёзы, продолжал играть. Но мелодия была фальшивой, корявой и даже жуткой из-за расстроенного инструмента – как истошный крик, жалобный стон и безудержное рыдание, будто само фортепиано плакало и страдало вместе с несчастным музыкантом.

Рома закрывал глаза и затыкал уши, чтобы ничего не видеть и не слышать, но это не помогало: всё было так же видно и прекрасно слышно. Тут к нему повернулся Лёва. В когда-то радостных и ярко-зелёных глазах теперь не было того огня – он потух и покрылся сажей. Кожа друга внезапно побледнела и стала синеть.

– Помоги… мне… – прохрипел Лёва, еле шевеля лиловыми губами.

Рома кинулся к другу, но тот исчез вместе с фортепиано, и перед ним возникла следующая картина: незнакомая комната с приглушённым светом; клавишный инструмент – за ним сидит Лёва, от которого исходит вдохновение и безмятежное счастье.

Ромка, тяжело дыша, сел напротив друга на диван. Лёва даже не взглянул на товарища – он его не видел. Мелодия лилась рекой и радостно звенела.

Звук ключей.

Скрип двери.

В глазах у Лёвы вспыхнул дикий ужас, и он быстро захлопнул крышку фортепиано. Однако в тот же момент в комнату вошёл он – Михаил Григорьевич. Мужчина дико посмотрел на это зрелище.

– Ах ты поганец! – он замахнулся и ударил сына по лицу. – Не смей осквернять дух матери!

Удар.

Ещё один.

Лёва весь сжался, не в силах дать сдачи, и задрожал, как осиновый лист. Внутри Ромы всё вспыхнуло. Не выдержав того, что Лёва молчит, он налетел на его отца с кулаками – и в тот же миг всё растворилось.

Сердце колотилось, как после марафона. Рома огляделся и не сразу понял в темноте, где находится. Вдали горел слабый фонарик. Парень подошёл ближе и понял, что оказался в актовом зале. Фонарик лежал на том самом старом фортепиано, а за ним сидел Лёва: весь сгорбившись, он почти лежал на инструменте, положив голову на клавиши.

Тихие всхлипы.

У Ромки сжалось сердце, а по рукам пробежал мороз, рассыпавшийся по всему телу. Лёва сидел и тихо плакал. Не играл – только плакал. В руках у него было что-то – фотография. Рома вгляделся и увидел удивительно красивую женщину в красном платье, с длинными, роскошными, золотыми, живыми кудрями до пояса. На её лице сияла улыбка, а изумрудные глаза излучали тепло, какое могло исходить только от солнца.

И тут Рома всё понял.

Понял, кто эта женщина, на которую так был похож Лёва. Понял, почему друг сидит за инструментом и так тихо, но горько плачет.

Лёва поставил фотографию на подставку и со всей нежностью заиграл тот самый «Сентиментальный вальс» Чайковского. Рома не мог слушать эту композицию… Слишком много воспоминаний она приносила.

Лёва не дошёл даже до середины: руки начали играть мягче, слабее, пальцы стали попадать мимо нот, губы задрожали. Он прекратил игру, с грохотом обрушился на клавиши и тихо завыл.

Ветер тоже завыл – и выбил оконные стёкла. Рома зажмурился, закрыл уши, но не стал кричать, чтобы заглушить истошные и болезненные звуки. Он сел на корточки и сжался в комок нервов, желая поскорее проснуться.

Однако картины менялись одна за другой: смерть Лёвы, его слёзы, душевная игра, смех, а затем – ужасные сцены с отцом, вылазки в заброшенный лагерь для репетиций, ночная игра и вновь слёзы, слёзы, слёзы…

И такое случалось уже нередко: Роме либо ничего не снилось, либо снились кошмары с Лёвой.

Как-то раз парень очнулся ночью и ощутил, что ему невыносимо душно – даже открытые окна не помогали. Ничего не оставалось, как заняться тем, что стало слишком привычным, – выйти на прогулку в лес. Внутри у Ромки бушевали страх и паранойя, что его состояние ухудшится, однако, выйдя наружу, он сразу почувствовал облегчение.

Во-первых, на небе светилась лунная улыбка чеширского кота – острая, почти прорезавшая ночную мглу. Во-вторых, не было ни единой тучки, а с листьев медленно скатывались дождевые капли. Лужи растекались по земле, как зеркала, в которых отражались и косматые лапы сосен, и колючие звёзды, и ледяной небесный серп.

Воздух был освежающим, сырым и прохладным. Одетый в спортивный костюм, Рома зашагал по мокрым и хлюпким тропинкам.

Тишина… Благословенная и священная. В ней Ромка наконец ощутил спокойствие, а не тревогу. Лишь капли тихо касались сырой земли и влажной травы, покрытой маленькими бриллиантами и колючими звёздами, упавшими с бархатного неба.

Неужели снова это чувство, по которому Рома так скучал?.. Воссоединение с природой и нежность… правда, теперь ледяная, но такая родная. Дыхание выровнялось, дрожь в сердце унялась, и наступила безмятежность. Лес был очарователен и прекрасен – всё такой же таинственный и загадочный, но во всех его тайнах всё же было что-то манящее, а не пугающее… Получается, не такой уж он и ужасный или страшный, как Роме успели внушить.

Или это дождливая ночь так успокоила и приукрасила лес?

Горели фонари – старые бетонные столбы с ослепительным светом. Но чем дальше углублялся Рома, тем реже они встречались, и путь ему освещали лишь небесные искры да белоснежный серп луны. Ромка решил пойти другой дорогой и поднялся на холмик, спотыкаясь о кривые корни деревьев, вылезавшие из-под земли. Парень прикоснулся к сосне и вдохнул её аромат… Хвойный, с густой смолой, стекавшей по коре дерева. Рома посмотрел наверх и задумался, сколько десятков лет уже стоит эта величавая сосна и наблюдает за лесной жизнью…

Дальше Рома прошёл мимо полянки, на которой часто собираются отдыхающие большой компанией – пожарить шашлыки, приятно провести время, развести палатки и просто погулять. Деревья уже редели, с вершины холмика открывался вид на бескрайнее поле, а за ним тянулась густая линия леса, за которой скрывалась длинная река и едва заметный соседний берег. Там располагался ещё один лес и деревенька с крохотными домиками и яркими столбовыми фонарями. За горизонтом возвышались длинные, высокие трубы заводов…

Рома вспомнил, как парил здесь, а потом – там, вдали, вместе с Совой…

Сердце покрылось глазурью приятной тоски и какой-то лёгкости. Рома мягко, едва заметно улыбнулся синим облакам, плывущим по мрачному небу.

Глазурь стала гнить.

Рома вспомнил то, что происходило с ним дальше: начиная с внутренних ощущений, червивого эгоизма, и заканчивая гибелью близкого, единственного друга. Болезненные воспоминания обрушились на юношу с новой силой. Ему было не только горько из-за невыносимой потери, но и противно от самого себя. Ещё и все эти кошмары…

Ромка сел на траву и поджал колени, глядя вдаль, на ночной пейзаж.

"Как же больно. Почему я такой? Почему я ничего не сделал? Я никак ему не помог… Ни разу не поинтересовался, как у него дела…"

Рома ужасно корил себя и, наверное, больше всего стыдился тех паршивых мыслей, которые наседали на него во время ночного полёта… Как он думал, какой Лёва никчёмный, ничего из себя не представляющий, и что ему никогда не понять его – бедного Ромочку. Он ведь так страдал от неразделённой любви!..

Как же Филатову стало мерзко от самого себя: хотелось отмыться от этого чувства, но оно словно въелось в кожу, периодически прожигая её насквозь.

Сзади послышался хруст ветки.

Рома обернулся – пусто. Только тени сосен, вытянувшиеся, как сторожа, глядели на него чёрными провалами крон. Он выдохнул и снова уставился на реку.

– Ишь, задумался… – прозвучал совсем рядом чей-то знакомый бархатный шёпот.

Рома резко повернулся – за его спиной уже стоял Лис, ухмыляясь в полумраке.

– Ты чего здесь один, а? – спросил он, будто ничего странного не происходило. – Лес ночью – он ведь особенный… Особенно для тех, кто в нём свой.

– Свой? – нахмурился Рома.

Лис подмигнул и отвёл взгляд к чёрным зарослям.

– Да-да, Ромашка, свой… Но ты потом поймёшь. Не сразу. Не всё возможно узнать, пока сам Лес не решит, что пора.

Вдруг из глубины деревьев раздался каркающий крик – низкий, хриплый, будто рвущий тишину изнутри. Лис только улыбнулся шире.

– А вот и первый гость пожаловал… – произнёс он тихо, почти радостно. – Давай, Ромка, не задерживайся… И смотри, не заблудись!

Огненно-рыжие волосы сверкнули в звёздном свете, а на лице отразилась чуть насмешливая, чуть усталая улыбка.

– Я… не заблужусь, – буркнул Рома.

– А если заблудится тот, кто тебя ищет? – Лис приподнял бровь, будто сказал что-то очевидное.

Рома хотел спросить, что он имеет в виду, но Лис уже оттолкнулся от ствола и зашагал в тень. Через пару мгновений он просто растворился в лесу, будто его и не было.

Ромка поднялся, отряхнулся и двинулся дальше, не разбирая дороги. Каждый шаг глухо и влажно отдавался в сырой земле. Молочный серп то прятался за клочьями облаков, то выныривал вновь, коварно улыбаясь.

Тем не менее дальше путь стал странно меняться. Тропинки, которые Рома знал с детства, будто переплелись в другом порядке. Аромат хвои стал гуще, но в нём появилось что-то горьковатое, незнакомое.

Где-то впереди тихо прошелестело:

– Помоги…

Рома замер. Голос был тихий, старческий, надломленный. Он прислушался и понял – это не человек. Это… шелест коры?

– Мы здесь… – прошелестело другое дерево.

– Верни нас… – простонало третье.

Рома поднял голову – и сердце пронзил ужас. На него смотрели уродливые, ужасающие, сморщенные старческие лица, проступающие на стволах. Вернее, они не были вырезаны… Это были самые настоящие лица: с острыми, кривыми носами, впалыми глазами с чёрными кругами, исхудавшими щеками и гнилыми зубами. И всё это было как продолжение дерева.

Лица были и измученными, и печальными, и грозными, и злобными, но в них было что-то общее – потерянный взгляд и страшные морщины. Смола на стволах блестела, как застывшие слёзы. В глубине ветвей что-то тёмное мелькнуло – то ли птица, то ли ещё кто-то.

Рома ускорил шаг, стараясь не оборачиваться, но ряд говорящих деревьев-мучеников не кончался. Они плакали. Кто-то тихо выл, кто-то бранно ругался и почти плевался желчью, а кто-то тянулся к Роме косматой лапой, словно пытаясь остановить его и рассказать что-то важное. Но сквозь рыдания и невнятный сумбур разобрать было невозможно.

– Милок, выручи… Спаси! Не дай погибнуть в безвременье…

– Возврати нас в свет… – донеслось справа, хрипло и со стоном.

– Грех на нас положен, да не наш он, не наш! – зашуршало корой древо с осунувшимся, словно из воска, лицом.

– Нет! Провинились мы… грешники поганые!

Рома замедлил шаг. Сердце болезненно толкнулось в груди, будто пытаясь вырваться наружу. Он не верил ушам – и всё же слышал отчётливо, слишком отчётливо.

– Не взирай в очи лукавой… – приглушённо, но настойчиво донеслось из темноты. – Станешь ей братом – и корни твои в землю навек лягут…

– Улыбнётся – и сыщет путь к сердцу, а оттудова – нет дороги вспять, – прошамкал другой, с пустыми глазницами, из которых сочилась тёмная смола.

У Ромы пересохло во рту. Он машинально сглотнул, но это не помогло.

Вдруг совсем близко, будто за самым плечом, раздалось:

– И мы ходили по земле, как ты, покуда не сотворили с ней злодеяние проклятое… да оттоле Лес нас и пожрал…

Слева что-то резко хрустнуло. Рома дёрнулся и оглянулся – пусто. Только тьма между стволами, плотная и вязкая.

– Лес глотает тихо, милок… а коли доглотает – стоять тебе до века, – с горьким смешком выговорил высокий еловый ствол.

– Али пощадит… да за то и расплатишься, – добавил другой, и его губы дёрнулись в кривой усмешке.

Рома почти побежал. Ноги путались, дыхание сбивалось, но он упрямо шёл вперёд, стараясь не смотреть по сторонам. Однако голоса не отставали:

– Имя твоё ведомо нам…

– И роду твоему ведомо наше…

– Беги, покуда можешь! – вдруг выкрикнул один из стволов.

Крик ударил, как колокольный набат, – гулко и больно, отдаваясь где-то под рёбрами.

Лес, казалось, сомкнулся. Воздух стал плотнее, будто его можно было резать ножом. И вдруг – тишина. Всё оборвалось разом, словно кто-то щёлкнул пальцами. Лишь тёмный силуэт скользнул в глубине ветвей – и исчез.

А за первым рядом деревьев вдруг показалась Лисица. Она стояла босиком в траве, будто ждала Рому. Волосы блестели в звёздном свете, глаза сияли.

– Идём! – сказала она просто. – Ночью вода другая.

Рома замер на месте, не в силах прийти в себя после говорящих деревьев.

"Что это, вашу мать, было?!"

Увидев Лисицу, Рома попятился назад, словно зашуганный зайчишка.

– Куда? – выдохнул он, и голос сорвался от испуга.

– К реке.

Её улыбка была слишком безмятежной.

– В тихом омуте… самое интересное…

После услышанных рыданий говорящих деревьев Рома не желал никуда идти с какой-то там Лисицей, которая с обольстительной улыбкой стояла и внимательно разглядывала его. И тут где-то в глубине памяти хлестнуло воспоминание: ледяная вода, тёмные пузырьки, руки, исчезающие в глубине и царапающие пятки… Какая-то смутная, едва уловимая и туманная дымка некоего сна, снившегося ему очень давно, возникла из ниоткуда.

– Ну уж нет, Кума! – нахмурился Рома. – Никуда я с тобой не пойду…

– Ну, Ромчик… – сладко-сладко протянула Лисица, медленно подходя к нему.

– Иди куда шла! – рявкнул парень.

Рот Лисицы скривился, глаза злобно сощурились, и она зашипела:

– Ну и дурак ты!.. Пожалеешь! Обо всём пожалеешь! – она откинула длинную лохматую косу назад. – До встречи, Волчонок… Ещё с тобой увидимся.

Обиженная девушка скрылась в лесной тени.

Рома усмехнулся: не так-то просто его провести! Какие-то странные деревья-старики спасли ему жизнь – и главное, как вовремя! Ромка был очень доволен, что не попал в ловушку Лисицы, но всё же напряжён, и со смешанным чувством зашагал в сторону дома…

XXVII. В поисках утешения.

Рома возвращался домой, но его не покидало чувство, что лес идет за ним. Звуки шагов позади, шуршание травы, шум листвы, который повторял движения парня… Когда Рома оборачивался – пусто. Шел – всё повторялось. Когда он уже не выдержал, снова обернулся и крикнул:

– Отвали от меня! – Рома, правда, не знал, к кому обращался. – Я… тебя побью!

Тишина. Роме стало забавно и даже неловко, представив, как он выглядит со стороны: парень ходит один по лесу и общается с пустотой или… с кем-то другим?

Он ускорил шаг, но лес будто подстраивался: ветки наклонялись, скользя листьями по его плечам, трава цеплялась за штанины, а корни вдруг оказались выше, чем раньше. Полумесяц прятался за облаками всё дольше, и каждый раз в темноте казалось, что тень от какого-то ствола шевелилась.

– Вот ты и заметил, – прозвучало сбоку, и Рома вздрогнул.

Из-за дерева, как ни в чём не бывало, вышел Лис. Опять он! Руки в карманах, улыбка тёплая, но глаза… слишком внимательные.

– Ты чего тут всё один бродишь? – спросил хитрец, словно встретил соседа возле колодца. – Не надоело? Домой не хочется?

– Опять ты?! – скривился Рома, всё ещё не успев отдышаться. – Что ты пристал ко мне?!

Лис медленно прошёл мимо него, проводя пальцами по шершавой коре:

– Вот знаешь… у Леса память длинная. И шаги твои он теперь помнит.

Рома нахмурился:

– Ты сейчас про что?

– Про то, что он идёт за тобой. Не оборачивайся. Обернёшься – он остановится, и всё начнётся сначала. – Лис скосил глаза в темноту между стволами, а потом снова посмотрел на Рому. – Ты ж хотел, чтоб отстал? Так лучше не зови.

В ответ Рома только фыркнул, но теперь шёл осторожнее, Лис шагал рядом. Казалось, каждое Ромкино слово и движение Лес действительно слышит.

Вдруг где-то сбоку пронёсся сухой шёпот, словно кто-то огромный втянул воздух сквозь листья:

– Не верь им…

Рома резко остановился.

– Ты это слышал?

– А что я должен был слышать? – Лис, не поворачиваясь, тихо засмеялся. – Лес много чего говорит. Но не всем.

Он обернулся и чуть тише, почти шёпотом, добавил:

– Иногда он и мне врёт.

Рома сделал вид, что не услышал Лиса. Они вдвоем шли в тишине и Ромке было не очень уютно: эта Лисья Морда не отстает… и тропинки путаются, дорога до дома будто не кончалась.

Лис пнул шишку под ногами.

– А вот скажи… Тебе ведь ужасно страшно, я прав?

– Мне?

– Ты и меня боишься, не так ли? – Лис опередил Рому и встал прямо перед ним, заглянув в глаза юноши.

Рома замахнулся от неприязни, а хитрец ловко избежал удара и захохотал своим грудным, бархатным голосом.

– Ай, Волчишка!.. Хотя, какой ты Волчишка? Скорее зайчишка…

Он прищурился с оттенком издевки, а затем продолжил:

– Ромашка! Ну что же ты такой нетерпеливый? Такой раздражительный? Ну, ты совсем не поменялся! Всё такой же озлобленный с нашей первой встречи!

– Что ты хочешь от меня? – устало спросил Рома.

– Я? Ничего. Просто интересно за тобой наблюдать… Как ты смотришь, как слушаешь. Как боишься того, чего ещё толком не понял… – Лис говорил мягко, но в каждом слове сквозила насмешка. – А ведь страх – он сладкий. Его можно растягивать, как мед. Лес это любит.

Рома нахмурился, но промолчал. Лис, видимо, этого и ждал – ухмыльнулся и пошёл дальше, не оглядываясь:

– Иногда так и хочется рассказать тебе больше, чем нужно… Посмеяться над твоей ошарашенной физиономией! – он тихо захихикал. – Но стоит ли?.. Осторожнее, Ромашка…

Слова зазвенели в ушах, и Рома поймал себя на том, что шаги теперь стали тише, как будто он крадётся, а не идёт. Где-то в ветвях пробежала тень, и, поклялся бы он, в темноте что-то блеснуло – глаза, не меньше.