Сжигая себя

Пауза, которая последовала, была самой тяжелой, самой звонкой в жизни Эрики. Она была наполнена не молчаливым сочувствием, а расчетливым ожиданием — взяла ли дочка в себя в руки, услышала ли здравый смысл. И затем прозвучал финальный, убийственный, методичный удар, нанесенный с ледяной точностью:

— И, Эрика, умоляю тебя, прекрати, ради всего святого, рыться в его личных вещах. Это… это так низко. Так недостойно тебя. Ты не какая-нибудь уличная, истеричная жена забулдыги, которая выискивает в карманах следы гулянок. Ты — Эрика Орлова. Веди себя соответственно своему положению. Доверяй мужу. Он этого заслуживает.

Шок был не горячим, не обжигающим, а ледяным и абсолютным. Он не опалил, а заморозил всё изнутри, превратив кровь в ледяную крошку, а внутренности — в ком спутанных, одеревеневших проводов. Это была не поддержка. Это было откровенное, рассчитанное предательство. Холодное, одобряющее сторону Антона, словно её мать уже была в курсе. Или… или её уже мягко, неуклонно «обработали». Антон мастерски умел разговаривать с людьми, вкладывать в их головы нужные мысли, обрамленные безупречной логикой и щедрыми жестами. Он обеспечивал. Заботился. И эта всепоглощающая, удушающая «забота» оказалась золотой клеткой, в которой теперь томились они обе — и дочь, и мать, купленные одной ценой.

— Я… я поняла, — прошептала Эрика, и голос её сорвался на полуслове, превратившись в хриплый, беззвучный выдох. — Прости, что разбудила. Спокойной ночи, мама.

Она бросила телефон на диван из белого сафьяна, как бросила бы ядовитую змею, не дослушав возможных новых аргументов в пользу своего же благополучия. В ушах стоял непрерывный, высокочастотный звон, заглушавший всё. Одиночество, которое обрушилось на неё следом, было таким плотным, всепоглощающим, что его можно было не только потрогать, но и ощутить его вкус на языке — вкус пепла и металла. Она была одна. Совершенно, абсолютно, безоговорочно одна в этой огромной, безупречной, стерильной ледяной коробке, парящей на вершине мира, откуда не было слышно крика.

Её взгляд, медленный, тяжелый, упал на собственную руку, все еще инстинктивно сжатую в тугой, болезненный кулак. Тот самый кулак, который несколько минут назад сжимал шелковый платок, как сердцевину греха. Она медленно, с трудом, разжала пальцы, один за другим, преодолевая сопротивление собственных сухожилий.

Запах. Он все еще был там. Въевшийся не только в линии ладони — в бугор Меркурия, линию сердца, — но и глубоко под ногти, в микроскопические заусеницы. Этот пудрово-сладкий, удушающе-роскошный аромат лжи и физического предательства, смешанный теперь с ее собственным запахом страха и пота.

С отвращением, граничащим с животной, слепой истерикой, она начала тереть ладонь о мягкий, дорогой кашемир халата. Сильнее, грубее, с отчаянием. Ткань была нежной, она не очищала, а лишь размазывала невидимое пятно. Запах не выветривался. Он, казалось, въелся в самую структуру кожи, в поры, в клеточную память, став частью ее химического состава.

Она почти побежала в ванную комнату, огромное, сияющее помещение, отделанное плитами полупрозрачного белого оникса с приглушенной золотистой подсветкой, напоминавшее гробницу фараона. Схватила тяжелый кусок французского мыла от Claus Porto с изысканным ароматом майской розы, стала яростно намыливать руки под струей почти кипятка, бившей из позолоченного крана. Пена была густой, бархатистой, душистой, но сквозь чистый, невинный запах розы, как сквозь толстый слой снега, все равно пробивался тот, другой, порочный и знакомый. Она выдернула из стаканчика щетку для ногтей, жесткую, из натуральной щетины, с ручкой из слоновой кости. И начала скрести. Сначала медленно, методично, потом всё яростнее, неистовее, глядя, как белая, ухоженная кожа на костяшках и подушечках пальцев краснеет, воспаляется, покрывается сеточкой мелких, кровавых царапин. Боль была острой, чистой, примитивной. Она заглушала другую боль — внутреннюю, разрывающую, непереносимую. Каждое движение щетки было криком, который не мог вырваться из горла.

Она скребла, пока вода в раковине из цельного куска оникса не стала слабо-розоватой от лопнувших микроскопических капилляров. Остановилась, запыхавшись, опершись о холодный камень мойки. Поднесла дрожащие, обожженные, ярко-красные руки к лицу, вдыхая глубоко, с вызовом.

Запах всё ещё был.

Он был слабее, приглушенный, смешанный теперь с розой, кровью и болью. Но он был. Он проник внутрь, как и знание. Как и горькая, окончательная правда. Его нельзя было смыть. Его можно было только принять. Или… возненавидеть.

Эрика подняла глаза и встретила в огромном, безжалостно честном зеркале собственный взгляд. В глазах цвета янтаря, тех самых «активов», не осталось ни прежнего тепла, ни отражения огней города, ни блеска от шампанского. Только пустота выжженной степи. И в глубине этой пустоты — первая, едва зарождающаяся, но невероятно холодная и твердая, стальная искра чего-то нового, чужого. Не боли. Не отчаяния. Не страха. А тихой, беззвучной, абсолютной ярости. Ярости загнанного в угол зверя, у которого отняли всё, даже право на сочувствие.

Она вытерла руки насухо безупречно чистым, пушистым полотенцем из египетского хлопка, оставив на белоснежной ткани легкие, размытые розовые отпечатки, похожие на отдаленные созвездия. Вышла из ванной. Прошла мимо брошенного пиджака, мимо смятого чека, лежащего на барной стойке, как обвинительный акт. Она подошла вплотную к панорамному окну, до самого стекла. Внизу, в черной бездне, Москва сверкала миллионами равнодушных, холодных огней — офисных, рекламных, домашних. Она была на самой вершине. И с этой головокружительной высоты падать было особенно страшно. Особенно смертельно.

Или… особенно освобождающе.

Она больше не чувствовала страха. Только лед, намерзший в груди, в жилах, в душе. И стойкий, неистребимый запах чужих духов «Flora» от Gucci, который теперь навсегда, как клеймо, как приговор, стал частью химии её тела, её новой, чудовищной реальности. Реальности, в которой не было больше места иллюзиям. Только ясность, холодная, как лезвие, и твердая, как алмаз, решимость.

Глава 5. Ночные тени. Текст из бездны.

Тишинав пентхаусе перестала быть просто гулкой. Она стала абсолютной, плотной, живойсубстанцией, в которой застревало и терялось каждое движение воздуха откондиционера, каждый отдаленный гул лифта в шахте, каждый предательски громкийудар ее собственного сердца. Антон не вернулся. Его лаконичное «не жди»,брошенное в смс, обрело буквальный, тяжелый, зловещий смысл. Он не простопросил не ждать — он устранил саму возможность ожидания, оставив вакуум.

Эрикане лежала в их огромной постели, ворочаясь на простынях, которые теперь пахлитолько ее собственным страхом, дорогим кремом для тела и призраком егоотсутствия. Она пересекла невидимую, но железобетонную границу. И физическую, иморальную. Она вошла в его кабинет. Дверь, всегда прикрытая, сегодня была приоткрытана сантиметр, будто сама судьба (или его самоуверенность) приглашала ее внутрь.

Этобыла не комната. Это был ковчег его абсолютной, ничем не разбавленной власти.Весь остальной дом, несмотря на дорогую, выверенную сдержанность, все же был ихобщим, пусть и условным, пространством, где висели выбранные ею картины молодыххудожников, стояла ее любимая кристальная ваза Lalique. Здесь же царил чистый,стерильный, безжалостно мужской мир. Стиль — не просто хай-тек. Это былмилитари-хай-тек, архитектура тотального контроля. Стены, обшитые чернымматовым, почти поглощающим свет деревом венге. Пол — отполированный дозеркального, ледяного блеска индустриальный бетон, холодный даже черезтончайшие шелковые носки, пронизывающий ступни до костей. Мебель — угловатая,из матовой стали, черной кожи Nappa толщиной в палец, и тяжелого, дымчатогозакаленного стекла. Ничего лишнего. Ни одной смягчающей кривой линии. Ни одногослучайного, эмоционального предмета. Все подчинено функции и впечатлению.

Воздухздесь был другим, чужим. Он пахло не бытом, а войной. Сладковатым дымом старых,выдержанных кубинских сигар Cohiba (хотя он публично «бросил» три года назад,после небольшого скандала с давлением), терпкими, дубовыми нотами коньякаArmagnac марки «Darroze», который он пил строго по одной рюмке после особоудачных, «кровавых» сделок, и чем-то еще — едва уловимым запахом озона отдорогой техники, холодной стали и того самого «холодного пота» непомерныхамбиций. Власть. Здесь она пахла именно так — резко, неуступчиво, по-мужски,без компромиссов.

Вцентре, как алтарь в храме, стоял его рабочий стол — монолит из черногомореного дуба, шириной в два метра. На нем — только три предмета, расположенныес геометрической точностью. Стальная подставка для ручек (две ручки Montblanc«Meisterstück», одна перьевая, одна шариковая, обе платиновые). Культовая лампа«Anglepoise Original 1227», повернутая строго в сторону пустого, как и всё вэтой комнате, кожаного кресла. И одна-единственная фотография в тонкой,холодной стальной раме.

Эрикаподошла, и ее босые ступни замерли на ледяном бетоне. Она взяла фотографию вруки. Их свадьба. Пять лет назад. Куршевель. Она в воздушном, усыпанномкристаллами Swarovski платье от Elie Saab, он в безупречном черном смокинге отTom Ford. Они стоят под аркой из белоснежных, пушистых пионов, которые он тогдасчел слишком банальными, но уступил. Она смотрит в объектив, улыбаясь такшироко, искренне, что щеки болят даже на застывшем изображении, ее глаза-янтарисияют мокрым, абсолютным блеском счастья. Он… Он смотрит куда-то поверх ееголовы. В сторону. На кого-то из важных гостей? На своего партнера? В будущее?Его улыбка не широкая, а легкая, едва приподнятая с одного, левого уголка.Самодовольная. Сытая. Как у человека, который только что поставил жирную,удовлетворенную галочку в важном жизненном списке: «Жениться на красивой,талантливой, социально одобряемой женщине с потенциалом». Не «любить».Не «быть счастливым». «Жениться». Приобрести.

Онапоставила рамку на место, лицом вниз, чтобы не видеть этого взгляда. Звукстекла о полированное дерево прозвучал в мертвой тишине кабинета невероятногромко, как выстрел.

Еевнимание, остроконечное, как скальпель, привлек ноутбук. MacBook Pro 16 дюймовв чехле из черной, матовой телячьей кожи, без единой царапины, пылинки. Онлежал чуть в стороне от центрального алтаря, на краю стола, как будтооставленный в небольшой спешке. Или… как будто его нарочно, пренебрежительнооставили здесь, как приманку, чтобы проверить ее, вывести на чистую воду?Паранойя, горькая и цепкая, уже пустила в ее сознании крепкие, ядовитые корни,прорастая сквозь трещины рассудка.

Онамедленно, почти церемониально, опустилась в его огромное кожаное кресло отVitra. Оно было отрегулировано под его рост, под его вес, под его позупобедителя. Она утонула в нем, почувствовав себя маленькой, потеряннойдевочкой, забравшейся на трон грозного, отсутствующего отца. Кожа, прохладная иупругая, обняла ее с непривычной жесткостью. Она провела кончиками все ещекрасных, воспаленных пальцев по сенсорной панели ноутбука. Экран мгновеннозагорелся холодным синим светом, предложив чистое, минималистичное поле дляввода пароля. Ни фоновой картинки, ни подсказки. Только цифровая крепость.

Еесердце, будто спятивший механизм, заколотилось где-то в горле, сухо и гулко.Она никогда, за все семь лет, не лезла в его дела. Это было священное,негласное правило их уклада, краеугольный камень: его мир — финансы, оффшоры,слияния и поглощения; ее мир — искусство, красота, светская репутация, «душа»их общего проекта. Теперь эти правила, как и всё остальное, кончились. Сгорелив адском пламени одного шелкового платка.

Онасделала глубокий вдох, втягивая в себя запах его власти, и начала пробовать,тыча в клавиши дрожащими пальцами. Сначала свою дату рождения. Неверно. Резкий,безжалостный вибрационный отклик. Их дату свадьбы. Неверно. Дату основания егопервой, легендарной теперь, компании «Квант». Неверно. Дату, когда онипознакомились — ту самую, которую он забыл сегодня. Неверно. Затем, стиснувзубы, пароль «Лика» с разными регистрами, с добавлением цифр 01, 07, ихпредполагаемого года начала романа. Неверно. Неверно. Неверно.

Каждаянеудача была не просто ошибкой. Это был маленький, точный удар хлыста по ее ибез того растерзанному, униженному достоинству. Кто этот человек, с которым онаделила постель и жизнь? Насколько тщательно, с каким инженерным расчетом онотгородил от нее свою настоящую, подлинную жизнь, оставив ей лишь красивую,пустую скорлупу роли «идеальной жены»? Компьютер — это цифровой ключ. К егоперепискам с Ликой (должны же они переписываться, не могут же все встречи бытьтакими). К его финансам, схемам, возможно, к счетам, о которых она не знает. Кего самым темным, самым охраняемым секретам. И он был закрыт на надежный,бронированный замок, кода к которому у нее не было. И, судя по всему, никогда ине было.

Мыслиметались в её сознании, как обезумевшие от страха птицы, бьющиеся о стеклароскошной ловушки:

«Комуты купил эти серьги, Антон? Лике? Она носит только серебро и платину, холодныеметаллы, но бриллианты и сапфиры… Да, это могло бы быть ей. Это её стиль —дорого, безупречно, но с хищной претензией на аристократизм, на наследие,которого у неё нет. Или… есть кто-то ещё? Третья? Четвертая? Кто, Антон? Ктоещё прикасается к телу, которое ты называл своим? Чьи шепоты заставляют тебяулыбаться той странной, отстранённой улыбкой?»

«Почемуона дает тебе свой платок? Напоминание о ней? Знак власти над тобой? Или ты самвзял его, как сувенир, как трофей после… после чего, Антон? Ты нюхаешь его,когда я не вижу, когда засыпаешь в очередной поездке? Ты прячешь его у сердца,как самую ценную реликвию, в то время как мои фотографии пылятся в столе? Ты…ты сравниваешь её запах с моим?»

«Чтоза 'совещание' длится до трёх, до четырёх, до пяти ночи? С какими 'инвесторами'?С теми толстосумами с пустыми глазами, чьи взгляды сегодня вечером ползали помоей обнажённой спине, как слизни? Или… 'совещание' проходит в еёминималистичной квартире в «Царевом саду», где всё сталь и стекло, как и здесь?В номере отеля «Метрополь» с видом на Большой театр? Где ты, чёрт тебя побери,ПРЯМО СЕЙЧАС? На чьей коже ты оставляешь следы своих зубов, в то время как ясижу здесь, одна, в этой ледяной гробнице?»

Онавжалась в кожаное кресло, обхватив себя руками так крепко, что ногти впились всобственные плечи сквозь тонкий шелк. Холод кожи кресла, пропитанный его аурой,проникал сквозь ткань её пижамы, сливаясь с внутренним ознобом. Она смотрела начерный, мертвый экран ноутбука, на свое искаженное, призрачное отражение в нем— бледное, почти прозрачное лицо с огромными, запавшими тенями под глазамицвета синяков, распущенные, потерявшие свой блеск волосы, похожие теперь наспутанную, траурную паутину.

Ив этот момент, на холодной стеклянной поверхности стола, точно в поле еёпериферийного зрения, завибрировал и загорелся тусклым синим светом экран еёсобственного телефона.

Звукбыл приглушенным, но в абсолютной, давящей тишине кабинета, нарушаемой толькотиканьем дорогих настенных часов «Ressence», он прозвучал оглушительно, какразрыв нервной нити. Эрика вздрогнула всем телом, как от разряда электричества,и её сердце совершило болезненный, пропущенный удар где-то в пустоте за груднойклеткой.

Онапотянулась к телефону дрожащей, всё ещё красной от скребка рукой, движение быломедленным, преодолевающим сопротивление страха. На экране, под слоем защитногостекла, горело уведомление, простое и зловещее.

«1новое сообщение. Отправитель: Неизвестный номер.»

Первая,автоматическая мысль — спам. Надоедливая реклама микрозаймов или шампанского.Вторая, слабая вспышка надежды — может быть, Антон с чужого, служебного номера?Хотя у него все возможные номера, включая те, что были у водителя и секретарей,были давно сохранены в её телефонной книге под разными метками.

Пальцем,влажным от холодного пота, она провела по экрану. Сообщение открылось. Оно былокоротким, лаконичным, как ножевой удар. Без приветствия. Без подписи. Простотри строки текста, набранные строчными буквами, без единого знака препинания,будто набраны впопыхах, одной рукой, в темноте:

«Перестанькопать

Радитвоей же безопасности

Некоторыеямы роют сами себя Засыплет»

Онапрочитала. Один раз. Быстро, скользя взглядом. Потом еще раз, медленно,заставляя каждый слог обрести вес и значение, шепотом, который сорвался наполуслове и замер в ледяном воздухе. Смысл не доходил сразу, мозг,перегруженный адреналином и болью, отказывался обрабатывать информацию,защищаясь. «Перестань копать». Копать? Она рылась в его карманах, в егопрошлом, в его лжи. Она пыталась взломать цифровую крепость его компьютера.Она… «Копать» правду. Значит, кто-то знает. Знает, что она узнала. Знает, чтоона ищет дальше.

«Радитвоей же безопасности».

Тут,наконец, леденящая, парализующая волна чистого, первобытного ужаса накрыла её сголовой, залила лёгкие, сковала конечности. Это была не абстрактная угроза. Этобыло прямое, персональное предупреждение. Она не просто открыла ящик Пандоры.Она сама, слепая и наивная, забралась в него. И кто-то СЛЕДИЛ. Кто-то ВИДЕЛ еёв галерее, её панику, её бегство в кабинет. Видел её здесь, сейчас, в темнотеего кабинета, у его компьютера. Кто-то ЗНАЛ каждый её шаг. И этот кто-то былдостаточно опасен, чтобы её безопасность стала разменной монетой.

Онавыронила телефон, как раскаленный докрасна металл. Он упал на кожаную столешницус глухим, мягким стуком, похожим на звук падающего тела. Она отпрянула вкресле, вжавшись в его спинку так сильно, что кожа затрещала, дико, безумноозираясь по сторонам. Взгляд метнулся к темным углам, к массивной дверигардеробной, которая была приоткрыта в черную щель, к огромному, во всю стенуокну. Кабинет был пуст. Абсолютно пуст. За стеклом, занимающим всю стену, спалночной, равнодушный город, усыпанный миллионами холодных, безразличных огней —офисных неоновых вывесок, одиноких окон в жилых башнях, фар редких машин.Никого. Но ощущение пристального, невидимого, физического взгляда было такимреальным, таким осязаемым, что по её спине, по рукам, по животу побежалиледяные, колючие мурашки. Её не просто подозревали. Её ПРОВЕРЯЛИ. За ней СЛЕДИЛИ.Не абстрактно, не «возможно». Конкретно. Точно. Прямо сейчас. Паранойяматериализовалась, обрела голос, цифровой след и холодную, безличную угрозу.

Сбешено стучащим, готовым вырваться наружу сердцем она схватила телефон снова,её пальцы судорожно сжали холодный корпус. Не звонить. Ни в коем случае незвонить на этот номер — это могло быть именно того, чего они ждут,подтверждение, что сообщение получено и она вовлечена. Вместо этого она,движимая животным инстинктом и остатками логики, ткнула пальцем в строку сномером, чтобы вызвать меню… но замерла. Нет. Вместо этого она с лихорадочной,нервной скоростью открыла браузер и стала гуглить цифры. Поисковая строкамигнула, выдавая результат:

«Повашему запросу ничего не найдено».

Нольрезультатов. Номер-призрак. Одноразовая, «мусорная» SIM-карта, купленная безпредъявления паспорта. Такой используют те, кому нужно навсегда остаться втени: шантажисты, детективы, наёмники, преступники. Люди из того мира, осуществовании которого она только догадывалась, мира Антона.

Дрожащими,почти не слушающимися пальцами она открыла окно нового СМС, набрала короткий,отчаянный ответ:

«Ктовы? Что вы знаете? Что ему угрожает?»

Отправила.

Наэкране почти мгновенно, будто насмехаясь, появилась одна-единственная, зловещаясерая отметка. Одна галочка. Сообщение НЕ ДОСТАВЛЕНО. Значит, номер ужене активен. Или его мгновенно заблокировали для входящих сообщений послеотправки угрозы. Это был выстрел в абсолютной темноте, и она промахнулась. Ейответили, и диалог, односторонний и ультимативный, был мгновенно и бесповоротноокончен.

Онасидела в полной, беспросветной темноте, освещенная только тусклым, мертвеннымсиним свечением экрана своего телефона, который теперь казался ей опасным,заражённым предметом. Прежний мир — тот, что был еще вчера утром, с егобархатной, выставочной тишиной галереи, шелком простыней, пахнущих только ею,предвкушением триумфа, которое казалось таким важным, даже с горьковатойгоречью от холодной половины их королевской кровати — этот мир рухнулокончательно, рассыпался в мелкий, радиоактивный прах, отравляющий всё вокруг.Он был иллюзией, картонной, позолоченной декорацией к той чужой, жестокойпьесе, которую она наивно, слепо считала своей собственной жизнью.

Осталасьтолько вот эта физическая, осязаемая, давящая темнота. Запах чужих духов«Flora», въевшийся в кожу её ладоней так глубоко, что она уже не чувствовалаего носом, но ощущала каждой клеткой, каждым нервным окончанием, как клеймо. Иком. Ледяной, тяжелый, колючий, как битое стекло, ком чистого, неразбавленного,животного страха, застрявший где-то под грудной костью, в солнечном сплетении.Он сдавливал легкие, не давая дышать полной грудью, заставляя ловить воздухкороткими, жадными, беззвучными глотками, словно она уже тонула.

Онапоняла. Поняла с обжигающей, бесповоротной, все отрицающей ясностью. Она небыла просто женой в безопасном, пусть и холодном, браке с успешным человеком.Она была заложницей. Заложницей в этой золотой, стерильной клетке пентхауса,заложницей в браке с человеком, у которого были не только любовницы, но и тени,секреты, достаточно тёмные и страшные, чтобы за ними следили неизвестные люди содноразовыми номерами, способные на угрозы. И её единственная вина,единственное «преступление», за которое ей теперь анонимно угрожали, было еёжелание узнать правду. Узнать, кто на самом деле мужчина, с которым она делилажизнь. И это желание оказалось смертельно опасным.

Ловушка,в которую она вошла добровольно семь лет назад, захлопнулась окончательно. Итеперь она была внутри. Совершенно одна. В своей собственной, прекрасной,безупречной, купленной за цену её души, смертельной жизни. Тишина вокругсгущалась, превращаясь из пустоты в активную, враждебную силу. А где-то вгороде, за этими окнами, спал или не спал человек, отправивший сообщение. Ичеловек, который был причиной всего этого. И она понимала, что сон для неёкончился навсегда. Впереди была только ночь, полная теней, и первая, труднаязадача — выжить. А потом, возможно, отомстить.

Глава 6: Ловушка в тумане. Холодная вода объятий.

Утров пентхаусе было похоже на тщательно поставленную, но бессмысленную сцену изчужого, благополучного спектакля. Солнечный свет, такой ласковый и медныйвчера, теперь резал воспаленные, не спавшие ночь глаза, безжалостно подчеркиваякаждую пылинку, парящую в стерильном воздухе, каждую невидимую трещинку вдорогом лаковом лаке мебели и в ее собственной, измочаленной душе. В девятьутра Антон вошел на кухню не как муж, возвращающийся в семью, а как генерал,вступающий на территорию штаба — с уже включенной, бесшумной, безжалостнойэффективностью.

Онвыглядел отдохнувшим, откровенно свежим, будто спал те самые десять часовглубокого, безмятежного сна, которых она была лишена. На нем был новый,безукоризненный костюм — глубокого темно-синего, почти чернильного, цвета, изтончайшей шерсти vicuña, стоившей как годовой доход среднего класса. Его лицобыло гладко выбрито до синевы, на скулах играл здоровый, спортивный румянец,серебряные виски, влажные от туалетной воды, сверкали, как оружейная сталь. Отнего исходил концентрированный, бодрящий запах цитрусового лосьона с нотамигрейпфрута и бергамота, смешанный с ароматом свежезаваренного эспрессо. Ни тенивчерашней ночи, ни мук совести, ни просто усталости.

—Улетаю в Питер, — заявил он ровным, лишенным интонации голосом, не садясь, лишьпоправляя идеально отстроенную манжету рубашки, из-под которой выглядывали тесамые матовые платиновые запонки. — Срочные дела по новому фонду.Непредвиденные осложнения. Задержусь на два дня. Возможно, три.

Онне смотрел на нее. Его взгляд, холодный и сфокусированный, скользил по экранупланшета, на котором уже бежали бесконечные столбцы цифр, графики и диаграммы.На полу у входной двери, на паркете цвета венге, стояла его элегантная дорожнаясумка Tumi из матового титанового сплава, с выдвижной ручкой. Уже собранная,готовая. Значит, решение было принято не утром, не сейчас. Еще ночью. Или дажераньше — может, в тот самый момент, когда его пальцы впивались в шелк на бедреЛики в темной нише.

Эрикасидела за столом из каррарского мрамора, сжимая в онемевших, холодных пальцахфарфоровую чашку с остывшим, горьким чаем. Она чувствовала себя невидимымпризраком в собственной кухне, бесплотным пятном на безупречном фоне. Еговзгляд наконец скользнул по ней, оценивающе, быстро, как сканер. Пробежался поеё лицу, по темным, фиолетовым кругам под глазами, по бледной, не тронутойтональным кремом или помадой коже, по сухим, слегка потрескавшимся губам. В еголедяных, серо-голубых глазах не было ни тени беспокойства, ни любопытства, нидаже раздражения. Была лишь быстрая, профессиональная, почти клиническая оценкасостояния важного, но временно вышедшего из строя актива. «Требует отдыха.Коэффициент полезного действия снижен.»