Сжигая себя

Онподошел, наклонился, и его тень упала на нее, заблокировав солнечный свет. Егогубы, сухие и теплые, пахнущие мятной пастой, коснулись ее щеки ровно в томместе, где вчера утром лежало бархатное солнечное пятно. Поцелуй был коротким,сухим, деловым. Штамп в паспорте при выезде. Отметка о присутствии, лишеннаявсякого смысла. Ни ласки, ни нежности, ни даже простого человеческого тепла.

—Отдохни, моя звезда, — произнес он, и в его бархатном, поставленном баритонепрозвучала фальшивая, отрепетированная нота псевдозаботы, которую он, вероятно,использовал и с важными, но надоевшими клиентами. — Вчерашний триумф, я вижу,тебя вымотал. Ты заслужила передышку. Побалую себя. Спи, читай, сходи в спа.Можешь даже… — он сделал легкую, снисходительную паузу, — сгонять в ту галерею,проверить, как идут продажи.

Ион повернулся, не дожидаясь ответа, чтобы уйти. Даже не спросил, что она будетделать эти долгие, пустые два дня. Не предложил, как это иногда бывало впрошлом, поехать с ним, «сменить обстановку». Он просто… освобождалпространство. Выметался, как ненужный сор, оставляя после себя только запахдорогого лосьона и ледяное чувство полного, абсолютного ничтожества.

Дверьлифта закрылась за ним с мягким, технологичным шипением. Тишина, котораявоцарилась, была уже не просто гулкой или давящей. Она была ядовитой,соучастницей. Она знала всё: и про шелковый платок с запахом «Flora», и проанонимное СМС из бездны, и про эту пустую, показную, циничную заботу. Онавидела каждую трещину в её душе и молчала, как стена.

Прошёлчас. Она сидела на том же месте, будто парализованная, превратившись в статуюиз горя и страха, когда на столе, рядом с остывшей чашкой, зазвонил,завибрировав, её телефон. На экране, ярким, живым пятном в этом мертвомпространстве, горело имя: «Лика». Сердце ёкнуло, совершило болезненныйкульбит, замерло на неопределенной ноте между дикой, иррациональной надеждой иновым, леденящим витком страха. Инстинкт кричал: «Не бери!» Но одиночество иотчаяние были сильнее.

Онавзяла трубку, поднесла к уху, не в силах вымолвить даже «алло».

—Эри, солнышко, — голос Лики лился в динамик, как тёплый, густой, сладкий мёд,заботливый, почти материнский, каким она его помнила с далёких университетскихвремён, когда они, две голодные студентки, делились одной плиткой шоколада«Алёнка» и грандиозными, наивными мечтами о будущем. — Ты жива-здорова? Явидела, как ты вчера к концу вечера вся побледнела и как призрак по залубродила. Глаза — как у загнанной ланки. С тобой-то всё в порядке, дорогая? Неприхворнула?

Эрикане могла издать ни звука. Горло сжал тугой, болезненный спазм, слезы, горячие инеожиданные, подступили к глазам. Этот голос, этот тон… он был из другого мира,из той реальности, где предательства ещё не случилось.

—Слушай, — продолжила Лика, снижая тон до доверительного, почти заговорщическогошёпота, того самого, каким они делились секретами в общежитии. — Всё этодерьмо, весь этот пафос, эти улыбки до ушей… Нам, дурочкам, нужно срочновыдохнуть. Давай смотаемся. Прямо сейчас, пока день не начался. У меня есть тасамая дача под Звенигородом, помнишь, я рассказывала? Бетонный куб в лесу,полная глушь, тишина такая, что звенит в ушах. Только сосны, снег и река.Никаких телефонов. Никаких мужиков с их вечными совещаниями. Привезу отличногобургундского, устриц, сыров. Обсудим всё, что накипело. Поплачем в две парыглаз, посмеёмся, выругаем на чём свет стоит этих козлов-мужланов. Как раньше,бывало. Помнишь наши марафоны в пижамах с вином и слезами?

Слово«раньше» повисло в воздухе между ними, звучно и соблазнительно, как спасательныйкруг, брошенный в бурное море её отчаяния. Раньше — это было до Антона, до егоденег, до его холодного величия. До галереи «L’Écho» и бриллиантов в яремнойвыемке. До этой ледяной, бесчувственной роскоши, которая душила. Раньше былопросто, трудно, но честно: две амбициозные, голодные девчонки, одна на двоихквартира-студия в Хамовниках с протекающей крышей и тонны ничем неподкрепленных иллюзий. Эрика, измученная бессонной ночью, паранойей, съедающейизнутри, и леденящим, всепоглощающим одиночеством, ухватилась за этот луч. Заэту сладкую, обволакивающую тень прошлого, где ещё могла существовать чистая,бескорыстная дружба. Где Лика была просто Ликой — колючей, странной,язвительной, но её подругой. Не соперницей. Не предательницей. Не той,чей запах пропитал платок в кармане её мужа.

—Да, — выдохнула Эрика наконец, и её собственный голос прозвучал хрипло,сломано, чужим. Слезы потекли по щекам, горячие и горькие. — Да, давай уедем.Пожалуйста. Только бы уехать. Я не могу больше здесь находиться.

—Умничка, — прошептала Лика, и в её голосе, таком мягком, возможно, мелькнулаедва уловимая, торжествующая нотка. — Собирай тёплые носки и себя, любимую.Через сорок минут буду у подъезда. Никому ни слова. Это наш маленький побег.

Связьпрервалась. Эрика сидела, держа в руке безмолвный телефон, по её лицу струилисьслезы, но внутри, сквозь онемение и страх, пробивался первый за много часовслабый, дрожащий лучик чего-то, похожего на облегчение. Она не видела, как втот же момент, в своём кабинете в галерее, Лика, с тонкой, холодной улыбкой наузких губах, стирала с телефона историю последнего звонка. И как на еёзапястье, поверх золотого браслета с бриллиантом, лежала тонкая, едва заметнаяцарапина — след от мужских часов с острым краем. Часов Антона. Побег, которыйпредлагала Лика, вёл не в тихий лес под Звенигородом. Он вёл в самое сердцеловушки, расставленной туманом прошлого и холодной водой мнимой дружбы. НоЭрика, ослеплённая болью и тоской по тому «раньше», уже спешила собирать тёплыеноски, не подозревая, что первый шаг к пропасти она делает сама, пособственной, отчаянной воле.

PorscheCayenne Turbo S цвета мокрого асфальта был таким же безупречным, холодным ибездушным, как его хозяйка. Эрика устроилась на пассажирском сиденье изперфорированной кожи «Merino» черного цвета, ощущая её дорогой, но ледянойхолод даже через толстые джинсы и шерстяной свитер. Салон был стерильным, пахлоновым автомобилем, кожей и легким, но стойким ароматом духов Лики — темисамыми, пудрово-сладкими «Flora», которые теперь вызывали у Эрики рефлекторныйспазм в горле.

Ликаодним плавным движением завела мотор. Звук был не просто рычанием — это былнизкий, басовитый, хищный гул восьмицилиндрового сердца, который отдавалсявибрацией в креслах, в полу, в костях. Она тронулась с места резко, спробуксовкой, и включила музыку — не фоновую, не джаз, а агрессивный, давящий,бескомпромиссный техно-бит, который заполнил акустически идеальный салон,вытесняя саму возможность разговора, мысли, воспоминаний. Барабаны бились ввисках синкопированными ударами, синтезаторы визжали, как сигналы тревоги ваду, басовая линия давила на грудную клетку, заставляя сердце сбиваться сритма.

ИЛика говорила. Без остановки, перекрикивая музыку, но не повышая голоса — еёслова были отточены, как лезвия, и прорезали шум. Она говорила о работе, оновых, «очень перспективных» инвесторах из Азии, которые «сами вышли на неё,минуя Антона», о смелых проектах, которые «можно было бы провести жёстче, безтвоих, Эри, излишних сантиментов».

—Ты, конечно, непревзойдённый эстет, золотце, — бросила она, ловко и опасноперестраиваясь между фур, не глядя в слепую зону. — Твой вкус — это эталон. Ноиногда… иногда ты витаешь в облаках. Инвесторам нужны не тени падающих ангелов,а конкретные цифры. Рентабельность. Медийный резонанс. Ты создаёшь поэзию. Абольшой бизнес, на котором всё держится, — это голая, жестокая, мужская проза.И её пишут другими чернилами.

Каждаяфраза была тонким, ядовитым уколом. Каждое «конечно» звучало как уничижительнаяпохвала, за которой скрывалось презрение. Эрика молчала, сжавшись в комок,глядя в боковое окно, но не видя пейзажа. Внутри всё кричало от стыда, боли инарастающей, животной тревоги.